Богомолец

      Выспался я быстро. Наверное, в организме многое что постоянно перестраивается в преддверии боя. И обмен веществ тоже ускорился, все эти метаболические восстановительные процессы. Но химия интересует в пределах простенькой формулы — H₂O. Дико хочется пить. А ещё есть, сжигать энергию движением — и так по кругу. Напиваюсь. Жизнь сразу начинает сиять красками, и я понимаю, как мало иногда надо для удовлетворения. Но редко ценят, и не все. Большинство вообще не секут.       Решаю перехватить что-то до тренировки. Слюна набегает сама собой. Вспоминаю, какой хрустящий был тот сонный кузнечик, которого я схомячил однажды в саду… Сразу следом вспоминается сон. Не поверите: как упал с подоконника после первого оборота. Сон, как и положено видению, истаивает. Слишком реальны и свежи ощущения сна. Будто только что случилось… «…Вот я оглаживаю себя сухими длиннющими пилами. Кто последний сдохнуть? Пустите без очереди по-хорошему! Рядом движение, бью не рассматривая. Меня передёргивает. Громадина рядом по силуэту напоминает человека, ко мне тянется ладонь размером с лестничную площадку.       — Фил! Мама поможет!»…       Мама помогла. Она словно вернула меня к первичным настройкам, сделав таким, каким впервые себя узнал и принял. Ведь чтобы выглядеть упавшим с подоконника, надо с него навернуться. Кто не знал Богомола в начале, тот счастливый в своей безмятежности человек. Таким меня здешние хищники не видели и не знают, значит, их ждёт особенный сюрприз.       От целенаправленного маршрута до кухни на зов дразнящих запахов еды внимание отвлекает вид позитивного мужика, чистящего бассейн. При всём том, что даже думать не хочется, какие он оттуда выгребает по утрам «сокровища», чистильщик насвистывает весёленькое. И неприглядное действительное в неудобную позу он ставит не под трек из «Kill Bill», как сделали бы большинство и я с ними, а силой Турецкого марша Моцарта. Мысленно ржу, что Вольфганг выручит и буде чистильщик найдёт труп на дне бассейна — всех делов сменить тональность: аве, реквием! И ещё последней щекоткой вопрос: он человек, как тупоголовые охранники и Шаталовские повара, или оборотень из посвящённых? Природа хорошо так крутанулась — глазом внаскок не отличить.       Инсектоидам в принципе нравится человеческая еда. Сахара, правда, мы едим больше обычного и без меры — на этом можно здорово спалиться, но если себя контролировать и не баловать с юных лет, то вполне можно обойтись без многосильносладкого.       Сонный молчаливый повар сделал бутер, с чем я ткнул пальцем. В Усадьбе холодильником не хлопали, а заходили к спецам и заказывали, как в буфете. Можно было вообще по телефону заказать. Но я люблю выбирать глазами то, что собираюсь есть. Я медленно разжевываю первый кусок, листая подборку музыки из архива, выбираю, которую лет пять уже не слушал, и снова выхожу к бассейну. Там уже стоят Шефнер и Влад. Тренер настораживается, обычно я не такой голодный по утрам и вполне могу дотерпеть до завтрака, но ничего не спрашивает. Тем более от одного бутерброда с бужениной и сыром тяжести в желудке не будет. Отец наконец-то спокоен и это придаёт мне сверхдозу сил.       — В той же рощице? — коротко спрашиваю я.       Влад кивает. Бой будет сегодня в пять вечера, а мне бы ещё отдохнуть и дать время ночным переломам срастись надёжнее. На губах играет усмешка. Шефнер опять хмурится — наверное, боится, что у меня отмирает человечность и часть души. Не стал его разубеждать. Сейчас другие цели, и нам всем нужно выбраться из Усадьбы живыми.       Отправляюсь на пробежку в обычном темпе — разогреть мышцы. Можно ли как-то по-другому начинать утро? Для меня — нет! А зимой? И зимой — бег. Это мой обязательный энергетик. Хотя… лукавлю — это самая безобидная топка лишней энергии.       Тоня и Григорий подходят ко второму дню не менее серьёзно, и никто мне нагрузки не снижает. Она разит как оса, здоровяк наступает всей массой, да так, что кости трещат. Сегодня мои боевики непредсказуемы. Если вчера Тоня всё проговаривала и объясняла, сегодня класс строится на скорости и инстинктах. «Мужики, кто с ним занимался?» Этот вопрос Золотой осы, сорвавшийся с губ, Влад принимает со скупой улыбкой.       Теперь я вижу ещё глубже. Следующее действие бойца можно хорошо прочесть по глазам, по подготовительным движениям руки, ноги, головы. Они сами делают на автомате и не замечают, как палят финт или удар. А от тебя нужно лишь терпеливо сидеть в засаде, обороняться и вовремя отвечать на простреливающие хуки и джебы. Раунд за раундом, набирая очки и карауля, когда твой противник потеряет терпение и решит закончить всё быстро. Почему-то я уверен, что Сахиб не из таких торопыг и рисковать не будет, поставив всё на стремительную атаку. Если бы мне дали чуть больше времени понаблюдать за его тренировками… Ах да, точно: мне дали нисколько времени. Сахиб для меня — неизведанная территория. Но я видел технику и напор Сумаи. А значит, её сын знает многое о богомолах, и план у него разработан. Правда, тут есть небольшая проблемка: мне всё равно. Нельзя просчитать бой, как движение планет и время падения звёзд. Обязательно что-то пойдёт не так. И наглая неоперившаяся звезда обязательно изменит траекторию падения на полёт. И как пролетит! Задымятся телекамеры и телескопы!       Мы закончили, и Тоня придирчиво меня осматривает, пока Григорий ощупывает отбитое плечо и рёбра слева. Сам пропустил — сам виноват! Шефнер говорит с Владом под дубком, таковым себя и ощущая. Он шипит довольно громко и говорит, что я — это я лет на десять моложе. Ну, такой, каким ввалился в клуб. Дерзкий-резкий, жадный и очень быстрый. Мне тогда хотелось научиться всему и сразу, и первая оплеуха от Шефнера была не тем, чего я ждал от бокса, и до жути обидной, если учесть, что руку на меня в семье никто не поднимал.       — Он невредим! — Тоня переглядывается с мужем. — Даже страшно.       — Готов, как думаешь? Надо? — глухо спрашивает Григорий, отец и Артур Денисович настораживаются, а я замираю в предвкушении новой движухи.       — Вчера бы решительно сказала нет, а сегодня… — Золотая поддаёт кулаком мне в плечо. — Он за ночь скиллов где-то поднабрал… Готов!       — В рот компот! — взвывает Шефнер. — Никаких «готов», пока мне не объясните, что ещё удумали!       Тоня и Григорий выразительно смотрят на Влада.       — Человек-то готов к потрясению? Или тренеру лучше вернуться в усадьбу?       — Я с места не сдвинусь! А если вы с джиу-джитсу попрëте, то я со всеми приёмами Невского района! А против лома, как грится…       — Остыньте, мастер! Тут беспредел не замышляется, этим Шаталова обеспечит, — Тоня вежливо берёт вздрагивающего от нервяка Шефнера. — Вы же… понимаете, кто мы такие?       — Супергерои из комиксов, — бурчит тренер. — Так посоветовал думать Влад, и так мне легче переварить. В противном случае сопьюсь.       — Прошу вас, вы нам нужны в здравом уме и твёрдой памяти. Прикройте глаза по-хорошему, пока я не помогла?       Шефнер решает эту милую барышню послушать и не экспериментировать.       — Фил, оборачивайся! — приказывает Тоня.       Меня откровенно эта сцена веселит. И Шеф покладистый, как перед партбилетом. И ничего не остаётся делать, как подчиниться. Тоня глаза отвести не успевает. Я прямо увидел, как контрастом золотистой коже лица полыхнули её щеки. Ну, что выросло, тем и оборачиваюсь. Даже мысли мои стали моложе и наглее. И глупее. Интересно, вдруг останусь пубертатным лоботрясом навсегда. Вряд ли. Моя внутренняя настройка не исчезла, сейчас она много сложнее и тоньше. А то, что наружу вырвался безбашенный неофит — это моя новая непробиваемая броня под кодовым грифом «Я». И вот это будет со мной до конца.       — Позëр малолетний, я не сказала «раздевайся», — Золотко рычать может как тигра, не зря полосатая, но смущение так просто рыком не согнать. — Гриш, дай ему затрещину!       Я «в страхе» прикрываюсь шортами.       — Дадут и без меня! — Григорий, не теряя времени, выносит из кустов плотную картонную коробку. Метр на метр. Всю обмотанную скотчем — ни окон ни дверей. Сверху пробито три отверстия, богомол может прошмыгнуть сквозь любое из них.       — Снизу, Фил, у самого дна тоже есть одно. Найди и выскочи. Если сможешь.       — Да как два пальца, отец Григорий, в чëм подвох? — я улыбаюсь.       — Оборачивайся и лезь в коробку! — мужчина выглядит так, словно собирается посвящать меня в Тайный Орден.       — Ну и ладно. Когда выберусь, где обозначиться? — люблю такие тёмные задания. Тоня садится по-турецки на травку и выставляет ладошку, словно просит подаяние. Я киваю — хорошее место для приземления!       Мир вокруг сжимается и каждый объект набирает резкость, попадая в фокус глаз. Я прыгаю на коробку, выбираю отверстие посередине. Так сказать, мы всегда за золото! И ныряю внутрь, стараясь даже суставом не скрипнуть. Шуршание моего тела о картон оказывается громогласным. Спустя мгновение я понимаю, что в коробке не один. Там клубится меховое исчадие ада с двумя горящими жёлтыми глазами. Кот издаёт боевой вопль и принимается когтить меня по всей коробке. Какая, на хрен, дырка у дна?! Тут бы остаться в живых, а не быть посечённым на членики саблями! Я бьюсь о картонные стены, а зверюга мечется внутри. Григорий коробку не держит! Она кубарем летает по лужайке, и я теряю ощущение пола и потолка. Вижу лишь глаза смерти и молниеносные лапы с когтями, которые в трёх местах уже вспороли картон. Богомолы не матерятся?! Пишите: ËБ ВАШУ МА-А-АТЬ! Чтобы передохнуть и подумать, я забиваюсь в плотную шерсть. Даже Хамза заманался бы скакать! Кот тоже притих, утробно урча и беря меня на слабо. У меня было время осмотреться. Думай, Фил! Думай как человек! Этого у тебя не отнять никаким оборотом! Ниоткуда не пробиваются три луча света. Значит, коробка лежит кверху дном. Я задираю подвижную треугольную башку и вижу желанный просвет. Не успеваю крылья раскрыть, как меня лапой вычёсывают из шерсти и… снова здрасти! Опять летаем по лужайке под бесноватые вопли Люциферова кота. Хотел бы я посмотреть на белое Тонькино лицо. А Григорий, наверное, сейчас перекрестился. И не только он… Каково на это смотреть моему отцу?       Я замираю в углу коробки, снова осматривая стены. Справа — три пятна света, значит, слева… И я практически в одном прыжке от… Вываливаюсь! Помятый, как из автобуса в час пик. Адреналин зашкаливает. Горю я как сухая веточка. Коробка на краю полянки, а люди там, где я их оставил — все на месте, и Тоня ждёт. Скачу на полусогнутых ногах по травке, земля крутится, как после карусели. Вот и протянутая узкая ладошка.       — Гриша, это он! — визг над головой оглушает. Лягушек, знаю, девы в сказках целовали, но чтобы букашек… Я удираю с женской руки в кусты и там оборачиваюсь. Боль пронзает каждую мышцу.       — Хогвартс отдыхает! Так только мракоборцев готовят, — я натягиваю шорты и покачиваюсь. — Где вы нашли этого ско… кота?       — В соседних комиксах! — Григорий разрезает ножом коробку. Из неё полосатым снарядом вылетает огромный котяра. Наш, усадьбинский, за голову которого Абрамов награду назначил.       — Морда усатая, чуть меня не сожрал! — Я пронзительно свищу зверюге вслед. — Классный уровень! Я бы прошёл ещё пару раз.       Влад чертыхается и обнимает, пряча глаза. Тоня и Григорий выглядят и виновато, и удовлетворённо.       — Теперь — точно готов!       Я бы мог пошутить, что суперменов развелось на один квадратный метр больше, чем микробов, но не стал. Все ведут себя серьёзно, а мне лишь бы корки в тазике замачивать? Не хочется портить общий настрой. Усталости как таковой тоже нет. Нервяк стычки с котом ещё подëргивает мышцы, но упасть и уснуть не хочется. В голове бьётся бабочкой изречение какого-то мудрого: «Лучше смерть, чем усталость!» Когда организм устаёт жить от любой физической активности — это опасный звонок и сбой. Это повод проверить здоровье и срочно что-то в жизни поменять. Я знаю вполне себе немолодых людей, которые фанатично мотаются на дачу по выходным и не мечтают уйти с работы на пенсию. Напротив, они постоянно повторяют, что движение — это жизнь, а усталость — богатая роскошь. Нет, я допускаю устать от перегрузок, это благородно, и так приятно получить как награду сон. Но проснуться разбитым — это тоже «звоночек». Если сон не даёт отдых, считай, та же поломка. Организм о чём-то сообщает. Пока без боли.       До усадьбы мы идём молча. Шефнер подавлен и отстаёт на несколько шагов. Мы с отцом решаем его не трогать. Хуже всего лезть со своим уставом, когда идёт ломка мировоззрения. Пусть уж сам разложит по полкам новые знания и с этим смирится. Или нет. Я вижу, что тренеру не всё равно чисто по-человечески, и испытываю гордость, что нам с родителями вообще попадаются такие люди. Понимание, что жить среди тебе подобных проще, не даёт облегчения. Я люблю людей и многому у них учусь. Если замкнуться в себе, приняв свою ущербность, можно сдаться, а можно начать искать виноватых и слабых, чтобы они расплатились за твоё первое и последнее отчаяние. Если ты не в обороте, то сильнее человечков, а значит, можно оторваться по полной.       — Фил! — Шефнер нас догоняет, ловя крепкой суховатой рукой. — Ты же останешься верен себе?! — он смотрит прямо в глаза, чуть кусая нижнюю губу.       — Ясен пень, тренер! — надеюсь, что успокоил, ещё бы самому быть в этом на сто процентов уверенным. Душевного разговора сейчас не получится ни разу. Я сейчас себя сбалансировал для боя. Без психов и ненависти. Не понимают по-хорошем — будем учить, выбивая дурь. Всё как у людей.       Шаталова курит около бассейна. Резко, делая по-мужски глубокие тяжки, укорачивая жизнь тонкой длинной сигареты, кривя губы и выпуская дым без тени изящества. Смуглые, точно позолоченные пальцы не побелели от напряжения, как многим хотелось увидеть. Кора выставляет на обозрение лишь завидную выдержку лёгких и нервов перед боем. К ней подходит раис, оставив свою свиту вне зоны разговора. Джибейд оценил чёрное платье-футляр в пол с шёлковым бантом под грудью, который подчеркивает тонкую талию и резче отграничивает розово-гвоздичный тон лифа с глубоким вырезом. Точëные плечи и руки обнажены, но не дерзко, а даже невинно. Образ наводит на мысль об элегантном букете, если бы не клубящийся вокруг сигаретно-драконий дым. Безупречно гладкое каре сегодня переиграно в боб и разобрано на десятки вьющихся прядей, открывавших лоб.       — Женственная романтика — не твой стиль, хабиба.       — Топ должен был быть красным!.. — Корина, очевидно, гнев сплевала раньше. — Но это уже неважно. Потому что всё, что я надеваю, становится моим стилем. Это у ваших женщин выбор ограничен желанием мужчины.       — На кону огромные деньги, девочка. Твои и мои. На остальные мне наплевать. Мы договорились: каждый ставит на своего бойца и не соскакивает, как блоха с собаки, даже если…       — Зачем вы мне это говорите, уважаемый раис? — Шаталова прищуривается. — Пока что только вы здесь нарушали все возможные правила. Не турнир, а блошиный цирк. Думали, я буду молча смотреть и всем рисковать?       — Ты решила прокачать своего бойца за два дня, хабиба? Потому что Сумая что-то там сказала Филу в зале? — Джибейд хищно улыбается, игнорируя во второй раз выпад Шаталовой. — Сахиб на два года моложе Филатова, но большую часть жизни он бьётся и бьёт.       — Убивает, вы хотели сказать? — Корина закуривает вторую, вдохнув с дымом добрый глоток апатии. — В чём смысл победы скорпиона над богомолом?       — Установить господство сильнейших видов. Мы говорили об этом. — И снова Джибейд меняет тему, не оставляя надежды пробить защиту Корины. — Твои комары и богомолы прекрасны на вкус. И ты будешь работать на меня. Поверь, я буду хорошим хозяином.       Шаталова смотрит прямо и тушит сигарету — ей больше не нужна точка опоры.       — Есть поговорка, раис: не стоит делить шкуру неубитого медведя. Лучше подумайте, какой плохой хозяйкой могу быть я.       Развернувшись, Шаталова быстро удаляется в зал.       Чёрный Скорпион не любит ошибаться. Совать руку в розово-гвоздичный букет, где сплетена тонкая незримая паутина, тоже не хочется. Корина не собирается меняться из-за ошибки цвета на топе, выписанного из Милана платья, напротив, она использует это как новое оружие. Лучше бы и дальше носила гангстерское каре и красила губы кроваво-красным. Свита Джибейда терпеливо ждёт. Сахиб в чёрном шёлковом халате с золотым скорпионом на спине неподвижен. Выжидает свою жертву. Шаталову передёргивает, когда она проходит мимо арабского бойца. Сумая не успевает отреагировать: Корина поворачивается к Сахибу, играя клатчем в стразах и постукивая им по своему плечу.       — Тебе нравится, как тобой распоряжаются Хозяин и Мать? Полагаю, тебе не из чего выбирать, боец. Я слышала, что жители солнечного Пакистана скорпионов сушат, перемалывают в порошок и курят, смешивая с травами и сушёным бараньим помётом, — Шаталова сладко растягивает слова, а неподвижный взгляд Сахиба оживает, принимая вызов. Он понимает не слова, а тончайшие пропитанные издёвкой интонации голоса. Он смотрит сквозь тонкую фигуру на того, кто идёт навстречу в простом атласном халате с логотипом не самого популярного питерского клуба. Фил       Никогда не видел столько пронзающих ядовитых взглядов в одном месте! А, не, видел, когда нечаянно забрёл в один неблагополучный район Северной столицы. Там, кроме взглядов, были кусок ржавой трубы, бита и полная невменяемость смотревших. Тогда я неплохо размялся: пять обдолбанных ушлëпков не все поднялись с земли и вряд ли запомнили в полутьме лицо навалявшего им парня. И сейчас жрать меня глазами не надо — вот он я, иду через ваш скрежещущий хитином строй и клянусь во всеуслышание, что вы все мною подавитесь! Я от «мёртвой головы» ушёл, от боевой осы ушёл, от чумового кота ушёл, и вам всем тоже — хрен!       Всех моих противников, случайных и преднамеренных, я помню в лицо, помню рисунок их движений, яркие финты, которыми они попытались блеснуть перед не особо опытным боксёром. Их желание быстро меня сломать и победить было слишком очевидным. Кто-то недооценивал меня, кто-то видел дерзкого и молодого оппонента, которого следовало проучить. Я был не против учиться! Шефнера подкидывало от моих спаррингов. Он всегда смотрел на меня, как на пришельца с другой планеты. И я стал грамотно использовать свою силу не для прорыва в лидеры, а для поддержки клуба, терпеливо выжидал, а потом набирал очки в общем зачёте.       Сейчас у меня тело лёгкое, чувства обострены, словно я застрял в полуобороте: не богомол и не человек. Слышал прикольное выражение: и как его Земля носит… Так вот, меня сейчас не носит, я — словно надземное течение, которое людьми не контролируется. Не по искусственно созданному каналу, а по первозданному пути. Земля заряжает от самых стоп до покалывания в сонной артерии на шее. Земля не носит, я несусь! И как бы пафосно сейчас не звучало: я — дома! А чтобы победить меня на моей территории, надо очень постараться.       Я иду к рингу, а вокруг стоят люди. Их неожиданно много. Такое впечатление, что собрались не только гости, но и местные работники усадьбы. Я вижу взгляды разные, как приправы у заправского повара: циничные, насмешливые, восхищённые. Удивительно, когда я успел обзавестись фанатами? Когда крушил ёбаную гордость британского шершня и говорил правду про проплаченный бой американца? Рад увидеть помятого, но живого Оливера. Я понял, что мне не нравится быть экзотической потехой этим зрителям, большая часть из которых о настоящем боксе и понятия не имеют. Они пришли выгодно вложиться, подëргать удачу за рычаг, сделав выгодную ставку, обзавестись деловыми партнёрами, похвастаться искусственными частями тела, новой женщиной, отличной потенцией в пятьдесят лет… Когда это я начал брюзжать, как старый, вечно всем недовольный пердун?! Среди людей много достойных учителей и соперников. Это точно! Но я не хочу ничего никому доказывать. У меня прекрасная семья, любящие родители, есть друзья и… В этот момент релакса мои глаза наталкиваются на Славку. ДТП. Он стоит, деля этот мир пополам, эту толпу, этот момент, когда я иду сквозь людей, ни от кого не завися, ничего не выгадывая. Слава словно смотрит сквозь меня, не выдавая взглядом ни заинтересованности, ни тревоги. Раис может больше не гладить сзади по спине, но и Комарик не выглядит сожранной в шахматной партии пешкой. Я уже видел это одинаковое свечение его и арабов. Славка всё это время был рядом, но не дразнил, не подпитывал чувство вины, не приносил себя в жертву ежеминутно. Он просто помогал мне готовиться к самому важному бою с самим собой. Довёл до ринга и отпустил, давая уверенность, что никто не приставит к его горлу коготь. Мне важно видеть его спокойствие и свет. Джибейд больше не пытается вывести нас на параллели, как делал это раньше. Будь мы чуть больше влюблены, мы бы прокололись? Если бы кто-то из нас, не выдержав, сделал шаг вперёд, чтобы доказать всему этому миру: а любовь существует!.. Меня бы заставили прогнуться и лечь, как Оливера. Конечно, я бы потрепыхался, но тревога за Комарика добила бы. Сначала мать, потом Славка. Что-нибудь во мне бы точно сломалось. Не хочу я испытывать себя на такую прочность, когда надо выбирать между спортивной и человеческой честью и теми, кто дорог. Перевес очевиден. Славка никогда не ненавидел людей за то, что он таким родился. Не преодолевал страх, что все вокруг узнают, что он — Комар. И химия со мной по человеческим правилам. Ну, знаете, это когда втемяшишь в дурную башку, что это единственный человек, который нужен для внутреннего равновесия, делящий мир пополам. До и после него. Теперь я должен разжать руки. Не видя Славку, я бы мучался в раздумьях, где он и как. Я бы ждал, что мои слабости используют против меня. И они все… Отец, Мама, Тренер и Славка перестали быть моими слабостями, а стали силой.       Моей спине надёжно и тепло. За мной след в след, как стая, двигаются Шефнер и родители. При виде Лоры некоторые лица меняются. Я вскрываю карты и должен контролировать всё.       У самого ринга, справившись с собой, Сумая подходит к моей группе поддержки. Шефнер и Влад напрягаются, а вот мама смотрит бесстрастно.       — Твой сын очень хорош, но ты не растила его воином, Аише. Хотела уберечь от суровой правды? Дети — наша сила!       — Наше зеркало, — спокойно отвечает Лора. — Я давно не ненавижу себя и этот мир. С моим мужем и сыном я хочу просто спокойно жить.       — Не получится, — шепчет арабка почти коснувшись губами уха Лоры. — Ты такая девочка, Аише. Не будет покоя! Всё решает сила и власть. Нам должны обеспечить лучшую жизнь, ведь мы сильнее людей.       — Пока в теле людей! — я влезаю между мамой и Сумаей. — А для букашки каждый тапок или свернутая газета — смерть. Вы сейчас о чём, уважаемая? Я пришёл побоксировать. У меня бой с Сахибом.       — Если ты так беспечен, то проиграешь ему в первых раундах! — она медово улыбается. — Твоя хозяйка настроена решительно! Она очень хвасталась твоими успехами. Но тебе это не поможет. Мой сын скопирует всё, что ты покажешь на ринге и обернёт против тебя. — Сумая ослепительна, пахнет, как сам Восток, чем-то роковым и поглощающим волю. Но я вижу мельчайшие дефекты кожи и внутреннюю несвободу.       — Ты хочешь доказать, что сильнее мужиков и достойнее людей. А зачем? — я замечаю, как опасно змеится улыбка и сверкают её глаза. Лора обнимает сзади.       — Не говори с ней, Фил. А Вы, — мама делает акцент на последнем слове, — получше присмотритесь к противнику вашего сына.       — Богомол, тебя объявляют! — резко вмешивается Шефнер.       — Ладушки! Я погнал! — мне приподнимают канат, и в следующую минуту я подпрыгиваю и перемахиваю через ограждение. Красиво и дерзко, не нарушив законы физики и вызвав визг девочек.       Сумая пристально всматривается в меня. Я свешиваю голову вниз.       — Пусть копирует, если нечего показать своего. Я дрался с тенью — это нелегко. Но победить можно. А вот как сражаться с тем, кого совсем не знаешь? М?       Арабка хмурится.       — Кто ты такой?       — Понимаешь теперь, что нельзя просто верить глазам своим? — я подмигиваю. — Тот, кого не повторить, просто копируя движения рук и ног.       Сумая быстро подходит к раису, начиная говорить по-арабски. Потом оборачивается и показывает на меня пальцем. Джибейд что-то спрашивает у Шаталовой. Корина усмехается и быстро уходит в наш сектор зала без объяснений, продавливая каблуками полы. Думаю, она отличная актриса и интриганка без дополнительной информации. Она садится в кресло, сцепив руки по-мужски, даже по-стариковски, и застывает, как букашка в янтарной капле — опасная и красивая.       Сахиб горит изнутри. Я не видел столько хищной радости и удовлетворения в одном движении губ. Он любит входить в тёмные комнаты, любит сложные задачи и ни хрена не боится смерти. Будучи сам безбашенным, я научился вычислять такое поведение на раз. А в спорте нужны правила и дисциплина — тогда это честное соревнование духа и тела.       — Фил, не поддаваться ни на какие провокации! Если будет нарушение правил…       — Каких правил, Шеф? — я присаживаюсь перед Денисовичем. — Мне нужно устоять и победить. Честно и рассчитывая только на себя. Так?       Шефнер ерошит свой затылок.       — Фил… Это очень тонкая грань. Оставайся Человеком, пожалуйста. Они очень… очень этого не хотят. Им нужно шоу. Кровавое шоу. Я не хочу больше оставаться в клубе под Шаталовой. Но на ваш выбор влиять не собираюсь. Я многому вас научил и, надеюсь, правильно.       — Правильно! — я касаюсь плеча нашего «старика», чуть сжимаю.       Сахиб также с ленивой грацией ягуара перемахивает через канаты. Он обожает ломать противника, показывая его совершенную копию, а потом превосходя оригинал. Я это сразу понял. И увидел потенциал хищника и убийцы. Сегодня услышал в голосе моей матери уверенность за меня, безусловную, и это чертовски приятно. Ринг-анонсёр соловьëм заливается на русском и на арабском, расписывая умелки Сахиба — согласно его аргументам мне остаётся только лечь под гонг и сдаться. После слов «полный контакт» Шефнер рванул к судейской ложе, но его остановили охранники. Я громко окликиваю:       — Артур Денисович! Не стóит! Верьте, я вас не подведу!       Он стряхивает гневную дрожь и кивает. Видно, как ломает человека, привыкшего к честному соперничеству. Шефнер становится рядом с отцом.       В первом раунде Сахиб моментально бросается в атаку. Я это предвижу, такой прессинг и нетерпение должны дезориентировать и навязать свой темп. Сам люблю так делать и вести бой весь первый раунд. Сахиб и в самом деле отлично копирует противника! Вот только…       Сумая подпрыгивает и что-то кричит. Но не успевает дать совет — я иду в наступление. В своё. Ведь Сахиб — всего лишь моя тень.