Парадокс молодого Солнца

      Блондин медленно начинает раскрывать глаза, и, о Господи, как же ему осточертел этот монотонный гвал кувалды, что бьется о каменное ложе наковальни в голове. Взгляд трясется, и юноша не понимает — это из-за того, что у него мозги кругом идут, или он куда-то движется. Почувствовав сильный удар виском о холодную деревянную поверхность и услышав незамедлительный скрип, до паренька дошло — он лежит в повозке, которая наполовину укрыта шкурами, а вот на другой половине как раз расположился он сам.       Макушка медленно поднимается, оставляя после себя немного засохшей крови на дубовом днище.       Юнги подбирается весь от морозного затхлого воздуха, но сильнее ежится от нахлынувших воспоминаний — его отец все-таки отдал тирану, продал подобному себе, да еще и тайком, хоть бы похорон постыдился… Хотя матушка была бы рада, ее змеиную улыбку Мин из самого пекла девятого круга Ада видит, если таковой есть, а нет — так специально для его родственничков создадут. Он сам его построит, с вымощенными дорожками из костей, с реками боли и фонтанами слез.       Взяв себя немного в руки, Юн все-таки решился посмотреть насколько близка его погибель и выглянул за холщовую ткань, впуская внутрь свежей прохлады. Видно было, что конвой уже под боком столицы: мелькают дома, кажутся люди, все суетятся, спешат куда-то, но похоже, словно при виде войска, всё замирает… Даже не так — всё умирает, как и природа.       Черные высокие хвойные деревья вряд ли будут пропускать теплых солнечных зайчиков через листву, радуя местных детишек, не растут тут цветы, чтобы их сорвал местный гуляка, пишущий трехстрочные стихи для своей возлюбленной, не слышно громких визгов новорожденных младенцев, гомона пьяниц, рассказывающих анекдоты, раскатистого смеха поварих… Всё живое здесь поникло… И это навевало еще больше грусти. Одиноко плывущие облака все стремятся куда-то, но беззаботной их жизнь назвать нельзя, они, налившиеся свинцом, хотят упорхнуть из этой местности, на прощанье пролив ведро горьких слез, орошая землю и покрывая жителей небесной печалью.       Омегу отвлекли от столь мрачных мыслей звуки плача. Какая-то женщина в ободранной одежде, где местами можно было разглядеть нагую кожу с кровоточивыми островками, бросилась буквально под копыта одного из командиров войска. Она что-то кричала, жалобно молила, почти скулила как забитая собака, а поодаль стоял худощавый пацанёнок — годиков 6 ему, может меньше, что исходился слезами.       Мать просила этого воина пожаловать хоть немного денег, сущие гроши на еду, а-то муж все отобрал и ушел, а ей сына кормить нечем и не на что. Она цеплялась кровоточащими пальцами за пристругу и фендер седлища, дождь смешивался с ее слезами, босые ноги тонули в грязи — у Юнги глаза в шоке замерли, а сердце и вовсе свинцом обливаться начало. Но воин, что должен благородной честь свою сохранять, лишь презрительно окинул бедняжку взглядом и отшвырнул брезгливо от коня.       На этом бы все и кончилось, да только Правитель решил иначе. Серый конь с позолоченной уздечкой подъехал к ревущей, в истерике заходящейся даме, всадник следом протрубил: «А готова ли ты ради сына податься в рабыни?» — скептически тот произнес.       Женщина замотала лихорадочно головой:       — Да как…как же, я сына….я сына не оставлю… У нас хорошая б-была семья, н-но муж…он…       Договорить альфа ей не дал, лишь вытащил оружие с изумрудной рукоятью из ножен, начал протягивать его женщине, но когда та подошла и уже хотела его взять, то Ким просто воткнул его ей в грудину, сморщившись от неприятного контраста холодного дождя со снегом и горячей, недавно ещё бурлящей кровью.       У омеги картинка страшная перед глазами появилась — Намджун словно змей в райском саду яблоко ядовитое протягивал несчастной, и та поддалась.       Тело обмякшим куском мяса опускалось на дорогу, погружаясь в слякоть из тины, глазницы распахнутые постепенно тускнели, рот раскрываться как у рыбы, выброшенной на берег, стал медленнее… Клубки земли, остатки снега и птичьего помета смешивались с бордовым.       Только тогда альфа отвлекся от созерцания творения и продолжил свой путь, останавливаясь у маленького ребенка, что лицезрел жестокость, убийство, смерть родного и единственного любимого человека.       — Вытащи нож и продай его. Если не хочешь закончить свою жизнь так же, стань более достойным человеком нежели твоя мать.       Юнги резко задергивает накидку на повозке, прячась в самый дальний угол деревянного короба. Ему эта кровавая улыбка сниться в самых страшных кошмарах будет. Истерика и ярость накрывают блондина с головой, ему и разрыдаться и подраться хочется. Как можно быть настолько бесчувственными, настолько жестокими, а еще… Как можно быть настолько плохим Правителем, что твое государство медленно, но верно идет ко дну, топит само себя в пучинах беспомощности?       Мин трясется весь и сам подвывает, подобно той брошенной молодой матери, через чье тело перекатываются колеса колымаг, по чьему забитому туловищу переступают лошади и проходятся люди.       Намджун, едущий рядом, старался не обращать внимания на жалобные всхлипы и подвывания, но, не выдержав, все же отдал приказ:       — Успокойте его, меня раздражает плач, только не перестарайтесь.       В ту же секунду кучер повозки, подсобив собственными силами, опять вырубил парня по его уже и так многострадальной голове. Но кажется, так даже лучше, легче, в небытие и время течет по-другому, и темнота картинок никаких ужасных не вещает.

***

      — Господин приказал все подготовить!       — Но омега еще не пришел в себя, вот скажи мне, чьих это было рук дела? — Кто-то весьма остервенело ворчал.       — Это был приказ Повелителя.       — Вот пусть сам его и будит, ишь чего удумал, свадьбу проводить в тот же день, что и приехал.       — Следите за языком, вы всего лишь служанка, а за такие слова…       — За какие такие слова? Я Господину с его пеленок прислуживаю, побольше вас его знаю, так что нечего мне угрожать!       Триадную пальбу пресек вымученный стон, который Юнги просто не смог сдержать, головушка то болела и не на шутку. Перед глазами все еще двоилось, яркий свет и неподдельный шум вызывали новые волны мучений. Юноша приподнимается на локтях, одной рукой затылок ощупывает, понимая, что все уже обработано и надежно забинтовано, от греха подальше.       — Принц… — В почтительном поклоне встретила пробудившегося Мина служанка в летах.       — Его запрещено называть принцем. — Парировал крайне суровый стражник.       — От судьбы не уйдешь, его шелковая одежда говорит громче, чем сам Ким Намджун. Все, хватит с тебя, выйди, мне нужно осмотреть пострадавшего.       — Мне приказано…       — Меня не волнует, я сказала выйти.       — То, что вы кормилица и у вас привилегированный статус еще нич…       — Это мне дает полное право выгнать тебя. — Снова перебила того старушка.       Охранник лишь хмыкнул, но все же удалился.       — У вас пришелся сильный удар на заднюю часть черепа, возможны боли, головокружения и тошнота. Как Вы себя чувствуете?       Юн-юн пытается собрать воедино сказанную фразу, а в памяти начали всплывать подобно выжженным на бумаге островкам ржавчины картины минувшего события, что уж очень сильный отпечаток наложили: кровь, грязь, слезы, продрогшее тело маленького ребенка, кинжал с изумрудной рукоятью, торчащий из худосочного тела, прервавшаяся жизнь, потухший взгляд, взгляд полный страха, отчаяния и взгляд, потонувший в безумии.       Плохо.       Огромной красной табличкой мигает перед глазами.       Плохо.       Очень плохо.       Мин скатывается с ложа, не в силах удержать внутреннюю желчь, скручивается пополам в неведомый узел, но на дорого вышитый ковер удается изрыгнуть только немного слюны, остатки от утренней похлебки с лепешкой и желудочный сок. Гортань обдает огнем, все пылает горечью и слизью, а по щекам текут слезы.       Недо-лекарь пере-служанка подбегает к кряхтящему и кашляющему парню и приговаривает:       — Это нормально, видимо, травма головы была куда серьезнее, чем я предполагала. Я сделаю для Вас чай.       — Сотрите мне лучше память, а еще прекраснее, если вы подмешаете мне яд. — Пробухтел откуда-то снизу не своим голосом Юнги, утирая слюну.       — К церемонии я дам вам настойку, после которой должно полегчать.       — Какой церемонии? — Удивленно, совершенно неожиданно для самого себя просипел парень.       — Свадебной церемонии. Ким Намджун объявил Дворцу о вашей помолвке, но церемония будет скрыта от народа. Кроме того, почти никто из придворных не знает Вашего истинного происхождения, а тем, кто знает, запрещено его раскрывать. Сегодня ночью Вы станете вторым супругом Господина и потому — третьим распорядителем гарема.       Юнги долго молчал, смотрел умоляющим взглядом на добрую старуху, не понятно, чего от нее ждал, вот только зрительный контакт не увенчался успехом, организм вновь решил проблеваться, думая, что так будет легче, но судорога и спазмы ничего не произвели на свет.       — Почему вторым, куда делся первый супруг?       — Первый супруг — Господин Ким Сок Джин, потерялся в лесах, где его настигла неминуемая гибель. Говорят, но это только говорят, что к изгнанию был причастен и Правитель. Это будет для Вас моим наставлением от скромной служанки и бывшей кормилицы Повелителя — не перечьте Господину, не вызывайте его гнев. Господин Ким был хорошим человеком, но поверил в любовь того, кто любить не может. Касательно гарема, первым законным распорядителем стала матушка Правителя, но она была уже в годах и давно почила, далее гаремом правил ныне покойный, а после сегодняшней церемонии, он переходит в Ваше покровительство. — Женщина помогла Принцу вернуться на "кровать" и заботливо начала подбивать под его промёрзлое тело одеяло.       — Прошу, ответьте на мой вопрос честно и без предрассудков. Скажите, есть ли возможность отсюда сбежать?       — Прошу прощения, но, если бы я знала ответ — меня бы уже здесь не было. Один выход — тот свет. — Служанка улыбнулась и удалилась за чаем с успокаивающим и анестезионным эффектом.

***

      Оказывается, прознав у придворных дам, с момента выезда из Кёнджу прошло уже несколько дней, просто парень был вечно в отключке.       Солнце близилось к закату, а час роковой, словно из самых потаенных уголков трусливой душонки, монстром надвигался на блондина. Мин очень хотел не присутствовать на собственной, такой поганой и тщедушной, мерзкой и противной, свадьбе — он и на здоровье ссылался, и грозился всех перерезать за столом, и себя убить, и прятался в комнате, и истерику закатывал, но все было зря.       И только пока стражники ругались на несносного омегу, служанка-старушка грустно мазала взглядом по худому, бледному, местами багровому от не ушедших следов домашнего насилия телу.       Как бы Юнги ни царапался, как ни кусался — его вытравили как зверя на ринг, на неравный бой, заставляя драться — а зрители с усмешкой на него глазеют, бросаются колкостями и развязными взглядами, всё прекрасно понимая, понимая исход этой грязной игры. Его буквально выволакивают в свадебном наряде вон.       Безусловно, Хварот был шикарным — тонкими золотыми нитями вышитый узор, мягкая ткань, пышные переливы серебрестки — на голове был хвагван из того же красного шелка, что и основной наряд, с золотыми шпилями, бусами янтаря и изумруда, на щеках два красных круга, а в руках чоктури (корона для супруга/супруги).       Юнги облачен в красный.       Он боголепен, подобен зимнему цветку, словно ландыш — белый, незапятнанный, вот только он потерялся среди кроваво-красных жестоких ликорисов, что давят, губят, душат собой.       Юнги теперь ненавидит красный.       Жемчужная кожа контрастирует с обличием, но идеально сочетается с лежащим на сопках белоснежным снегом.       А Намджун улыбается, про себя подмечает, как же дорого выглядит его «супруг» — игрушка. Юнги от самого себя противно, но нет, он и не такое переживал, и это переживет, как сказал Ян — «Просто верь, просто живи…»       Так и будет.

***

      Что делать на свадьбе, если тебя выдали насильно, а твой муж — отбитый тиран?       Правильно — напиться в хламину.       Нет, не правильно.       Но Юнги считал иначе.       Ему наливали все новую и новую плошку рисового вина, а он опрокидывал их в себя, словно воду, только опьянеть так и не успел. Пришло то, чего однозначно паренек семнадцати лет не ожидал, то, что ни в какую не входило в его планы.       Ким, на середине празднества, схватил немножко побагровевшего мальчонку за руку и повел в совершенно ему незнакомом направлении. Петляя через коридоры и повороты, они дошли до огромных покоев, ложе из черного шелка с желтым драконом на нем и струящимся с потолка балдахином.       Омежка резко сглотнул, чуя неладное. Одергивая свою руку, на которой точно останутся следы от железной хватки, парень злобно смотрит в налившиеся похотью и предвкушением глазенки того, чье имя точно не раз будет проскальзывать в проклятьях.       — Супружеский долг, Женушка, первая брачная ночь. — Похабная улыбка укрылась на жестоком лице, а у грозового мальчика флешбэки с той кровавой ухмылкой, что шрамом в мозгу отпечаталась.       Ужас.       Страх.       Точка отсчета близится к критической метке.       Катастрофы не миновать. Тягучее-тягучее отчаянье Зима моя закончилась песком От случая до случая печальные Шуршим по полу памяти ползком От лучших остаются привидения Писать нельзя забыть поставь пробел На дне тугого лунного сплетения Цветёт последний памятник тебе. Со временем боль притупляется, это правда ведь, А жизнь, как война: победителей здесь не судят. И только под утро, в заштопанной гладко памяти Фантомно болят ампутированные люди.