Богомолец

      Ничья выбесила всех. С каким удовольствием я наблюдал за реакцией тех, кто поставил на британца. Их было подавляющее большинство. Поэтому, когда посыпались «монокли» снобизма, я почти физически слышал звон разбивающихся стекляшек и последующий скрежет раздавливаемого ногами стекла. А может, это был банальный скрип зубов за знаменитыми жёсткими верхними губами господ англичан, но… Это было чертовски смешно — их реакция и злость. Наш клуб, как я и думал, никто не принимал всерьёз: у меня было слишком мало боёв с противниками уровня Милтона. А по правде — ни одного. Я же рассчитал каждый удар в финальном раунде и последний стал просто вишенкой на торте. Приложи я чуть больше агрессии, был бы нокдаун. И Стенли это понял по моему взгляду, но он никогда не узнает причину. Ему я просто показал, как близко от золотого Олимпа до поражения, которого не прогнозировали даже самые опытные аналитики. Судьи закрыли глаза на мои выкрутасы и подтвердили ничью. Одна лишь Корина понимала, кому на самом деле посвящена эта «равная» битва — пусть и дальше бесится, я не нанимался ублажать бешеных паучих.       Шефнер едва не лопнул от гордости, сгребая меня в отеческие объятия — в его глазах я превзошел самого себя. Милтона приветствовали гробовым молчанием, будто хоронили, отчего лично мне стало не по себе. От него ждали только победу, Стенли не имел права на проигрыш. Я слышал, как противно гудел и леденел воздух над шершнями. Никто из британцев не собирался анализировать ничью, всех волновал престиж победоносного клуба, который пошатнул Стенли.       Набросив на плечи халат, я шагаю в тёплый вечер. Кто бы меня пытался остановить, да и куда я денусь?       Усадьба держит надёжнее любого надзора: мама непонятно где, у Шаталовой в «гостях» числятся Славка, отец и Шефнер… Хотя у этих троих продолжать находиться здесь причина похожа — я. Хочется одного — добежать до реки и искупаться в ней, чтобы бегущая вода унесла все мысли и события сегодняшнего дня. В целом он был насыщен: наши пацаны отработали на совесть — каждый по-своему. Я тоже не слажал, отстоял особый бой с противником, чьи сила и способности впервые позволили мне боксировать на полную, и при этом не обмануть ни зрителей, ни соперника, ни себя. Я вышел на новый уровень не потому, что Шаталовой понравился цвет моих наглых глаз, а потому что долго и упрямо работал над собой в спорте. Все мои предыдущие бои, где помимо грамотного бокса должно было сдерживать свою сущность, стали залогом того, что сегодня я сумел провести правильную комбинацию против Милтона. Если бы вокруг не было зрителей-людей, бой имел бы другой исход — я бы себя отпустил и не щадил самолюбие и честь противника, но контролировать своё противодействие и весь бой — непередаваемое чувство! А шершням было плевать, что могло вскрыться, как нарыв. Я не считал правильным бравировать своей силой и реакцией и сделал всё, чтобы нивелировать по максималке демонстрацию сверхчеловеческих способностей. Я видел уважение в глазах отца и чувствовал ощутимую волну тепла от Славки. От Шаталовой понимания не ждал — она в очередной раз убедилась, что я такой, какой есть: упрямый осёл, путающий ей карты — далеко не святой и с хрена бы правильный, но понимающий хрупкость и равновесие мира. Пусть сто бульдогов на меня спустят, но я не оступлюсь: мир создан для жизни многих видов, возможно, мы и половины не знаем, кто делит с нами территорию Земли.       Зубами сдëргиваю перчатки, сбрасываю халат и поношенные боксëрки, пару-тройку минут резко разматываю кистевые бинты, отмечая, что липучки уже ни к черту… но река принимает в объятия и таким — взвинченным, острым, перегретым адреналином. Я сначала плыву против течения, захлебываясь и рыча, потом раза два переплываю речку туда и обратно… Словно кисельный берег напротив слаще… Потом сажусь на берегу с гудящими мышцами и наконец-то пустой головой. В бою с рекой я израсходовал ошмётки темноты: досаду, злость, тревогу — и неожиданно устал. Это оказывается очень приятным живым чувством. Удовлетворением от прошедшего дня. Ожидаемо не подлетает ни одного комара, отчего вдруг широко улыбаюсь — ибо не фиг! Ибо занят… Не контролируемо растираю ожившее-занывшее в груди, до боли вдыхаю, до стона выдыхаю. Теперь можно и возвращаться.       Усадьба гудит уже на подходе, как рой, и отсвечивает очередной вечеринкой. Шаталова отпаивает мрачных британцев шотландским виски и имбирным пивом, хотя уверен, будь Пахина воля, везде плескали бы ядрёный бернгардовский самогон и «Балтику 9». Проходя мимо спортзала, слышу там движуху и заглядываю: около боксёрского мешка танцует Сумая. Увидеть женщину в нихабе, тонком чёрном комбезе и в снарядных перчатках лично для меня оказывается не дико. Зная, кем является гостья Шаталовой, я невольно любуюсь убойно-женственной силой.       Но что-то сразу настораживает. Нет, даже не сила тонких рук, выбивающих звонкий хлопок из мешка, возвращающийся потрескивающим звуком изнутри. Снаряд… почти не двигается, так бывает, когда мощная энергия приходит в одну точку, удерживает на месте, а потом разрывает внутренности… мешка. Прекрасная фурия умело подключает ноги. Буквально через пять минут наблюдений меня выхолаживает: Сумая повторила все мои финты, словно по кальке срисовала. И этот молниеносный сокрушительный удар по мешку был… мой.       Она оборачивается, сверкнув глазами. Такой взгляд я встречал, когда гениальный тренер был одновременно великим бойцом.       — Ты… — она скрипит зубами, — намного слабее моего сына. Знай Сахиб такой приём, он бы тут же свалил с ног чванливого золотого Тельца!       Её ломаный русский был бы забавен, как у необрусевшей ещё узбечки на рынке, если бы я не видел точной и отшлифованной копии своего удара.       — Спорим, ты бы хотела, чтобы я оказался твоим сыном? Учились бы друг у друга, — спокойно цежу я, привалившись к дверному косяку. — Я мог сбить с ног, мог оглушить, но… Не в этом философия боя.       Она луком изгибает точëную бровь. Очевидно, я стал вызывать жгучий, как яд, интерес.       — Ничто не истинно, всё дозволено! — Сумая скалится под защитой нихаба, наверняка проверяет мои познания. Хорошая всё же штука, этот наголовник, удобная. Все эмоции остаются при тебе, если не выдадут глаза.       — Не, это слишком пафосно, госпожа. Надо попроще. Хочешь побеждать других, сначала победи все свои слабости.       — Так говорят простолюдины!       — А я кто? Шейх или королевич? Я вожу на цепи ярость, а не гепарда.       — Ярость? Что ты знаешь о ярости, обитатель садов? — Сумая взвивается и ударяет ножкой по мешку — вот тут он и заметался из стороны в сторону.       — И в садах, и в пустыне ярость одинаково губительна.       — Мне не предлагали выбор…       — Но ты его сделала! Взяла оружие, а не край стремени его коня или ключ от его спальни.       Глаза арабки становятся ярче звёзд.       — Все ключи забрала! — самодовольно говорит Сумая. — Запомни, «не мой» сын! С Сахибом не смей сдерживать ярость, иначе позор твой будет велик.       — В бою позорно только бесчестие. Я готов нарабатывать опыт и учиться, и, конечно, проигрывать достойным. А ещё — я никому не должен, в отличие от тебя и твоего сына.       О том, что они гораздо более несвободны в свите скорпиона, чем я в паутине Шаталовой, язвить вслух не хочу — у меня нет задачи злить Сумаю или причинить боль, к тому же усталость берёт своё, да и хватит с меня на сегодня битв.       Больше мне говорить не хочется. Сумая снова начинает наказывать мешок за всех тех, кто платил ей, любил и ненавидел. Я делаю неутешительные выводы — к следующему противнику я совсем не готов. Если бычий темперамент американца с кувалдами-кулаками просчитать было несложно, то Сахиб остаётся лишь миражом.       — Он не допустит ничьей! — Сумая бросает слова в спину, как дротики.       — В противостоянии на результат влияют оба бойца! — Появлению невысокого жилистого Шефнера я очень радуюсь. Шеф наскоро кроит строгую гримасу и хлопает меня по плечу. — Филатов, помним про режим? Душ и спать! Все гульки не перегуляешь. Стоит только отвернуться, пацаны всегда найдут бабу. А вас, дамочка, попрошу не кусаться. Боевого задора у Фила хватит и без подначек. Я тоже по-простому, так что извиняюсь.       Но арабка едва заметно кланяется Шефнеру.       — Спасибо, мастер, за этого богомола.       — Обращайтесь! — краснея, взрослый мужик выталкивает меня из зала.       В своей комнате включаю кондиционер на такую бодрящую температуру, что волоски дыбом встают по всему телу. Меня истомила духота, но было ещё ощущение, почти уверенность, что незримо подбирается то бесконтрольное желание оборота, с которым справится только полная изоляция. Поэтому дверь запираю изнутри на щеколду. Моей усталости хватило на один короткий диалог с врагом. Я снова перевозбуждëн, но мыслю предельно ясно: бомбануть может в любое время и где угодно — и прямо на ринге на камеру в том числе.       — Блин блинский… Шаталова совсем страх потеряла, если допуская мой оборот, переназначала проведение боя! — мысли возвращаются на старые круги, разгоняясь под новыми углами. А я начинаю яростно ворочаться в постели, словно мне насыпали туда адски колючих крошек. Успокоения не приносит догадка, что, скорее всего, не только я испытываю этот жар… От Автора       Кальян внезапно становится невкусен. Хотя Джибейд забивал в него исключительно привезённый с собой облегчённый табак с небольшим количеством высушенных по особой технологии виноградных листьев… И немного мяты, чтобы дым казался прохладным. Бывших наркоманов не бывает, свою зависимость Джибейд заменяил другими слабостями. А потом решил их коллекционировать. Как опытный парфюмер составляет композицию из ароматов для создания лучших духов, раис собирает своё окружение. Телохранитель, лучший боец, брадобрей, личный стоматолог и терапевт… Каирский чёрный скорпион нежится в своих слабостях и бережёт этот покой. Слабости обнажают Джибейда до костей. Он может позволить себе потакать этим прихотям. Набор запахов, звуков, вкусов, уютностей и обязательно опасностей. Ведь когда рядом нет ощущения укола… жизнь опресневает. Свои слабости раис хранит, как великую тайну, приковывая к себе. Это и его цепи. Часто по ночам, Джибейд просыпается от их звона, натягивает цепи, наматывает на кулак, проверяет длину и крепость. Все его слабости служат ему по контракту. Условия почти односторонние: либо его, либо ничьи. Сумая нашла в служении много плюсов, ибо была мудра и опытна, Сахиб оказался маньяком почище самого раиса, личным врачам и цирюльнику было достаточно хорошей оплаты и состоять при дворе, а вот Слави́к… Есть среди маленьких слабостей такие, что напарываешься на них навсегда. Джибейд не знал, когда и как именно это случится с ним, но всё равно был не готов. Он увидел у насекомого огромные человеческие глаза, полные света, силы и сострадания. И захотел в них отражаться, как в святой воде. Раньше силу давал дед… Раис слушал его низкий голос, очищался и усмирял страсти внутри. Словно слушал колокол в далёкой стране… Голос Славы звучит так же, его рука может остановить, глаза умеют успокоить. Умиротворить. Дать мимолётное ощущение покоя. А больше и не нужно! Но сейчас Слави́к далёк, хотя и сидит на расстоянии вдоха. Джибейд пока контракт не предлагает, лишь наблюдает. Ему нужна абсолютная принадлежность при полной самоотдаче. Осторожно суля юноше интересное: поездки по миру, самосовершенствование и дополнительное образование — Джибейд не торопится впиваться в жертву. Слава печален, но при этом спокоен. И не боится скорпиона, даже на животном уровне, словно… не боится самой смерти.       Было смешно, как добивалась расположения раиса Кора. Девчонка не умела подчиняться и молчать, но упорно лезла в окружение восточного мужчины, не готовясь к ролям во втором составе и глухому нихабу, торгующая самоуверенностью в своих мини-юбках и алой помаде. Кукла. Кукла колдуна. Можно было играть, смотреть под юбку, переодевать, менять ей ухажёров… делать её ручками уйму грязных дел… Женщины бывают в своей похоти и прекрасны, и отвратительны. Сумая умела распускать себя красиво, а Корина превращалась в дешёвку. Обе не единожды убивали, но Сумая шла по пути воина, а Кора в своём маниакальном желании убивать не умела себя ограничить. Связываться с такой женщиной сильнее было рискованно и уж совсем безрассудно — давать пропуск в ближний круг. Слава — другое дело.       Раис плеснул себе лимонада. В графине звякают крупные льдинки.       Парень на софе, встрепенувшись, поднимает тяжёлую голову.       — Разбудил? — гибкий смуглый хищник садится рядом. — Тебе не жарко?       На раисе лишь тонкие шаровары на завязках и влажное полотенце на плечах — кондиционеры уже не справляются со зноем. Слава растирает лицо.       — Как я тут уснул…? — шепчет он растерянно, пряча в ладонь зевок. — Прошу прощения, пойду в свою комнату…       — Лежи! — Джибейд склоняется, гладит светлое лицо, убирает шелковистую пепельную прядь волос со щеки, отражается в серых глазах. — Я тебя не отпускаю, Слави́к. — Рука мужчины чуть сжимает горло парня под кадыком.       — Тихонько дыши и слушай. Нам пора поговорить о том, что будет, а чего не будет после этих соревнований.       Слава неожиданно резко садится.       — Я вижу, кем занято твоё сердце. И восхищён твоей разумностью не насыщать запах Фила на своей коже сильнее, чем он есть. Я терпелив, но это не вечно.       — Зачем я вам, раис?       — Какой ты смелый, Слави́к. — Сухощавый Джибейд чуть ниже длинного стройного парня, но сейчас, нависая над ним, наступая коленом так близко от паха, араб кажется великаном. — Я не из вежливости лишь спросил про жару… Жарко всем… И тебе… И мне… Вот когда все потеют одинаково: и человечики, и букашки. И ещё во время секса.       Слава сглотнул. Джибейд с наслаждением чувствует движения комка по горлу и резко накрывает губы парня. Расширенные зрачки застывают безжизненным гематитом.       — Вы давно могли приказать мне… — глухо произносит Слава, когда рот освобождается от крепкого поцелуя со вкусом табака и мяты. — Для чего я так нужен вам?       Джибейд убирает руку с шеи Славы и садится, широко расставив ноги. Было нетрудно заметить эрекцию, приподнявшую ткань лёгких штанов.       — Оборотись и укуси меня! — тихо требует раис. — Опьяней от моей крови, мальчик.       — Когда настанет время моих условий? — Слава встаёт с софы, понимая, что отказаться сейчас нельзя, а контракт всё ещё не составлен. Араб любовался, как комарик на глазах становится скорпионом. Ничего… Это уникальное создание вот-вот примет порцию его крови… И крепче связи не будет. Ведь каждый следующий партнёр вымещает все следы предыдущих.       — Когда я сочту нужным, Слави́к.       Парень расстёгивает манжеты рубашки и штаны. Наблюдать за медлительностью движений бледных артистичных рук изнывающе невыносимо… Джибейд хищно облизывает губы. Слабость! Все части своей слабости раис хранит как зеницу ока. Он манит Славу пальцем. Тот выныривает из лёгкой оторопи. Есть то, к чему этот комарик рядом с хищниками всегда готов. Вшух!.. И легчайшее существо выбирается из упавшего на пол вороха одежды. Наблюдая, как изящное насекомое выбирает место, куда сесть, Джибейд указывает на грудь, сползая по креслу ниже и запуская руку в штаны. Так неистово и сладко он не дрочил давно. Укус тонок и ощутим, как прикосновение иглы у соска… Три движения рукой, низкий стон, и Джибейд пачкает свои пальцы семенем, пока комар пьёт его кровь… Физическое удовольствие смешивается с наваждением. Раис видит и осязает губы Славика на своём члене, и по ощущениям это более глубоко, чем наяву засадить мальчишке в горло. Мужчина закидывается, добираясь в приходе до самых дальних небес наслаждения, где такой недоступный ему свет ярко сверкает под веками и тут же гаснет.       Приходит в себя Джибейд, словно выныривает из воды. Над ним стоит голый Слава, чуть вздрагивая и касаясь пальцами своих губ. Через него, прошивая насквозь, словно сочится свет от двух бра на стене. Раис опять манит, но парень отслоняется от руки и идёт к своей одежде. Во рту слегка горчит, а внутри — тлеет.       Славку ожидаемо мутит. Кровь всегда несёт гигабайты информации и переварить такое непросто, если не желать. А всё нутро Комарова отторгает такую опасную кровь. Он еле сдерживается, чтобы не стошнило прямо у ног Чёрного скорпиона. Было бы то смертельным оскорблением, или Джибейд попытался бы его понять, Славик раздумывать не хотел. Он видит лимонад в запотевшей бутылке и вдруг замирает. Его обнимают сзади, едва позволив надеть штаны.       — Сейчас скажу важное, Комарик. Контракт подписан кровью, и она в тебе. Часть меня в тебе. Чтобы чуть смягчить эту боль в твоём теле, разрешаю одно желание, которое смогу тебе простить.       — Отложу своё желание… — Слава, теряя силы, повисает в неожиданно сильных руках. Джибейд относит добычу на свою кровать. Софа теперь будет ждать новую слабость. На этой уже звенит цепь.       Славку складывает в эмбрион и начинает знобить. Джибейд принимает это за начало бесконтрольной ломки от оборота. Лежит рядом, обнимает, гладит хозяйской рукой, не понимая, что ласка тëркой снимает кожу с плоти. Слава теперь не мог избавиться от вкуса Джибейда и отрешиться от его присутствия. С Филом было не так. Фил наполнил сладостью и теплом до краёв, дал сил и уверенности. Кровь скорпиона влилась ядом в жилы, обожгла и отравила. Раис целует в плечо и набрасавет покрывало.       — Становиться моим — всегда боль. Но потом ты осознаешь, что приобрёл больше, чем потерял.       — У меня всё ещё есть желание… — отстукивает зубами Славка и отключается — сильнее подсадить на себя раиса он уже не мог. Джибейд хмурится и вжимается в него всем телом, вдыхая лёгкий цветочный запах.       В комнату бесшумно заглядывает Сумая — её право и обязанность телохранителя. Она окидывает взглядом Славу в коконе сатинового покрывала и притихшего Скорпиона, сжавшего парня в объятиях.       — Ты убил его? — спрашивает женщина.       — Нет. Он спит, — раис блестит зубами. — А ты убьёшь того, кто увидит сегодня твой танец?       — Посмотрим, господин мой. Сумая редко ошибается в настоящих разбойниках, — она обворожительно улыбается и подкалывает край платка.       Сумая себя не узнавала. Побродив по саду, источая призывный запах Женщины, и дождавшись лишь недостойных, она понимает, что в шатёр тысяча и одной ночи настоящий разбойник добровольно не пойдёт. Близость полной Луны горячит кровь, но не настолько, чтобы она ослабела перед мужчиной. Давно ей так не хотелось в объятия.       Комнату избранного Сумая находит по запаху и размеренному биению сердца. Мужчина ничего не опасается, никуда не торопится и всё в своей жизни контролирует. Пахнет просто: слегка потом, немного зноем прошедшего дня, вкусным лёгким ужином и… тривиальной пеной для бритья. Она толкает ожидаемо незапертую дверь и улыбается, словно на пороге долго ожидавшего её дома. Мужчина в белой майке и сатиновых трусах с классическим принтом бреется у раковины. Опасная, видавшая виды бритва с костяной рукоятью, скользящая по коже шеи и подбородка, приковывает взгляд.       — Заходи, Лала. Необязательно ждать приглашения, когда уже пришла, — он улыбается, откладывает бритву и, сильно наклонившись, бросает пригоршнями воду в лицо. Она скользит в уютную теплоту этого уголка, запирая дверь за спиной на щеколду.       Внутри комнаты персонала минимум мебели: кровать, стол, два стула, тумба с чайником и гостиничным мини-холодильником, небольшой узкий шкаф и раковина. Такое Сумая видела в десятках усадеб и домов побогаче. На столе стоит белая салатница с фруктами и ведёрко с бутылкой шампанского в подтаявших кубиках льда. Сумая невольно улыбается: так бесхитростно и просто никто не воровал её беззащитные смешинки. Лука прослеживает её взгляд и тоже улыбается:       — Нет, ну а что? Дам нужно угощать, а рахат-лукум в сельпо не завезли. Вот спас немного фруктов с барского стола и отжал на вынос бутылочку шипучки в честь знойного вечера. Разве «нет»? — он хлопает густыми ресницами. — Обычный ритуал… на удачу. Что не так-то?       — Бокалов нет.       Она влипает в него всем телом так сильно, что ощущение струящейся ткани тончайшей абайи и его нижнего белья исчезает. Лука обнимает.       — Ты назвал меня Лалой…       — А ты мне обещала танец.       Сумая немного теряется, вспыхивает, но он не даёт ей вести.       — Я спросил сегодня у менялы,       Что даёт за полтумана по рублю,       Как сказать мне для прекрасной Лалы       По-персидски нежное «люблю»?       Лука сменяет положение рук на её теле — приобнимает ловчее и неожиданно ведёт женщину в лёгком вальсе. Сумая ахает и подчиняется, впервые сбившись в танце дыханием и мыслями.       — Я спросил сегодня у менялы,       Легче ветра, тише Ванских струй,       Как назвать мне для прекрасной Лалы       Слово ласковое «поцелуй»?       Он чуть приподнимает её за талию и кружит, насколько позволяет маленькая комната. Рука мужчины жжёт кожу. Вторая — мягко держит пальцы и ласкает тонкое запястье.       — И ещё спросил я у менялы,       В сердце робость глубже притая,       Как сказать мне для прекрасной Лалы,       Как сказать ей, что она «моя»?       Лука останавливается, пристально заглянув в тёмные глаза, где бархатная ночь манит шёлком и белым мускусом. Сумая уже поняла, что он не разбойник, а охотник, такой же опытный, как и она сама.       — Дальше… — шепчут губы под платком.       — И ответил мне меняла кратко:       О любви в словах не говорят,       О любви вздыхают лишь украдкой,       Да глаза, как яхонты, горят.       Она поднимает лёгкие руки, обвивая шею того, чьего имени уже мало… От низкого, вяжущего по рукам и ногам голоса под широкие рукава абайи по коже бегут токи, по грудям до пупка и ниже… сильнее увлажняя лоно.       — Поцелуй… — он запинается, дрогнув ноздрями, и жадно сглатывает, — названья не имеет,       Поцелуй — не надпись на гробах.       Красной розой поцелуи веют,       Лепестками тая на губах.       Он трётся носом о щëку и нос Сумаи, наклоняясь низко и опаливая дыханием дракона, добавляя в любование первобытное, звериное и трепетное.       — Ещё… — ей нужен последний залп…       — От любви не требуют поруки,       С нею знают радость и беду.       «Ты — моя» сказать лишь могут руки,       Что срывали чёрную чадру.       И просто срывает платок! С рыком, чуть дëрнув за прядку волос. Сумая отвечает стоном, уронив и меч, и хлыст, позабыв, что сначала дарит танец, а потом лишь позволяет изнывающему самцу коснуться края рукава.       — Шайтан! Кто дал тебе право… — губы женщины приоткрываются, ища воздух, но тут же попадают в такой тесный и жадный плен, что Сумая забывает все приёмы ближнего боя. — Я убью тебя! Завтра…       — Если меня завтра не уволят! — он едва касается завязки абайи и проводит тяжёлыми руками по плечам. Ослеплённый наготой и сиянием шоколадной кожи замирает. — Да мне уже всё равно… Такая прекрасная… Ла-ла…       — Я — Сумая! Мне не надо чужих имён и стихов!       Он одной рукой сдёргивает майку, махнув ею, как белым флагом.       — Сердись потише, тигрица, а стонать можно громко…       — Шайтан! — руки сами тянутся к его трусам с нетерпением и просроченной гордостью.       На узкой кровати для сплетённых тел хватает места. Чтобы станцевать лучший из своих танцев, нужно найти равносильного партнёра, с которым нестрашно закрыть глаза и обнажить душу. Мужчина брал всем: хриплым голосом, силой, глубоким дыханием, руками, глазами, членом… знал, когда ускориться, а когда не спеша и мощно входить до упора, до ливня… когда прикрыть ей рот поцелуем, когда убежать губами от большого тёмного соска к плоти понежнее… наполняя Сумаю собой до краёв. Так и впадали в краткий сон друг в друге, так и просыпались. Она, пряча смех в подушку, подглядывала, как Лука потихоньку вставал, как бы незаметно совершая ритуал снятия презерватива, мыл руки, а потом тащил ей в ладонях виноград. Его руки пахли травяным мылом, Сумае чудились полынь и лесной мох. Где-то рядом с ним ей так свободно бежалось, летелось, сквозь границы дозволенного мусульманке.       Вино даже не открыли. Пили воду из бутылки, отбирая друг у друга, проливая и шлëпая по рукам, зная, что однажды эта ночь закончится навсегда, но сейчас они владеют вечностью.       Выпитая до дна, Сумая заползает на мужчину. Он целует в макушку и блаженно раскидывает ноги.       — Скоро рассвет, — буркает Лука. — Даже не знаю, стоит ли вообще засыпать…       — Два часа у тебя есть. Я поохраняю… — Сумая проводит пальцами по большому тёмному рту, блаженно приподнимаясь и опускаясь от дыхания широкой груди, слушая нарастающее сопение. — Как же быстро уснул… Рассвет. Рождённый на рассвете, — Сумая истомлённо прикрывает глаза. — А меня принимали на закате… Вот и встретились. Думал сдёрнуть платок, а сам обнажил меня до костей… глубже…       Лука усмехается, словно понимает, что она имеет в виду, а если и понимает, Сумая не боится. На мгновение хочется оборотиться и замереть на тёплой золотистой коже… чтобы мужчина понял все её мотивы и страхи, но сил не хватает…       Лука гладит плечо уснувшей женщины.       — Гад этот твой раис и феодал. На его бы надменную морду — платок, — ворчит он, укладываясь поудобнее. Потом резко смотрит на дверь — охранять он и сам умеет, похлеще некоторых.       Паха перебрал. Он даже не подумал остановиться накидываться: заколебался бродить по усадьбе, дыша в следы Паучихи, и в каждой харе выискивать предателя и врага. Раздражало даже собственное тщательно выбритое отражение. Костюм бодигарда снял, как неприживающуюся кожу. Кого он обманывал? Конечно, не священный навозник, но и не вошь! Носятся с этим виски — пойло! Ну и срать, что дорогое — привкус оставляет желать лучшего: медикаментоз, креозот, кирзовые сапоги и битые яблоки… Сложно композиционное напоминание, что импортный самогон для россейского Жука шибко сложен для процесса достижения дзена. Не та это «живая вода»! Поэтому Паха откладывает критический анализ и достаёт свои припасённые «антибиотики» от местных производителей. Знатная ореховка сначала «не берёт», а потом резко ударяет по мозгам и вкупе с раскуренным косяком вышибает из мозгов остатки зауми. Абрамов расслабляется, кусается с Шаталовой, послав её на все хрены по очереди… чуть не даёт в морду одному из американских менеджеров, чисто рыжих терпеть не может, и заглядывает под юбку старому арабу-букмекеру, чтобы проверить, а есть ли трусы, или кругом храбрые сердца.       Корина выгоняет с тусовки, пообещав сожрать — смешная. У неё свои причины беситься: английские шершни продули и свалили по-английски, не прощаясь, проявив такое неуважение, что даже у Джибейда играли желваки. Сэр Кроуби процедил что-то сколопендре Блоссому и скрылся в «гелике». Корина удостоилась высокомерного кивка, после чего она готова была вцепиться в этого ржавого сноба. Раис погладил по обнажённой спине, успокаивая, как собачку. Шаталова отдëрнулась и пошла к гостям и журналистам. Конечно, потихоньку разъезжались все, но рассыпая комплименты Хозяйке Усадьбы за неслыханную организацию и вклад в спорт. Корина дала одному из ведущих спортивных тв-каналов специальное интервью, в котором обмолвилась о благотворительной акции трём детским домам области, в которых планировала спонсировать строительство спортзалов и детских площадок для физического развития детей.       В изгнании Павел отрывается не в одиночку: удивительно, но на запах неизведанного подманилось много насекомышей. В Абрамове чувствуются сила и авторитет на этом клочке обустроенной земли. Пахе нравится, как на него смотрят слабые. Заискивание и интерес пробуждают вседозволенность. Морально затраханный переводчик незаметно напивается в хлам и отваливается как сытая пиявка. Дальше говорят на «правильном» уважительном языке пьяных.       Скуривая остатки косяка, Паха наседает на Хамзу — проигравшего человеку арабского боксёра:       — Вот скажи мне, блоха. Ты же… блоха? Эй, переводчик! — Абрамов почти на руках притаскивает молоденького аспиранта-полиглота, хлопает по щеке. Тот икает и моргает, и просит минералки.       — Я тебе скважину пробурю, ты только переведи этой… этому…       Парень начинает по-английски, причём виртуозно вклинивая японский и выдержки из медицинской латыни. Паха его трясёт, возвращая мозги по местам. Араб закатывается, держась за живот.       — Ас-сайед Павель спрашивает, Хамза говорит-ик! — наконец бормочет переводчик, установив контакт и получив от Пахи бутылочку «Ессентуков», пускает слезу. Полиглот, конечно, покорно переводит, периодически подвисая и ни хрена не понимая, но большеголовый мужик выглядит в пьяном угаре, как Жук-пришелец.       — Блоха! Тут такое дело… По Усадьбе шляется один ус-с-сатый мерзавец. Сука он, а не кот! Блоха? Найди мне кота, а?! Такого… полосатого наглого… с хуе… стом…       — Ас-сайед так шутит! — Хамза втягивает сладковатый дым дури и веселится, гоняя чёртиков. — Все коты с хвостами!       — Ты не видел… хвост у этой твари. Он трубой! А ещё… знаешь что? Только это секрет: это — не кот, это… козёл!!! — Паха приобнимает Хамзу, едва не вжимая в себя, второй рукой он держит за шею переводчика, который уже плывёт, пытаясь разобраться в потоке трудноусваиваемой информации. Наконец, парень выбирает меньшее из всех зол, когда не срабатывает сурдоперевод, а затем хинди, а потому — обморок, ибо вместо двух угорающих рядом людей увидел огромного головастого жука и блоху, немногим меньшего размера, но натурально перебирающую лапками.       — Нормального человеческого кота пнёшь — он л-летит, а этот?! — Паха толкает переводчика.       — Самолёт, дельтаплан, летучая… — ик! — мышь…       — Да не об этом! Испугается зверь — щемиться от тебя будет! А этот крокодил?! Повернулся и ногу мне порезал! — Паха закатывает треники, где ещё не поджили добротные рубцы от когтей. — Найди мне этого ублюдка, Блоха? Вот чувствую, что лазит мразь по Усадьбе и метит! Он знает, куда Лариска пропала!       Абрамова ведёт. Хамза даёт пять.       — Вот ты, блоха, мужи-ик! И прыгаешь хорошо… Это Филька тебя подрезал своим свистом… А так бы ты человечка уработал! — смешливый араб хмурится, а потом что-то произносит.       Паха тряхнул переводчика:       — Соберись, тряпка! Я ж ни черта не понимаю!       — Ик… Он цитирует Хаяму…       — Нахуй яму цементировать?! Мне кота найти надо!       — Э…т-т-то великий персидский поэт и фи-ф-ф-фи…ло…       — Филонишь ты! — психует Паха и отталкивает пацана. — Спроси главное: он найдёт собаку кота?       Переводчик, уже едва шевеля языком, задаёт вопрос арабу. Хамза хитро прищуривается и кивает, ему и самому уже интересно, что за диковинный зверь перешёл дорогу Жучаре.