Богомолец

От Автора       Эти леса Василий Степанов знает как свои пять пальцев, ну, или шесть лап. Конечно, если бы можно было выбирать, родился бы человеком. Но кто-то при службе распределения судеб явно бухнул. Или, как вариант, Бог дал мир ненадолго подержать отпетому шутнику…       Сначала в своё существование просто не верилось, но сном реальность становиться не хотела. И Вася после судорог первого оборота твёрдо решил, что «все вокруг такие, как он», только помалкивают — что-то типа «табу». Увлёкся биологией, генетикой и вопросами генной инженерии на популярном уровне, и начал выяснять. Но оказалось, что такой энтузиазм сильно привлекает внимание. Его стали считать чудиком, и только крепкие кулаки и башковитость не дали Степанова зачморить. Родители, тихий трудолюбивый рабочий класс, сообразив запоздало о причинах любознательности сына, свели со «своими» из Бернгардовки и научили, как жить в муравьином социуме. Слава богу, они все не ушли в лес староверами и не испортили жизнь новому поколению. Василий оказался муравьём-воином. При патологическом желании защищать, он отучился в школе милиции и вернулся в Бернгардовку участковым своего района. Удивительно, как Степанов оказался на своём месте. Сам был строг к себе и другим спуску не давал, а люди это или «не такие» — не ему судить: закон он всем и везде закон. Молодая жена и сын Игнат оправдали представления Васи о счастливой семье словно в награду за верную службу и человечность. Степанов был спокоен и совершенно не заморочен, пока в Бернгардовкую усадьбу барин-бизнесмен Шаталов не привёл молоденькую Корину, местную красавицу — поломанную куклу. Василий знал, что с девчонкой что-то не так, знал её нехорошую историю и то, как замяли грязное дело в районном суде. А потом обидчик погиб. Странно и нелепо. А Корина чуть погодя вдруг отмерла и изменилась. Изнутри выгорела, остались лишь чернющие, как смола, жестокие глаза. Взглянешь в такие и поймёшь, как шаталинская молодая жена ненавидела весь мир. Со временем Шаталов, и так постоянно разъезжающий по стране, вовсе пропал. Василий выносить приговор хозяйке усадьбы колебался до последнего. Когда страшную сказку смотришь со стороны, есть надежда на счастливый конец, а когда в неё попадаешь? Усадьба напоминала паутину, в ней увязало даже время. И люди.       Степанов почувствовал, что мир вокруг меняется, изгибается по новым лекалам, и то, что казалось правильным и естественным, ухмыльнулось жутким оскалом неприглядной правды. Среди насекомых много безжалостных хищников, как и среди людей. А раз есть меры воздействия и наказания для людей, со временем появятся новые протоколы для инсектооборотней.       С Василием Степановым связались. Он сразу понял, кто это и что барские игры Шаталовой зашли слишком далеко — дальше границ тихого пригорода.       Благодаря Корине многое в Бернгардовке строилось и благоустраивалось, конечно, но участковый понимал, что, прежде всего, укрепляла Шаталова свой дом, а местных вокруг прикармливала, чтобы не бунтовали и не подняли в один прекрасный день на колья. Хотя особой тревоги и тем паче страха Василий в глазах Хозяйки не видел. Они были пусты и губительны. Степанов разогнал много её вечеринок, взорвавших спокойные ночи Тихого места. Корина усмехалась и пристально смотрела на принципиального букашика, которого даже не хотелось совратить. У Степанова на лбу было написано: «село, закон и порядок». Серенький невзрачный, досадно не шёл на уступки, не подкупался и не продавался. Как его в менты такого взяли? Прошёл кастинг только в Бернгардовке, где ещё жили старожилы, видавшие Ленина и Сталина, и свято верили, что коммунизм наступит.       Корина с правоохранительными органами не ссорилась. Вакханалии переходили в режим пониженной громкости, а через несколько дней приходили оперативные ориентировки о пропавших людях: мужчинах и женщинах.       Потом в Бернгардовке появился отец Григорий. От него поступила необходимая завершающая понимание информация. В инсектомире всё то же самое, как и в человеческом. Есть сильные мира, которые способны порешать все грязные дела на высшем уровне и договориться. Отче популярно объяснил, что простыми обвинениями Шаталову не прижать — она инвестирует в крупные проекты в регионе и в стране, а это всегда связи на самом верху. Поэтому против неё нужны были неоспоримые улики: трупы, остатки одежды, отпечатки пальцев и т.д., а не сбивчивые показания перепуганных свидетелей, — что угодно доказательное для любого криминального эксперта.       Степанов собрал своих и объявил поиски. Местные мужики застопорились.       — Ты, Василий, не пори горячку-то. Шаталова — баба избалованная и богатая. Все они дурят и живут на широкую ногу. Может, и нет ничего за ней? Неплохо же дела у нас тут? Перепадает от щедрот хозяйки всей общественности. Школу вот какую отбабахали, больницу, дороги в кои веки починили. Молодёжь стала возвращаться. Что ты хочешь всколыхнуть?       — Дёшево вас купили, мужики, — Степанов смотрел сурово, как красный комиссар. — А глянем дальше? Вот у тебя, Савелий Пырочкин, дочка заневестилась. Отличница, её уже в три вуза приглашают. И у неё, кажется, крылья? А что если кто-то вроде Шаталовой объяснит твоей Ниночке, как можно повелевать и властвовать. Как людей силой зова матки прогибать. Хочешь? Корина Игоревна и наставницей может — вон комарихи при ней как ручные ходят. Или, не дай бог, не потерпит Хозяйка рядом с собой молодую и сильную в скором будущем соперницу. И погубит, пока не повзрослела, собьёт с правильного пути, псов своих натравит… Моего слова мало, поговори с отцом Григорием, он много знает.       — А мы ж не дураки, Степанов! — глаза Саввы потемнели. — Я Нинку воспитываю в строгости.       — Я знаю. За четвёрки дома запираешь? Гулять с пацанами не даёшь. А не перегнёшь с таким воспитанием?       — Не лезь! Вон за Игнатом следи! Сорвиголова! — Савва насупился.       — Я тут родился, мужики, и землю свою просто так трупами удобрять не позволю. Нечистые дела в Усадьбе! И я для наших подростков беды не хочу! Не поможете — дело ваше, а я не отступлюсь.       Мужики тогда на первый призыв не отозвались. Отец Григорий подсобил бы с поисковой бригадой мурашей из Кемерово, но здешние болотистые леса нужно было сначала хорошо изучить, а времени не было. Степанов терпеливо ждал и следил. Савва вскоре появился на пороге местного отделения полиции в отчаянии. Шаталова предложила Нине производственную практику в своей фирме. Сама. С дресс-кодом и перспективами.       — Василий, как же так?! Мы же воспитывали… а она в медицинский поступать передумала. Шаталова теперь для неё свет в окне. Только её слушает, только о ней говорит. Она Нинку мою к стилисту отвела. И та косу в руку толщиной, что с третьего класса растила, — в ощип! Не узнать девчонку. Красится, речь ломает. Офис-менеджер! А на деле — секретутка. Одному кофе принести, другому бизнес-план на день сделать. Разве для этого мы с матерью живём?! Вот я гайки-то и завинтил… Помоги…       Нина Пырочкина собиралась сбежать с немолодым партнёром Шаталовой. Да и как сбежать… восемнадцать лет как-никак. Отличный аттестат. Ехала в Питер поступать, но выглядело как побег. Она так родителям в лицо и отвесила, что не собирается жить убого и гробиться за гроши в глухомани. Тот, кто приехал за ней, смотрел без страха — открыто, как завоеватель. Савва только кулаки сжал, а протянутую руку нахала проигнорировал. Мать спрятала паспорт… Нина закатила истерику и заперлась в комнате, обещая наглотаться таблеток. Савва помчался к Степанову.       Дверь ломать не пришлось. Случилось то, чего не избежал бы никто из молодых инсектооборотней. Перевозбуждëнная Нинка обратилась. Мозгов хватило не забиться под пыльный диван, а заметаться по полу. Пока взрослые муравьи её не окружили, не огладили усиками, не успокоили. Потом девчонка ревела у мамки в руках, не понимая, как теперь жить. Степанов стоял и смотрел: скоро и Игнату проходить инициацию… Участковый решил, что объяснит сыну раньше, чем тот пройдёт свой ад самостоятельно.       Савва и остальные начали помогать Степанову после того, как узнали, кто Шаталова в обороте, страшась до изморози безжалостной хозяйки. Отец Григорий и раньше прочёсывал Усадьбу. Жаль, агенты нередко погибали, но стопка рапортов росла и… оседала в чьих-то глубоких столах «за недосточностью улик»: люди часто давят насекомых… а в Усадьбе полно прислуги. Шаталова не отвечает за смерть незаконно проникших в её дом. Приёмный сын священника Слава вычитал кое-что ценное в научной литературе. По данным новейших исследований в паутине, по сути уникальном белковом биоматериале, какое-то время хранится ДНК паучьих жертв. Криминальные аналитики Центра «заболели» этой идеей — разобрать частицы паутины на аминокислоты и проверить открытие в своих лабораториях. Осталось только получить ценнейший биоматериал и, чтобы уж наверняка, — из самого будуара Госпожи Шаталовой. Но из спальни Чёрной Вдовы не выбрался ни один засланец, и больше людей терять никто не захотел. Оставалось искать в лесу, ведь как не зарывай или не топи труп, что-то всё равно прорастёт, проявится, всплывёт. Местные болота под видом мелиорационных работ осторожно забросали взрывчаткой, чтобы поднять со дна то, что хранила трясина. Но Шаталова была слишком спокойна и даже музыку потише не сделала.       Этот вечер наступил как и предыдущий. Без каких-либо подвижек в деле. Степанов пришёл узнать о результатах поиска третьей группы, которой руководит Савва. Тот сидит, свесив ноги в глубокую сырую яму. Неподалёку стоит пластиковый ящик.       — Нашли, Василь Николаич. Тут и лежал, бедолага. Диггерам нашим скажи спасибо! Распробовали, что в почве много азота, сообщили по рации.       — В чëм он был? — Степанова передёргивает от всего безбожия, что сотворилось на этом месте.       — Просто тух в сырой земле, как бомж какой. Нелюди… — Савва сплёвывает в сердцах. — Лет ему сколько было, Николаич?       — Знать бы ещё, кого вы нашли. Сворачиваемся, мужики. Я уже сообщил криминалистам, они вылетели. — Степанов невольно снимает фуражку и дотрагивается до кобуры с оружием. Сколько же дней они искали эту страшную могилу.       Хамзе неинтересно смотреть бой Богомола и Сахиба. Так предсказуемо, что даже скучно. Кулаки Сахиба покачиваются, потом замирают, потом молниеносно жалят во все возможные болевые точки. Вернее, болевыми становятся все точки соприкосновения кулака сына Сумаи с телом противника. Сахиб любит создавать боль и начиняет ею каждый удар. Хамза знает, он часто был живой грушей для битья. Лупить по мешку с песком Сахибу не вставляет. Хамзу спасала скорость и сильные ноги. Часть долетающих ударов гасил своевременный отскок. Хамза не верит в сказки, что хозяева бывают добрыми. Но эти господа ещё и опасные. Большеголовый Жук — сильный и страшный, но при этом не боится выглядеть забавным — ему плевать, что это может быть не к месту и не ко времени, ведь Жук знает себе цену. Хамза готов поклясться, что Сахиб никогда не дурачился по пьяни, не смеялся и не нёс околесицу про козла-кота. Блоха облизывается: уже двое суток он ищет кота по Усадьбе, чтобы выслужиться перед Пахой, чтобы увидеть сытую довольную ухмылку и услышать басовитую грубую похвалу. Даже не зная языка, Хамза услышит что-то поощряющее, а не заработает зуботычину, что смазал своим скачком отличный удар. Да, он длинноносый, пучеглазый, тощий и волосатый. Не жертва-комар Слави́к с золотистыми глазами. Хотя Хамза тоже может надавить на жалость с его-то внешними данными. Попрыгун не боится смерти, но перед ней хочется посмотреть и попробовать на вкус другой мир, других людей, других котов…       Блоха выскакивает на нагретый солнцем, не успевший остыть бордюр клумбы с какими-то мелкими очень ароматными цветами, и застывает. Просто-таки обмирает. Не баловала его судьба подарками…       Прямо мимо него грузно трусит котяра совершенно бандитской наружности, звеня струнами разных по длине усов и стальными яйцами под радаром хвоста. Ведь очевидно только с такими можно было бродить по усадьбе, где за твою морду назначена награда. Хамза замечает все шрамы и полоски на шкуре, оценивает густоту «пуленепробиваемого» подшёрстка и размер лап. Но заинтересовывает Блоху то, что Зверь тащит в зубах небольшой прозрачный зиплок-пакет, такими пользуются криминалисты и полицейские для сбора и транспортировки вещдоков. В таких, только меньшего размера, ещё рассыпают наркоту дилеры, а ещё… Кот уходит! Блоха совершает головокружительный и точный прыжок, приземлившись на богатырскую холку Зверя. Поймал! Оседлал! Ещё и при попытке прикарманить что-то… Хамза приглядывается: похожее на волокна белой ваты вещество. Хм, кот вышел из крыла дома, где расположены апартаменты Хозяйки Шаталовой, куда соваться — дело отчаянное и гиблое. Всех спортсменов и обслугу команд строго-настрого предупредили: залетите по дури в комнаты Чёрной Вдовы — пиши пропало, и виноватых не будет. Особенно, если ты мужик! Под слегка потëртой на загривке шерстью соблазнительно перекатываются мускулы кота. Зверь большой, сильный и наверняка вкусный. Когда ещё Хамзе перепадёт такая возможность? Найти Кота, поймать Кота и… попробовать Кота. Блоха пробивается через небольшие бреши-плешки в шерсти до суховатой шкуры.       Хамза вонзается яростно и жадно, влезая в ранку с хоботком и головой, совершенно дурея от пряного вкуса тёплой крови. Кот дёргает хвостом, чуть вздрагивает и останавливается. Чесаться, как последний Мурзик, он не бросается, хотя задняя лапа инстинктивно приподнялась. Хамза соснул кровушки и перебрался на плечо. Кот снова вздрагивает: гадкая тварюга самоутверждается на его спине и того гляди начнёт грызть уши. Так недолго и запаршиветь! Кот аккуратно кладёт пакетик между передними лапами и, мелко вздрагивая от атаки блохи, готов тоже сделать кусь. Хамза редко кусал одно существо больше двух раз, потом он уносил ноги и драгоценный кровавый напиток в брюхе. Но тут Блоху прямо вштырило. В четвёртый раз укус пришёлся в особенно чувствительное место под лопаткой. Кот выворачивает голову и клацает зубами с точностью снайпера.       Мир лопается для Хамзы, как крошечный мыльный пузырёк, раздавленный двумя пальцами. Кот тоже ощущает последний щелчок обезвреженного наглого паразита. Кусаться он может не хуже, а сортировать настоящих блох и арабских шпионов не собирается от слова «мыр».       Где-то на заднем плане отчётливо звучит «Наша служба и опасна и трудна…», а кот вновь цепляет свою ношу и исчезает в кустах жасмина, даже не чихнув.       Жалеть и терять Блоху некому. Как и оплакивать. Но сам Хамза был к смерти готов, пожалуй, с минуты своего рождения, проживая каждый следующий день с недоумённым удивлением: ещё прыгаю. Умер завидно: за роскошной трапезой, хоть и с совершенно идиотскими мыслями о похвале, вкушая кровь настоящего мужика. Фил       Сильному противнику проиграть не стыдно. Я наконец-то просёк слабое место Сахиба. Он не умеет проигрывать. Его не учили признавать поражение как должное, не объясняли, что этот исход соревнований такой же нормальный и так же помогает расти, как и победный. Не совершает ошибок один Господь, остальным надо работать над собой ежедневно. Араб — достойный противник. Я ни секунды его не недооцениваю. А сам он наверняка считает себя совершенством. Многие на этом горят — странно, что сын Сумаи не знает азов. Сахиб двигается, как будто танцует по горячим зыбучим пескам, не дающим опору длинным ногам. Он удивительно держит равновесие, при этом постоянно меняет положение корпуса, как грациозная кобра, едва покачиваясь и замирая, а потом совершая серию молниеносных атак. Мне неожиданно комфортно в этом поединке. После разной по плотности земли на поляне мои ноги отдыхают на равномерно-упругом канвасе ринга, они двигаются уверенно — тело полностью включилось в работу и кажется совсем лёгким.       После одновременных атак Тони и боевого мотылька противостоять арабу довольно интересно. Он нечитаем, не «подсвечивает» ни одного удара. Я едва успеваю подловить Сахиба, кусая левыми и правыми боковыми, выкидывая крюки с ближней дистанции, приближаясь резко и пытаясь сбить его идеальный баланс. Но араб не тянется всем телом за каждым ударом, не делает ошибок и не даёт мне испытывать его. Во многом это поединок характеров.       Своего я добиваюсь — усиливаю нездоровый интерес: в глазах Сахиба появляется опасное свечение. Он становится резче, а удары — тяжеловеснее. Хотелось бы побоксировать с ним без агрессивного стремления с его стороны раздавить любой ценой. Сахиб уникален, мне выпало схлестнуться с тем, кто развивал свой стиль в единственном направлении «побеждать». Вот и посмотрим, куда выведет такая дорога. От британских шершней разило высокомерием за версту, а эмоции араба окрашены в антрацитовый цвет. И сдаётся мне, что в этой непроглядности и нет ничего. Вблизи Сахиб то кажется великаном, то расплывается как мираж из-за неуловимых покачиваний, перетекающих, как песок дюн. Длиннорукий, он дотягивается и жалит в самый неожиданный момент, и я безошибочно на дальнем фоне внимания веду счёт всем очкам, которые так красиво ему проиграл. Но когда я возвращаю семерицей, разменяв пару-тройку неожиданных комбинаций, Сахиб вздрагивает, оживает, как песочный человек, и издаёт угрожающий шипящий выдох. Не принять меня как сильного противника — его право и, несомненно, ошибка. Господин-без-изъяна не так уж безупречен? Копируя меня, он увязает в моих же слабостях, которые я преодолел за эти два дня спартанских тренировок, а он навëрстывает лишь сейчас, пока я нарабатываю очередные новые умения благодаря его атакам и обороне.       Копия оригинал победить не может. Копия не создаёт, а лишь отражает. И потому скопированный приём — не её приём, не её достижение, не пройденный ею путь приобретения бесценного опыта — это развитие другого бойца. Став тенью, копия должна быть готова исчезнуть, когда погаснет свет.       — Думаешь, повторяя мои движения, ты меня расстроил? Огорчу: я уже разучил новые. И продолжаю каждую минуту боя. Скопируешь это? Через раунд снова буду другим.       Я говорю в глаза арабу, выдыхая слова ритмично, не грызя каппу, соотнося ритм с движениями тела, и плевать, понимает он меня или нет. Я не трачу на разговор силы, не теряю концентрацию, не распыляю внимание — во мне будто открылась резервная многоканальность. И, клянусь, что-то похожее, очевидно, происходит с Сахибом. По крайней мере, что-то оживающее в его глазах заставляет думать, что свои выводы он начал делать, и не только анализируя техническую составляющую боя. Он протягивает руку к победе, я неизменно отбиваю.       А накрывает араба в четвёртом раунде. Для них я держусь «непростительно долго». И Сахиб уже не смотрит сквозь меня — он препарирует взглядом, очевидно, впервые заинтересованно, в то время как разогретые зрелищем гости подгоняют, требуют нетерпеливым свистом первой крови. Я необъяснимо отвлёкся на секунду, зацепившись за какое-то неясное движение в зале. Но даже не успеваю понять, что меня там насторожило — по моему лицу словно чиркает лезвие. Сахиб рассекает мне скулу снайперским хлëстким ударом. Зрители взвывают от восторга, при этом хищник напротив меня даже не выдаёт скупую удовлетворённую эмоцию. Рваные панчи — это часть шоу и штука весьма неприятная в боксе. Шефнер всегда считал намеренное кровопускание на ринге грубым и непрофессиональным действием. Посечь противника случайно, доработав кулаком в корпус или голову по инерции, — это одно, а сделать травму намеренно, чтобы серьёзно травмировать мягкие ткани лица… Свежие сечки смотрятся жутко, а из-за обильного кровотечения и вовсе могут запретить продолжать бой.       Я почувствовал, как филигранно араб сложил воедино протыкающий и режущий удары, пробив мою защиту и дотянувшись до ненавистной физиономии. А ненавистной ли? Что там селится в башке Сахиба, думаю, даже мама его не знает доподлинно. Но не зря меня Антонина гоняла! Эпичность пускания первой крови была смазана: я увидел наращивание панча со скрытой угрозой и уклонился. Вряд ли это оценили все, но кто надо — рассмотрели в деталях. Среагировав, я избежал сильного рассечения, поэтому меня лишь эффектно чиркнули, как спичкой о коробок. Катмен не пригодился. И, уверен, я начал понимать того, с кем сошёлся на ринге. Сахиб тем и ужасен, что не может дойти до грани безумия. Ему всё равно до своих и чужих чувств. Он не купается в эмоциях. Но и не сгорает в них. Он не может сойти с ума, потому что не испытывает сожаления, вины, накала страстей. Он не собирается соревноваться, а видит лишь одну цель — уничтожение противника. Взмах ресниц матери и руки Хозяина дают ему разрешение действовать. Вот и всё, что нужно. Как бросают жертв в террариум со скорпионом, так Сахибу скармливают бойцов, а Раис Джибейд делает ставки.       Я смотрю на того, кто не хочет быть человеком, не хочет жить, любить, переживать простые неудачи и болеть от серьёзных потерь. Сахибу, как и остальным этим хищникам, всё равно, когда наступит их последний день. Главное, чтобы на них, пока они живы, оставалась золотая пыль победителей.       Моя же цель — остаться самим собой. Мне выпал шанс жить по-человечески, правда, тут же нашлись охотники отнять это у меня. Но невозможно забыть ощущения счастья. А я осязал его, когда целовал Славку, когда жадно касался его тела, а он, вздрагивая, отвечал крепкими объятиями. Такой неземной, тонкий, как крыло стрекозы, и одновременно прочный, как полотно времён. Мне хочется посмотреть на него прежними глазами, обжечь и зажечь, напомнить, что мы живы. Всё ещё живы. И свободны. Даже сейчас, когда мир сжался до размеров ринга и вызвал нас всех на бой…       Всегда удивлялся, как все эти мысли успевают промелькнуть в голове, пока делаешь замах, пока уклоняешься и готовишься исполнить быстрый финт. Я не собираюсь удовлетворять низменные инстинкты своего соперника, но я хочу его научить, хотя бы дать понять, что любая жизнь важна, потому что всегда найдётся тот, кто будет по тебе скучать. Мысль дурацкая в таком положении, но такая естественно дурацкая и простая, что я улыбаюсь.       На моём лице кровавый росчерк Сахиба, который подписал мне приговор, как всем своим прошлым и будущим соперникам. Но я подаю апелляцию! Если араб танцует на раскалённом песке, то я могу на стёклах, на ветках шиповника и облепихи, даже на кончике иглы биолога, но с отчаянной мыслью, что однажды ещё раз засосусь с Комаровым в тихом месте, придумав, что вокруг, кроме нас, никого больше нет.       Вот когда ты становишься неуязвим. Когда есть ради чего жить, а не наоборот! Сахиб начинает промахиваться, не успевая за мной. Перетекать как песок — это здорово. Но и быть не таким как все Богомолом — это здорово, учиться преодолевать каждый день то, что кажется немыслимым — это… Не это ли высшая вера Его в тебя?!       Гул нарастает, уплотняется. Это зрители, осатанев, вскакивают с мест — требуют ещё крови. Им даже неважно, кто победит, важно утопить жажду, что мучает их в тихих сытых коконах. Большая их часть пожирает соплеменников и прожигает жизнь. Винить их? Да было бы за кого переживать! Уклон, отскок, разножка, не останавливаться, не дать скорпиону зафиксировать и повторить очередную копию моего движения. Вот я трижды изменил один и тот же панч, проведя короткую атаку, едва не проткнув кулаком печень.       Глаза Сахиба пусты и нечитаемы, но он медленно набирает смертоносный темп. В какой-то момент в завораживающем мелькании его длинных рук я вижу брешь. Как уязвимое место под обвалившейся чешуйкой на теле дракона. Вижу не только я. Но и Лора, и Сумая, и Король скорпионов, и Шаталова. Проблема Сахиба в гипербезразличии ко всему и всем. Это слепит. Пробиваю. Левым боковым. Оглушаю до темноты, а сам смотрю из неё, ибо сейчас я часть не-света, и мне нужно победить ставшего моей тенью. Сахиб издаёт тихий рык, похожий на гул из каменного нутра голема. Значит, боль всё же достала острым когтëм и вспорола многолетнюю броню.       Начни с недоумения, приятель, потом запусти досаду, а потом прибавь огня. До самого гнева!       Мне нужен живой огненный панчер, а не зачарованный победами пустынник, недавно сползший со спины матери! В этом мире, в моём мире, за тупость бьют морду! Заставляю его кружить по рингу, и вот мы танцуем седьмой раунд. Каждый пропущенный удар болит, каждая мышца в напряжении, уверен, он в том же потоке и не может обособиться, чтобы вспомнить, что побеждать — просто. Наверное, поставлю ему зачёт, если… выучит урок.       К концу седьмого мы нехотя слышим гонг и расходимся по углам. Сахибу обрабатывают бровь, Сумая говорит и говорит ему в ухо, словно творит заклинание вуду — меня её тамтамы не трогают. Я ясно вижу пролом в ринге, а из него выползшие из ада смотрят демоны, и я каждого узнаю в лицо. Обвожу глазами зрителей — передёргивает! Кишащая насекомыми масса, жалкая, кусающая, сосущая друг друга. Вот сейчас самое время отключить правила. Я на самом пике формы без намёка на безрассудную ярость. Мою руку берёт мама. Смотрит пристально и глубоко, чуть наклоняя голову.       — Ты снова вырос, сын. Слишком быстро. Успеешь понять?       Люблю загадки за секунду до гонга.       Восьмой раунд.       На огромной плазме на стене мелькают перемены ставок. Букашки забегали — пошли вразнос беспредела!       Мне важен только бой. А ещё Лариса точно подметила — рост. А ещё: покинуть Усадьбу, уводя с собой тех, кто мне дорог. Внезапно тренер, убирая с моих плеч мокрое полотенце, говорит спокойно и серьёзно:       — Хорошо ведëшь по очкам, можешь уверенно победить. А можешь сделать то, что точно никто не ожидает — не продолжать бой по правилам. Твоя внутренняя позиция — это то, что они знают о тебе, знают, что ты ограничен своими принципами чести. У арапчика уже девять нарушений, и это давно нечестный бой. Победа на их условиях — всё равно будет твоим развитием и преодолением. За ответную грязную игру осуждения местного гнуса бояться не стоит.       — Можно уходить, когда не останется сил. И да — так проще! Но вы же учили не упускать возможность довести даже проигрышный спарринг до конца? От Автора       — Баб Маш, а вы ему родная? — Тима в широкой, явно с чужого плеча, футболке тянется за пятым пышным оладушком. Немолодая женщина с приятным светлым, лучащимся морщинками лицом умиляется.       — Кушай-кушай, это же где надо было так отощать?! Бабули своей телефончик дай, вот я ей порасскажу! А про Луку… Мне полдеревни — родные. Двух сыновей я, вдовая, схоронила. И не осталось родных. Вышло так. Дом у меня большой, а стоит пустой. Вот я и сдаю левую часть, где дети жили. А когда не сдаю, то так пускаю. Мне много не надо: где что починить, где сарай поправить, где в саду подсобить и словом перекинуться. Жена старшего без Андрюши остаться тут не захотела. Внучку забрала и в город уехала к своим родителям под бочок. Я её не виню. Каждая мать выбирает, как ребёнку будет лучше. В городе возможностей больше. Так вот, Лука твой — он мастеровой, спокойный, ему не надо говорить, что делать, всё хозяйственным глазом видит и ладит. Вот и тебя… увидел и приладил.       — А что я? — осторожно спрашивает Тима, захлопав белëсыми ресницами. Баба Маша прищуривается и тут же отвлекается, ловко выложив на сковороду новую порцию оладий.       — А ты в сметанку макай! А то оладьи без сметаны смак теряют. — Парень послушно топит пышный бок угощения в холодной густой массе.       — Очень вкусно! — Горячая еда румянит кожу щёк, будто фарфоровый кавалер забрёл на полуденное чаепитие.       — А «баб Маш» плохого не посоветует, — улыбается тихо, иначе она будто не умеет. — Я сметану у проверенной хозяйки беру. Федора её молоком не разводит.       — Лука сам из Бернгардовки? Не похож он на деревенского. Кем он на самом деле работает?.. — Тимка объелся и теперь пьёт душистый сладкий чай мелкими глоточками.       — Да я и сама не знаю, а расспросить времени не нашлось. Будто всё время и жил тут. Появился однажды на пороге: на бродягу и алкаша не похож, на туриста тоже. Вежливый, чистый, обходительный. Порядок мне вокруг дома навёл, ни копейки не попросил. Я кормила да постельное меняла. А стирается он сам! И продукты раз в неделю таскает. Сама не поняла, как привязалась. Он добрый, то кота принесёт калеченого, то собаку, то птицу подбитую, как будто не всё равно человеку, что живности бессловесной тяжело.       — Баб Маш, вы такая сильная…       — Как меньшого потеряла, сила моя и закончилась. Бедовый он был, разбогатеть хотел. Всё искал клады да схроны. Вот на злых людей и нарвался. Они червонцы золотые на троих делить не хотели, и сыночка моего извели.       Женщина замолкает, глядя долгим тяжелеющим взглядом, как подгорают оладьи.       — И не нашли? — голос Тимы чуть сипнет.       — Отчего же. Нашли. Сами пришли с повинной. Не смогли такую тяжесть вынести. Человека умертвить непросто.       Моль поджимает одну ногу коленом под подбородок. На самом деле — просто… Он сам видел, как жизнь обесценивается и ничего уже больше не стóит.       — Чего пригрустнел, Тимошенька? С нами теперь всё хорошо будет. Лука поутру куда унëсся? Опять в Усадьбу, поди. Ох, дурное это место. Деньги там кровью пахнут.       Тимка смаргивает оторопь:       — Баб Маш, давай воды впрок натаскаю?       — И то дело! Вечером помидоры и огурцы поливать. В четыре руки мы быстро управимся!       Дверь в сенях хлопает. Влетает взъерошенный, взмыленный Лука. Хватает крынку молока из холодильника и начинает жадно пить.       — Ты чего такой? — Тима зачарованно смотрит на крупный кадык на глотающем горле. — Словно тебя гоняли по лесам и полям, а потом заставили чистить бассейны.       Лука глядит немного дико. Парень всегда смотрит, будто проваливается в собеседника. Лука неопределённо мотает головой и идёт в комнату. Там ложится на диван, вытянув длинные сильные ноги.       — Баб Маш, ещё есть холодное молоко?       — Осталась простокваша, сынок! Ты ж его как кот хлебаешь. Буду по пять литров брать.       — Тимош, тащи кислятину! — перекрикиваться в доме позволяет особенная акустика: на кухню со всего дома долетает звук голоса, к тому же у Луки зычный, как в трубу, если верить бабе Маше, а вот Тим считает, что бархатный.       Тимофей заглядывает в комнату, прижимая горшочек к груди. Тот приятно холодит через футболку. А тело горит изнутри, и этот жар слишком знаком. Моль себя знает, знает, какой ведомый, как западает на силу. Вот только… Лука, кажется, задремал. На верхней губе виднеется молочная полоска, отчего образ взрослого мужика делается немного уязвимым. Тима сглатывает, растирает грудь и наклоняется. Прихватывает ртом измазанную губу Луки, чуть наколовшись о щетину, и вздрагивает от удовольствия. Мужчина открывает глаза, рукой ловит дёрнувшийся затылок, сжимает, не давая Тимке отпрянуть, и пару минут вылизывает ему рот так, что парень плывёт. Молю кажется, что это его первый настоящий поцелуй, после которого не облапают по-хозяйски, сминая задницу и яйца.       — Не смотри, как на ангела. Я ужасный человек на самом деле. Просто скотина, а не человек. Прикрываюсь тем, что мужик, мачо, свободен и имею полное право.       — Так легко признаëшься, что гад? Но я такой же, — Тима касается его руки. — А ты меня действительно спас.       — До тебя не приходило на ум слово ответственность. У тебя в городе дела есть?       — Хочу подать на восстановление очного, у меня третий курс. Сдам все долги, обещаю! Я неплохо учился, пока не…       — У меня квартира в Питере. Живи, сколько надо.       — А ты скоро… приедешь? — Тима смотрит на большой усмехающийся рот, забывая говорить тихо. — Или баб Маша не отпустит?       — Баб Маша, чай, не калеченая — и одна справится! — раздаётся сварливый женский голос. — Лука сам решит, где ему быть. А что блудливый — не смотри! Мужика нужно к месту приручить, чтобы уходить больше и не захотел.       Лука играет бровями и ещё раз целует растерянного мальчишку, чтобы уж точно не позабыл.       — А простокваша? — шепчет тот, заплывая за буйки окончательно.       — Что-то надо оставить на вечер. Сейчас — отдохнуть и идти смотреть бой. Фил сегодня смахнëтся с арабом. Вот он красава! Видел бы ты его левый крюк! Араб, конечно, тот ещё гад… но Фил — это что-то!       Моль проглатывает застрявшее в горле откровение — он приревновал. Лука — проницательный чëрт, но душа-то — человеческая, безразмерная.       — Не смотри, Тимоша, тебе в Усадьбу нельзя. Я тебе всё в красках расскажу.       — Не противно… меня целовать, зная?.. — Моль опускает глаза, скулы алеют. — За тобой любая пойдёт. И здесь, и в Питере. Или любой.       — А что без толку ходить? — Лука прикрывает глаза. — Надо знать, что хочешь получить. Ты знаешь?       Моль прикусывает губу.       — Хочется впервые не захотеть сдохнуть после секса! — выходит отчаянно и снова громко.       Баб Маша грохнула чем-то на кухне.       — Это что ж за кексы такие, что после них помереть можно?! Вот я с изюмом напеку. Такие ты отродясь, Тимошенька, не едал!       Парень хрюкает, Лука его вжимает себе в плечо, чтобы смех не вырвался наружу. От ощущения тёплых сильных рук хочется разреветься. Тимка решительно встаёт: он обещал воды натаскать. А Лука всегда в это время дремит. Встаёт рано для уборки и дел в Усадьбе, Молька слышит, как он уходит тихо, почти бесшумно, словно большое тяжёлое тело вдруг становится невесомым. Тимофею не хочется, чтобы Лука ходил работать в это гиблое место.       «Ты за мной обещал присматривать! — упрямство прямо топорщится иглами: — За Фила есть кому поболеть. Там рать целая! А у меня только ты!»       Лука оборачивается через плечо, почуяв перемену в тихом всегда Мольке, но усталость не даёт открыть глаз.       Тима деловито топает на кухню. Мужик даже не заметит крохотную моль под воротничком рубашки, и не в бое дело, и даже не в Филе, а в том, что Тимофей знает теперь, что хочет получить.