Богомолец

      Растолкали меня через час. Хоть и летняя жара, но лежать на сырой землице Приневской низменности — это не на белом анапском песке у тёплого моря нежиться. Осторожно ощупываю рёбра и конечности. Боли не чувствую, мышцы душевно ноют от недавних нагрузок, и тело, кажется, потяжелело килограмм на десять. Шефнер смотрит на меня странновато, будто силится вспомнить после долгой разлуки, но это объяснимо: мои способности стали выше его понимания. Надо всё принять и переварить, причём последовательности не предполагается — одновременный замут разных процессов. Я понимаю, как Денисовичу сейчас несладко — его душевные муки с лихвой перекрывают мои физические, что отвлекает, и не стану скрывать, немного забавляет. Без злорадства, но гиперсеръёзное лицо шефа сейчас рассмешило. Улыбка больше походит на гримасу, что к лучшему. Меня поднимают под белые крылá и ведут в паучье логово. На подходе уже шагаю сам и вполне бодро. Из усадьбы по окрестностям несётся энергичная музыка, не удивлюсь, если среди гостей затесалась какая-нибудь новомодная звездень нашего пошива. У ворот встречает свирепеющий Паха:       — Ну и где вас носило, спортсмены хреновы?! Бой вот-вот начнётся.       — А я тут причём? Мой бой не сегодня, а смотреть на проплаченное месилово особого желания нет, — мрачно отвечаю я за всех. — Сейчас переоденемся в парадное и прибудем на усиление массовки — мигни два раза, если понял.       — Складно пиздишь для того, кто выглядит, будто его ротой отъебали. — Абрамов в выражениях не стесняется, к этому Влад и Шефнер тоже привыкли. — Святой отец со своей тëлкой расстарались?       — Разведка хлеб недаром ест… — я хмыкаю: какая тут конспирация, когда под каждым листиком может затаиться шпион.       — А ты как думал, Богомол? — Паха криво ухмыляется. — Кстати, богомолец твой, похоже, сдулся и принял хорошее коммерческое предложение.       — Слава — свободный Комар. — Ещё вчера меня бы выморозило от этих слов. Я бы внутренне заорал: «Не верю, козлина, Славка не мог!» Но сейчас сознание просто перелистнуло информацию, едва обработав. На лице Пахи красноречиво подвисает недоумение. Я же решил, что Слава сделал выбор!       В следующую минуту, как по сценарию в дешёвом мыле, мимо проплывает раис со свитой. Щекотнув ноздри, приятно пахнýло душистым перцем и лемонграссом. Мужчины в белом, Сумая в роскошном чёрном — сама респектабельность и стиль. Слава странно сливается с общей белизной, почти растворяется. Мы даже не соприкасаемся взглядами. Мама часто говорила про синдром «трёх медведей»: вроде ничего не изменилось, но ощущение, что в дом заходили чужие и трогали все вещи, заражая своей энергией. Слава, бледнее обычного, и следует за Джибейдом как тень. И глаза его пустые и равнодушные, как у Сахиба.       — Хорош! — Абрамов не унимается и продолжает подкармливать огонь. — И не скажешь, что крово…соска! — он пошло толкает языком в щеку. — Трах, и принят в стаю Скорпиона.       Раис полоснул глазами как лезвием, Паха скалится и, паясничая, отдаёт «под козырёк». Жук всегда отыграет очко на своём поле! Я взгляд араба встречаю прямо и без каких-либо «лишних» эмоций. Тогда Джибейд притормаживает.       — С нетерпением жду завтрашнего боя, господин Филатов. Сахиб сказал, что у вас удивительная манера двигаться. И вы очень любите правила.       — Если мы говорим о спортивном боксе, уважаемый, то правила в нём безусловны и обязательны. Это даёт одинаковые шансы каждому бойцу и критерии оценки для судей. Если есть намерение правила нарушить, то останется лишь одно условие — никаких правил. Бой покажет, — я удивительно спокоен. В воздухе звенит тишина. Слава, наконец, смотрит на меня. Раис неожиданно прикладывает руку к груди и слегка качает головой вперёд.       — Мне нравится, что вы всё понимаете, господин Филатов, а не ищите виноватых.       — Я не прокурор, уважаемый, сотрясать воздух бесполезно — у нас у всех есть причины быть здесь. Мои вам известны. А вы, не такой уж и секрет, получаете особое удовольствие от созерцания насилия. Если кого-то недосчитаются, потеря пешек в игре вас не волнует. Так?       — Не опаздывайте на бой, господин Филатов. Уверен, вы из него почерпнëте много полезного. — Раис следует в дом.       — Высокомерный падла! — рычит Абрамов и хлопает меня по плечу. — А ты молоток, Филя, не позволил себя пробить. Завтра буду болеть за тебя — цени, молодой. Паха себе не изменяет, но он не тупой. В какой-то момент всех земляков объединяет общая гордость и цель навалять чужакам. Поддержки от Жука я жду меньше всего, и ровно на столько же ему благодарен.       Пары минут хватает на контрастный душ. Щетину я скоблил утром. Чистая рубашка, трусы, носки и костюм уже лежат на кровати. Мне по-прежнему диктуют каждый шаг и дресс-код — ну, ок, побуду сегодня Бондом. Волосы сушить не стал — на влажные вьющиеся нанёс немного геля, чтобы не распушились просохнув. Теперь можно и в зал.       На всё время турнира место мне отведено рядом с Шаталовой, как и положено верному псу. Или всё же шавке ручной? Похуй. Позади сидят отец, тренер, Абрамов, врач, дежуривший в усадьбе и позитивный, как солнечный заяц, менеджер Шура Мацусевич. Шура, видимо, бухает не прекращая, если всё происходящее так живо и покорно воспринимает. Я жму руку ему и врачу. Последний осведомляется о моём здоровье согласно прайсу и этим удовлетворяется. Знал бы док, что я на себе срастил три нехилых перелома и по мелочам с десяток — не был бы таким пассивным к своим обязанностям, а может, и в высшие силы уверовал бы. Да и хрен я клал на него — взаимно, док! Корина принарядилась и свежа и прекрасна в белой прозрачной блузе и чёрных брюках с высокой посадкой — мы с ней прямо двое из ларца, как насильно влюблённые в парном прикиде. Из её идеального каре не выпадает ни волоска. Кому предназначается сказка о деловой леди — не представляю. Любому кузнечику же ясно — Паучиха сидит в засаде. А за всей этой выверенной хрупкой монохромностью скрывается изощрённый садист и палач.       — Надеюсь, дикие тренировки на свежем воздухе добавили тебе навыков, — цедит Шаталова, не глядя на меня.       — Надейтесь, других вариантов у вас нет, — я расслабляюсь в кресле.       — Смотри внимательно, Фил, как сильный выбивает дух из слабого. Конда, конечно, и близко не Сахиб, но кровь любит не меньше.       У меня на лице и мускул не дрогает. Да и внутри тоже. Касаемо поединка иллюзий у меня нет. В природе водяной клоп в два раза крупнее муравья-бульдога. Оливеру сильно не повезло. Но если помнить достижения и успехи невысокого Мэнни Пакьяо, то я верю в звезду австралийца-ловца жемчуга. Он и вышел с лёгкой улыбкой по-спортивному, да и по-мужски принимая ситуацию и несправедливость как очередное испытание в жизни. Темнокожий американец появляется как победитель под рёв наэлектризованных нетерпением зрителей. Конда собой горд, двигается сытым львом, играет мускулами и скалит зубы и всё больше в сторону Шаталовой. Корина давит скупые снисходительные усмешки, как спелые вишни. Кровавый сок тает на алых губах. А я подбадриваю взглядом Оливера, он, кстати, мне дружелюбно кивает. Я много прочитал в его карих, похожих на жареные каштаны, глазах. Главное — он спокоен и сосредоточен. Шаталова наш обмен взглядами примечает сразу же и хмурится:       — Болеть надо за победителей, Фил!       — Именно за него и болею, Хозяйка, — рублю я. — Надо иметь крутые яйца, чтобы выйти против бойца не своей весовой категории в проплаченный клубом бой! — на минутку, я это сказал громко и переводчики старательно бросились переводить. По кривящимся рожам Тарантула и Сколопендры я понимаю, что им мои слова пришлись не по вкусу. Противно смотреть, как владелец клуба «кладёт болт» на своего бойца. В следующую минуту зрители попритихли сорить эмоциями.       Я медленно закрываю глаза, проваливаясь в беспристрастность ещё глубже. Сейчас мне надо, как машине, просто анализировать движения двух бойцов. Это тоже обучение и опыт. С Кондой я вполне могу ещё пересечься. А с Оливером… просто хочу дружеский спарринг. Муравей снова улыбается, пролезая между канатами на ринг, словно все мои мысли летят прямиком к нему в голову и сразу с переводом. Я показываю ему рукой разницу в росте, а потом едва уловимо на печень, хотя об этом своём преимуществе австралиец, несомненно, знает. Чуть повернув голову, вижу горящие глаза Сахиба, перемалывающие меня с костями. Ебать, каким сталкером обзавёлся Богомол! Показать бы «фак» да получить при всех затрещину от Шефнера — секс на людях.       — Ай! — всё-таки прилетает! Рука у Денисовича по-прежнему тяжёлая!       — Даже не думай! — предупреждает тренер. — Сохраняй честь и достоинство в этом клоповнике.       — Есть, тренер! — возвращаюсь глазами к рингу, прирастаю ими к двум фигурам в плену канатов. Почти не слыша, что там расписывает, похожий на манекен, ринг-анонсёр, просто жду. От Автора       Артур Денисович очень бы хотел дожить до тех лет, чтобы посмотреть на тренера Филиппа Филатова. Фил очень вырос и сейчас ведёт себя достойно, хотя дурные мысли и простреливают. Молодой арабский боец Шефнеру не нравится, от него волосы дыбом в подмышках встают. Он откровенно провоцирует Фила и тут же отмерзает, превращаясь в эталон равнодушия. Страшный противник. Непредсказуемый. Длиннорукая наглая обезьяна, скачущая в ринге, явный решёр — весьма опасный боец, поскольку может оглушить и дезориентировать соперника своей агрессивной манерой ведения боя. Такие боксёры мало думают над тактикой, зная свою сокрушительную силу. Обычно они физически развиты и имеют очень сильный удар, причём с любой руки. Поэтому второму невысокому боксёру нужно быть не просто начеку, а постоянно думать об уклонениях, движении и защите.       Шефнеру тоже симпатичен австралиец в синем углу ринга. Он выглядит очень собранным и энергию даром не расплёскивает. Но Шаталова своей репликой выразила очевидное мнение многих в этом зале. Австралиец хорош, но Конда имеет преимущество в росте и весе. Остаётся верить, что у первого есть некий полезный навык или особый стиль. Фил правильно показал на печень — для невысокого австралийца это оптимальная локация удара, чтобы сложить сильного соперника пополам. Шефнер ждёт боя с жадностью и опаской. Конечно, все нарушения, что тут случатся, будут тщательно не замечены. У Влада желваки гуляют на щеках. Тоже напряжён и недоволен, этих хищников Филатов-старший знает подольше.       Звук гонга оглашает начало первого раунда. Американец бросается в атаку на первой секунде, навязывая бешеный темп и заметно тесня оппонента к канатам. Ловко уворачиваясь от тяжеловесных пробитий, австралиец выскальзывает из западни и даже очень неплохо отвечает здоровяку. Конда, видимо, ожидал другую реакцию от не-соперника. Вся досада кислотно жжёт и без того неприятное лицо. Ярость, не получившая страх и панику австралийца, плещет следом, едва не вытолкнув красную капу, отчего рот Конды выглядит устрашающе кроваво.       Шефнер внутренне негодует как тренер и как человек, понимающий суть правил в таком агрессивном спорте. Австралиец мог отказаться и ему бы засчитали жизнь и техническое поражение, но Оливер этого не сделал. Взвесив всё, что может потерять и приобрести, он выбрал рискнуть. Конда в другой весовой категории, но это не делает его плохим боксёром. Он отлично двигается, атакует и теснит, защищается, конечно, меньше, чем стоит, потому уже считает себя победителем. Главное заблуждение гордецов и нахалов. Вспомните Голиафа… Оливер выбрал бой с сильным противником, чтобы не проиграть ему, а вырасти над собой, получая бесценный и опасный опыт. Бой проплачен. Семья Оливера при любом исходе получит приличные деньги и страховку, на которые можно дать достойное образование младшим детям, а самому поправить здоровье. Но при этом австралиец смерти не боится. К ней особое отношение. В хрупком теле насекомого ты всегда в опасности. Оливер это принял, как и многие ему подобные, но не возненавидел себя.       Фил следит за боем немного угрюмо, сцепив руки в замок, внешне он кажется слишком расслабленным, но внутри всё закручивается в тугую пружину, готовую разом вынести всю ярость. Фил тоже принял себя в мире людей и не стал самоутверждаться посредством своей силы. Но и игнорировать её считает непозволительным. Сейчас все смотрят на вроде бы неравный бой, лишь немногие понимают, что происходит переход. Всем на подсознании слышится тихий треск, будто лопается тонкое стекло-перегородка между гранями «можно» и «неприемлемо». Сейчас в усадьбе Шаталовой, едва ли микроточке на карте мира, многие проигрывают свою человечность животным инстинктам. Кто-то, ожидая выигрыша от сыгравшей ставки, кто-то, предвкушая запах первой капли брызнувшей крови, кто-то, погружаясь в оцепенение и равнодушие. Никогда не притвориться людьми настолько искусно. Можно обмануть себя, но не мироздание. Мелкая сущность вылезет наружу, удовлетворившись положением вещей, как клоп, насосавшийся крови. Сумая, решившая, что выше бесстыжей Паучихи, тоже рухнула со своих облаков. Сегодняшняя стычка их безапелляционно уравняла. И Комарик засвидетельствовал. Корина от Славки в своём кабинете тоже откровений не добилась. Парень был спокоен, учтив и равнодушен до тошноты. Она упорно сыпала в свежую рану соль, но Слава даже не кривился. Он услышал тихий треск многим раньше и отошёл с опасного места, понимая, что если провалится один, то утонут все.       Фил знает, что каменеет душа, то хрупкое, переливчатое и легковесное, как крылья стрекозы, что отличает их от насекомых… Но он делает этот шаг назад осознанно, чтобы выиграть жизнь в будущем. И не только для себя. Для многих ему дорогих. Людей? Теперь, когда Славка не смотрит на него, Фил ещё сильнее ощущает его присутствие. Комарик стал шорами на глазах Чёрного скорпиона, который безумно горд, получив желаемое, и поэтому слеп. Славка своим светом отвлекает внимание темноты. И перестаёт быть слабостью.       Шаталова отказывается от бокала вина. Последние дни она изрядно злоупотребляет алкоголем и стала терять контроль натяжения своей паутины. Сеть где-то рвалась, где-то упрямо в ней трепыхались жертвы, а Корина потерялась от обилия членоносцев, как маленькая девочка, позволила им доминировать, а теперь злится на себя. Как же мерзко, когда тобой управляют, а ты лишь киваешь головой. Шаталова тут Хозяйка! Удивительно, но очнулась она благодаря словам Славы. Комарик на какое-то время выглянул из букашки настоящим самцом. Вот почему к его свету тянутся жадные лапы всех, кому по зубам раскусить эту метаморфозу.       Джибейд хмурится. Он уже понял, что смотрит не показательный неравный бой, а разрушение главного мифа. Если животное крупнее и сильнее, оно обязано победить. Ставки сделаны на Конду. Никто не поставил на Оливера. Но безупречное шоу подавляющей силы провалилось. Такая победа оказалась не по вкусу.       И пусть австралиец уже получил несколько оглушительных ударов, сценарий был сломан. Конда неумолимо, увесисто пробивает защиту соперника, и Оливера слегка шатает по рингу. Идёт уже пятый раунд, но упрямый муравей до сих пор держится на ногах. Американец явно ждал быстрой победы, в своей досаде и ярости он откровенно грубит с ударами и пропускает выверенные боковые атаки Оливера. Чей хозяин Блоссом едва ли не зевает от скуки, а Кларк Ньюман заигрывает с притихшей комарихой Мартой. Фил расстреливает господ презрительно холодным взглядом и резко встаёт. Одновременно звучит гонг судьи, завершая раунд, но выходит так, будто озвучивает решение Богомола. Вместо того чтобы разойтись по углам, боксёры на ринге смотрят на Филиппа.       — Сядь, сейчас же! — зря Шаталова это сказала — Фила прорывает.       — Какая жалость, что никто не видит очевидного проигрыша. — Звучит, как призыв к тишине и вниманию. — Твоего! — Филатов указывает на Конду.       Американец рычит, чуть наклонив голову. Трудно не понять этих слов. Будь Фил Лениным на бронепоезде, то продолжил бы пламенный спич: «Именно твоего, Клоп! Тебя устроит такая победа? Значит, я дважды прав. В шестом раунде ты дотянешься до головы Оливера и вложишь в удар всю свою животную ненависть, а не гордость бойца!»       Переводчик у канатов продолжал бы бубнить в направлении Конды, а тот едва ли не дымился бы… Да он и так дымится. Ведь Богомол смотрит красноречивее недосказанных слов. Темнокожий боец услышал презрение сильного и получил клеймо слабака. Конда делает шаг вперёд и бьёт себя в грудь, сцепившись взглядом с глазами Фила.       — Обязательно, Кинг-Конг! — кивает Богомол. Конда же должен понять, в чëм сила. Не в деньгах и не в габаритах, а в уровне бойца. Физическом и морально-духовном. А сейчас, извините, но бой муторно продолжать смотреть.       За Филатовым поднимаются Влад, Шефнер и… Джибейд. Он, очевидно, разочарован скомканной постановкой и, как следствие, сорванным удовольствием.       Оливер машет Филу.       — Жребий был честно! Все это видел.       — Спасибо, что не подал себя кормом, — Филатов поднимает сжатый кулак. — Я был бы разочарован! — австралиец устало улыбается и идёт в свой угол.       Водяных клопов ещё называют блохами аллигатора. Шефнер посмотрел в интернете на этих плотоядных гадов, и сейчас, покидая зал, давал австралийцу от силы ещё один раунд.       Но Оливер Синклер продержится ещё три раунда. Успеет подкараулить печень водяного клопа сильнейшим ударом, а потом рухнет, как подкошенный, от нокаута озверевшего американца.       Негласно никто в зале не посчитает австралийца проигравшим. Фил       Я вхожу в свою комнату, а следом отец, успев что-то сказать тренеру, и Шефнер, покачав головой, двигается по коридору в свою комнату. Видно, что день его надорвал в нескольких местах. А быстро заживать люди, увы, не умеют! Тренер узнал о своём мире нечто неприглядное, то, о чëм не говорят в школе, не готовят в высших учебных заведениях, а в книгах пишут под грифом «фантастика». И теперь с этим надо жить. Меньше всего Артур Денисович хочет увидеть меня таким, как гости Усадьбы, — потерявшим человеческий облик. Я потом его успокою, скажу, что этого не случится никогда, но для начала — мне нужно победить! Не успеваю я расстегнуть рубашку, как из ванной комнаты выходит мама. Сюрприз на фоне всего отвратного тяжелого дня оказывается животворным, как лекарство от чумы. Я бросаюсь её обнять, но Лора диковато дёргается и хлопает ресницами. Огромные глаза смотрят странно не по-матерински, а скорее оценивающе:       — Фил, ты вырос.       — Давно, мам! И во всех местах… — я хочу сбавить градус напряжения излюбленной шуткой, но Влад позади Лоры качает головой.       — Ты вырос сейчас! — мама наклоняет голову так неестественно, словно её шея внезапно сломалась.       — Мам, всё в порядке? Что эти уроды с тобой сделали? — не получается у меня отключить эмоции, как лучшему воину…       — У Лоры адаптация, Фил. Пройдёт! Слишком долго была в теле насекомого. Но именно сейчас её состояние поможет тебе прокачаться, — глухо говорит отец, было видно, что ему не нравится то, что вскоре произойдёт в этой комнате, но сделать Влад ничего не может.       — Не понял… Отец, давай без загадок на ночь.       — Мама настаивает с тобой сразиться. Сейчас. В обороте. Это важно, чтобы ты научился драться с собственной тенью. Ты должен лучше узнать свою силу.       Я отступаю, переваривая информацию одним куском. Нет, допустим, мы часто спарринговались с отцом, и он мог мне неплохо навалять, но ма… Она же девочка?! Тут я очень кстати вспоминаю биологию вида и технику Сумаи и сглатываю. Агрессивной хищницей маму я ещё не видел. Сейчас я побоюсь утверждать, что человеческое в Лоре превалирует, скорее, мне стоит надеяться на равновесие с животным проявлением. А материнский инстинкт в ней — притупившийся, да и я на детёныша давно не похож. А значит, Лора нападёт на меня по-настоящему. И я буду защищаться!       — Родители, вы серьёзно? Породили и убьёте? — мне всё ещё хочется разрядить обстановку, и чтобы мама сменила свой стеклянный взгляд на прежний: добрый и тёплый. И улыбнулась.       — Он вырос, Ло, но всё же это твой сын! — Влад касается худеньких плеч Лоры.       Встрепенувшись, как от укола, она наконец-то смаргивает. Я понимаю: Лора в той пластиковой клетке очень сильно старалась не забыть, что она выбрала путь Человека, а не насекомого. Она оборачивается первой и стремительно перелетает из кучи одежды на полу — на стол. Влад садится рядом, придвинув стул, и впивается в хрупкое зелёное тельце взглядом. Я поражаюсь, как быстро Лора проходит оборот. Обычно у меня это занимает несколько больше мучительно долгих и болезненных мгновений. Вскоре и я приземляюсь на стол. От Автора       На поле боя Фил не ощущает никаких родственных связей, вдруг осознав, что ни разу не сталкивался с матерью или отцом в обороте. Напротив стоит самка богомола в полтора раза крупнее его самого, устрашающе трещит крыльями, шипит и щёлкает. Фил тоже приподнимает свои крылья и хватательные лапы, чтобы казаться массивнее. Два богомола замирают друг напротив друга, просчитывая первый бросок. Не мать и сын, а два равноправных бойца, что-то не поделивших. Над ними нависает человек, едва шевеля губами и дыша, чтобы не отвлечь никого из этих двоих. Богомолы атакуют одновременно, пытаясь блокировать передние лапы друг друга. Челюсти самки опасно щёлкают около шеи Фила. Он отдëргивается, неистово молотя по лапам матери, хватая одну из них и зажимая между ножницами бедра и голени с зазубринами. Самка рвётся из опасных объятий. Фил ослабляет захват, но тут же изворачивается, нанося новую серию ударов и снова замирая и покачиваясь. Как два мастера кунг-фу, пощёлкивая внутренними метрономами, отсчитывают несколько секунд и выполняют новые боевые па, оцарапав бока друг друга смертоносными пилами. Влад следит пристально, в любой момент готовый вмешаться, но богомолы, хоть и ведут себя агрессивно, одинаково сильны. Сначала кажется, что самка из-за крупных размеров вот-вот проведёт удачную атаку и отхватит самцу башку. Но тут же её противник удивительным образом уклоняется от броска и клинча, снова застывая для расчёта своего молниеносного удара. Напирая друг на друга, не отступает никто. Ни Фила, ни Лоры не стало. В какой-то момент Влада берёт оторопь: а смогут ли его родные вернуться после этого спарринга? Мужчина невольно складывает руки.       — Господи, прости нас, на всё воля твоя… Дай им прозреть! — насекомые на столешнице дёргаются и замирают, воздев передние лапы. Влад слышит своё собственное сердце и шипение воинственной Лоры. Самец первый спрыгивает с края стола. Треск, хруст — и молодой мужчина с жуткими глазами без зрачков появляется напротив Влада.       — Фил? Ты как?       Сын неестественно наклоняет голову, двигает мощными челюстями, как деревянный Щелкунчик, и принимает стойку.       — Надень штаны и встань у окна. Маме тоже надо вернуться, — голос отца неузнаваем, так Влад перенервничал. Фил нехотя подцепляет одежду и двигается вперёд, осматривая свои кулаки и предплечья. Звуки за спиной не привлекают внимание.       — Лора! Слава богу! Неистовые богомолы!       — Фил? — Влад оставляет жену одеваться, вздрагивая и оглаживая себя, а сам подходит к сыну. Отпрыск его пугает больше, чем Лора.       — Филипп?       Парень резко оборачивается.       — Ты как?       — Я дрался со своей тенью. Дрался сам с собой! Точно смотрел в зеркало, но… чувствовал и ощущал каждый свой удар. Это непередаваемо. У меня почти не осталось сил. Дайте отдохнуть…       Филипп доходит до кровати, ложится ничком, спрятав лицо в подушку, и мгновенно засыпает.       Лора выглядит подавлено, но Влад уверяет, что сын справится с перенапряжением и стрессом. Женщину тоже трясёт. Он прижимает её к себе так крепко, как может, и уносит через ванную в свою комнату, возблагодарив в который раз мудрую планировку гостевых комнат усадьбы. Фил       Снится Славка. Во сне я снимаю все запреты на мечту. Наша комната полна воздуха и света с видом на искристую бегущую вперёд речку. О заросли камыша можно порезать взгляд. Долговязый и немного заспанный Комаров мудрит что-то у плиты, а я просто подхожу и обнимаю со спины, вжимаясь лбом между лопаток. Сжимаю руками всё сильнее и дышу им. Славка пахнет, как я навсегда запомнил: травами, гречишным медоносом, не пряно, но волнительно. Видимо, мои объятия стесняют движения, и Комарик пытается повернуться, но я не позволяю. Кажется, если увижу его глаза — разнесусь вдребезги и без шансов. Пойду и найду его среди арабов, поцелую взасос прилюдно, а раису заряжу в рог, чтобы не зарился на чужих бернгардовских комаров! Сразу ниже пояса заныло. Я и не думал, что буду реагировать на Славку с таким желанием. Сколько времени не мог его по-настоящему, по-человечески обнять. Он выворачивается и касается губ так просто и легко, словно и не расставались, а натрахавшись, проспали всю ночь, чтобы нас разбудил обычный голод.       — Чем кормить будешь? — спрашиваю я, разорвав до одури приятный поцелуй, неожиданно громко и… проснулся. От Автора       Паха мрачно следит, как Корина идёт поздравлять американцев с победой. Его просто выносит от их лоснящихся высокомерных морд. Эти гости хозяйку усадьбы всерьёз воспринимать и не собираются. Что арабчики, что америкосы, что мерзотная сколопендра. От Блоссома Абрамова корëжит больше всего. Сколопендра весь изгибается, ломается и будто паясничает, скаля мелкие острые зубы. Корина терпит, только непонятно ради чего. Дважды Павел высказался, резко и некрасиво, и чуть не получил по зубам. Дважды он не позволил лапать перекрытую Шаталову. Сегодня у многих наступил предел. Корина не дура и не слабачка — специально ходит по краю и дёргает опасность за усы. Каждый из её гостей мог нанести неожиданный удар, но паучиха кажется слишком беспечной. Абрамова отрезвила её сегодняшняя перепалка с Сумаей. Пока самцы щёлкают клешнями, полагая, что им тут позволено всё, Чёрная Вдова сидит в засаде и плетёт паутину. Никто из этих придурков и понятия не имеет о силе Шаталовой и сколько таких высокомерных мужиков уже удобряют собой почву усадьбы.       Корина оборачивается, чтобы подкрепиться поддержкой кривой Жучиной ухмылки, но видит, как верный пёс отчаливает непонятно в каком направлении. Шаталова скрипит зубами, пропустив мимо ушей очередную скользкую шутку Сколопендры Блоссома.       — Девочкам из эскорта зайдёт, а для меня плоско и тупо! — Корину интересует, куда навострил лыжи Жук и почему он вдруг решил, что Хозяйке больше не нужна помощь. Кларк Ньюман переглядываются с Блоссомом так, что переводчик чуть не наложил в штаны кирпичей. Но Шаталова невозмутимо идёт за Жуком, продемонстрировав за секунду, как быстро она теряет интерес к мужикам, когда скучает. Она свободна и сама себе Госпожа. Сумая и ей подобные смелы и нахальны только за спиной хозяина, который платит и убирает всё дерьмо. Дай этим прихвостням свободу, и они не будут знать, где зарыть очередной труп. Корина сегодня была на три головы выше арабки и сорвала все её глухие одежды, оставив позорно голой.       Паха не видит реакцию Шаталовой и поэтому шторм ярости его несёт на поиски: чего бы разрушить. Моль попадает на глаза внезапно, как одинокий кораблик с покорно белыми парусами. Абрамову аж становится легче, словно немного спускает пар, и поэтому перестаёт давить внутри. Предвкушение, как Жук сможет оторваться на безропотной жертве, крои́т хищную довольную усмешку. Павел подкрадывается сзади, проводя ногтями по худой спине и наблюдая, как Молька, выбирающий, что положить на фуршетную тарелку, вздрагивает и втягивает голову в плечи.       — Ну, привет, прогульщик. Оклемался? Все марки наклеил?       — Я… нет. Чист, — шепчет Моль, глохнувшим голосом.       — Сейчас-то, конечно — чист. А пару дней тебя знатно плющило! А кто не работает, тот не ест! — зловеще заканчивает Паха. Бесцветный парень, ни слова не говоря, ставит тарелку на стол и сжимает полы рубашки.       — Я тогда… в свою комнату пойду… Павел Сергеевич…       — Так-то не угорай, задохлик! Я пошутил! Никто не планирует тебя предавать голодной смерти. Жри давай! — ворчит Жук. Острое возбуждение спадает, хотя раньше от жалкого смаргивающего белыми ресницами хоста, член стоял колом. Что-то поменялось.       — Тебя как зовут, Моль? — неожиданно для самого себя рычит Паха. — А то помрёшь ненароком, и знать не будем, что на плите написать.       — Я… — парень запинается. Его имя давно не озвучивалось вот так просто. Оно дрожало на губах первых слюнявых дяденек, и Моль предпочёл бы забыть его совсем, но…       — Тима… Тимо… фей.       Павел приподнимает бровь. Живое имя парню идёт, не обесцвечивает как Моль. Его вдруг освещает приятным румянцем, точно заря касается и припудривает кромку белых облаков. Абрамов давно не обращает внимания на рассветы, а тут… разнесло как Пушкина!       Он грубо хватает Моль за руку и тащит за собой — крушить свои слабости на корню. А то так чего доброго — перестанет быть Жуком и переродится бабочкой!       Вот такие перепуганные, молящие глаза Абрамов любит: их хочется потушить, раздавить, как недоспелые ягодки. Паха втягивает глупую Мольку в его комнату и доталкивает до разобранной постели. Тима снова как белый мел, кажется, даже побелел ещё больше. Как бы парень не убегал от своей жалкой жизни, она настигает, накрывает, прибивает к земле, как пыльцу… Моль не испытывал голода, он просто хотел поддержать истощённый ломкой организм хоть небольшим куском. Но так даже лучше! Пусть Абрамов сожмëт его шею покрепче, Тима просто перестанет дышать. Это будет первый смелый поступок в его жизни! Он не кончит унизительно, захлебываясь болью в искусанную ладонь, чтобы не кричать, срываясь на плач, а потом на щенячий скулёж.       — Ну, и долго мы будем ломаться? — Паха рвёт белую рубашку Моли с плеча, ткань жалобно трескается, словно крыло. — Я привык, что ты сговорчивее.       Паха расстёгивает ширинку штанов, и Тима привычно размыкает губы.       — Только придушите посильнее, Павел Сергеевич.       — Любой каприз, Моль! — жестоко и удовлетворённо рычит Абрамов и…       На теле вздыбливается каждый волосок. К Жуку со спины так бесшумно ещё не подходили и не пахли так подавляюще мускусно и самцово.       Лука надвигается сзади, бесцеремонно занимая личное пространство Пахи. Будто не знал, что Абрамова нельзя прижучить или испугать. Тот и против локомотива попёр бы в лобовую. Но сейчас чистильщик бассейна почему-то выглядит как Джон Уик, ну, или Сталин. Паху берут за шиворот и встряхивают, как нагадившего щенка, а по факту и пальцем не касаются.       — Нехорошо, Павел Сергеевич, и даже гадко. Не по-человечески, — спокойным менторским тоном произносит Лука, выдерживая все протоколы субординации, но этим драконя Жука до крайнего предела.       — Ты, что ли, бессмертный, Фока? — Павел нехорошо ведёт шеей и плечом. Его не боятся, а это значит лишь одно: на территорию забрёл равный ему хищник или охотник.       — Можно и так сказать. А вам пора. И мне пора. Вам сорить, мне чистить, — Лука виртуозно берёт «на слабо» и делает это, не ходя вокруг да около.       — Чего сказал?! — вскидывается Абрамов, хватая мужика за грудки. Наконец-то есть возможность почесать кулаки о такую же железобетонную наглую морду! Но позади вожделенной мишени видит чёрные злые глаза и осекается. Корина стоит, скрестив руки на груди. Принесла нечистая Хозяйку!       — Рубашка у вас новая, Павел Сергеич. Жалко если порвётся. Я-то обычно в сердечно-сосудистые дела не лезу, если они не мои… В них ведь главное что: чтобы полюбовно было, так? А парня от вас трясёт, словно он под током.       — Ну, хватит! — рявкает Шаталова басом. — Прекратить разборки в доме! Абрамов, ты мне нужен. Сейчас! А тебя, — Корина сверкает взглядом в сторону Моли, — брали сюда именно трахаться. Сломался — вали из усадьбы!       — Ты его отпускаешь?! — пылит Абрамов, тяжело дыша. — Да если он пизданёт кому…       — А вот если пизданëт… — голос Шаталовой становится шёлковой смертельной удавкой, тонкой и впивающейся в кожу. — То пусть будет готов, что я его лично найду.       — Корина Игоревна, зачем вам беспокоиться? Я могу проследить, — Лука смотрит и говорит так, как надо.       — Он твой, чистильщик. — Чёрная вдова разворачивается на шпильках, Лука едва успевает отступить к стене, а Паха вылетает из комнаты, чуть не снеся дверной косяк.       — С хера уборщику такое доверие? И на кой тебе я, если у тебя все вокруг на прихвате? — Жука вспенивает: настигая Корину, он шипит, сплёвывая ярость. — Или вам таки иностранные хуи выпускают с другой резьбой?       — Заткнись хоть на минуту, — Шаталова хватает Павла за галстук, — и послушай, — и тащит за собой.       Лука осторожно трогает Моль за плечо. Парень вздрагивает, всхлипнув, точно сняли петлю с шеи, и растерянно смотрит на неожиданного спасителя. Лука отвечает суровым безжалостным взглядом. Моль вдруг понимает, что мужик знает, каково это падать вниз без шанса на спасение и не ждать никакой поддержки. Самому пытаться раскинуть руки и полететь.       — Тебе сказали проваливать. Так и что ты стоишь? Собирай вещи, я выведу отсюда целым. Дом твой где? — Лука вроде говорит понятные, внятные вещи, но Тима теряется и плывёт. Мужчина рядом подбирался ближе и кажется знакомо… но всё равно, что-то сдвигается. Плиты сдвигаются, и Тима слышит тихий тонкий хруст.       — Дома… временно нет. Мы снимали студию с… — слово «друг» не ложится на язык, отторгается, как горькое лекарство, — одним парнем.       — То есть сейчас и друзей нет? — Лука осматривает Моль с головы до ног. — И куда пойдёшь?       Есть парочка телефонов старых добрых клиентов. Но Тима меньше всего сейчас хочет их помощи. Сальные взгляды, потные руки, неловкое молчание, затасканные дежурные фразы и похоть.       — Всегда есть куда идти, парень, — Лука смотрит на небольшой рюкзак Моли. — Не густо с багажом.       Тима забрасывает сумку на плечо, но выходит не очень уверенно.       — Есть у меня идея, куда тебе деться, чтобы было время подумать. Идём, если не боишься! Звать-то как? — Лука вынимает сотовый телефон. Моль двигается следом, как за маяком.       — Тимофей.       — Хорошее имя. Тимоха. Не теряй его больше! Я, кстати, Лука!       Выходя, Моль запинается о порог и упал бы — да ловит Лука. Проклятый дом с множеством душных шкафов не отпускает просто так, вцепляется жвалами и клешнями, трещит и шипит на ухо, что здесь был последний приют. Но от Луки идёт сияние, словно он рассвет спрятал под серой рабочей футболкой: пахнет немного солнцем, немного потом, немного дезинфицирующим средством, немного лесом и ещё чем-то надёжным, как земля под ногами.       — А знаешь… Я однажды подавился мотыльком. Прямо в глотку слепыш залетел! Кашлял я как… Чего ресницами хлопаешь? Смешно? Три дня потом першило от той пыльцы! — почти ворчит Лука и морщится, а Тима вдруг улыбается.       — Я не мотылёк, а моль.       — Вообще жесть! — мужчина вдруг прищуривается. — В каком месте ты моль — вон какой яркий, когда не боишься.       — Я сегодня умереть хотел…       — Ну и дурак. Умереть — это дурное нехитрое дело. Ты пожить не пробовал? А чтобы жить — надо есть! — Лука берёт пару громадных сэндвичей, заскочив на кухню с заднего хода.       — Ой, простите, вы из-за меня не позавтракали — снова начинает бледнеть Тимоша.       — Всё я успел, это как раз тебе! — тыкает в пацана бутербродом. — Ешь давай, а то кости гремят и раздражают.       Тима с наслаждением кусает еду. Большим куском. Ощутив, наконец, вкус.