Парадокс молодого Солнца

***

      — Супружеский долг, Женушка, первая брачная ночь. — Похабная улыбка укрылась на жестоком лице.       — Какой еще супружеский долг… — Опасливо фыркнул омега.       — Не строй из себя дурака, ах да, точно, ты же им и являешься. Тогда я тебе покажу на деле твоё предназначение и место в этом мире.       Альфа грозной тучей начал надвигаться на хлипкого пацаненка, но у Юнги в крови алкоголь бурлит по венам, кровь к мозгу ударными дозами доставляя, от чего и страх на задний план отошел — он попятился назад, нащупывая рукой нечто похожее на оружие, и наткнулся на древнюю фарфоровую вазу из Китая с росписью павлина и других диковинных птиц. Думая исключительно о своей сохранности в эту секунду, Мин отправил драгоценную реликвию прямо в сторону водружённого новоиспеченного мужа, у которого в глазах черти самбу танцуют вокруг бурлящих похотью котлов.       Но как маленький омежонок, чье психологическое и физическое здоровье оставляет желать лучшего, после всего проведенного над ним насилия, может противостоять грубому рослому альфе, что раза в два его больше, шире и сильнее?       Правильно — никак.       Намджуну хоть бы хны, он как от назойливой мухи отмахнулся, разбивая тонкое произведение искусства на кусочки еще в полете, лишь с руки дорожку алой жидкости слизнул, вдыхая пористый аромат безумия. И вот тут Юну стало страшно, ведь он раззадорил хищника еще сильнее, монстр попробовал вкус крови, бежать некуда, отступать некуда, ноги подводят, ослушиваются хозяина, оружия также нет…       Это конец?       Альфа начинает ходить полукругом, загоняя жертву к предгробному ложе и опоясывая ее флюидами отчаяния. А омега... Омега пытается скалиться, огрызаться, совсем как дикий зверенок, которого вот-вот поймают… и поймали.       В один прыжок, преодолев расстояние в несколько шагов, Ким пригвождает Принца к постели, а тот брыкается, утопая в красном шелке, захлебывается слезами ненависти, но их сжирает золотая выделка одеяний. Парень теряет себя, барахтаясь в контрастах: черный и красный являют собой угнетающую палитру чувств.       «Ким Намджун — запомни это имя хорошенько, ты его еще не раз будешь проклинать…»       Юнги будет, он уже.       — Тебе идет красный, но еще лучше ты выглядишь без него… — Пошло улыбнувшись, прошептал Правитель.       Блондин вцепился ноготками в удерживающие его руки и со всем смаком плюнул обидчику в лицо. Если помирать, то хоть немного подгадив, хоть чем-то ущемив.       — Ах ты падаль дворцовая! — По комнате разлетается оглушительный звон соприкосновения ладони о щеку несчастного. — Ты всего лишь дырка для пользования, достоинства в тебе, как у простой кисэн! Но я тебя научу, я тебя воспитаю, как омеге вести себя рядом с ее Господином.       После этих слов Ким принялся остервенело сдергивать куски красного шелка, одаривая алебастровую кожу рваными и точными ударами, чтобы тело не колыхалось под ним, не вьючилось.       Юн-Юн кряхтит, прерывисто дышит, с полустонным сипом выпускает воздух из вмиг схлопнувшихся легких — его, Его — Наследника Императора, подобно продажной девке, дорогой кукле раздевают, надругаться хотят, разбивая треснутую душу на мельчайшие осколки, на пыль, парящую в молекулах кислорода.       Грубые руки с добавочной силой сжимают до хруста, до синевы тонкие, изящные, поистине аристократичные запястья… Шелушащиеся губы проходятся по каждой выемке, по каждой впадинке на туловище, изучая, пытаясь найти те точки, на которых можно сыграть симфонию боли и наслаждения, где эти два сильнейших чувства сольются воедино, принося еще больше замешательства их обладателю. В конце, когда влажные дорожки проложены, а вместо оазисов в пустыне краснеют засосы, смуглое лицо прижимается вплотную к жертве, носом вдыхая природную свежесть младшего, теряя последние искорки благоразумия и приникая к губам оного.       Блондин, униженный, растоптанный, все еще не сдается, укусить пытается, поцелуй разорвав, вкус крови врага почувствовав, но альфа этот план предугадывает, даже ожидает подобного выступа от Принца, поэтому мигом отстраняется и принимается за более решительные действия.       С рыком и всем вожделением Ким раздвигает силой стройные ноги, наслаждаясь открывшимся обзором: лихорадочно сжимающийся сфинктер, подрагивающий от всхлипов впалый живот и блестящие от слез испуганные глаза… мечта садиста… мечта Намджуна.       Это конец.       Один палец, предварительно смазанный кипарисовым маслом, начал проникать в разгоряченное нутро, вот только, что-то было явно не так.       Ким не первый раз спит с омегами, порой и с бетами забавлялся, но с подобной реакцией он никогда прежде не сталкивался. Блондин выгнулся дугой, словно его тотчас пронзили острием ржавого кинжала, боль выворачивала низ живота, от чего омежонок был не в силах сдержать душераздирающий крик.       Если без шуток, то альфа смутился и даже испугался, но не из-за крика, а из-за чего-то, что сердце кольнуло… Жалость? Нет, у такого человека ее просто не может быть.       — Я хотел тебя подготовить, но раз ты настаиваешь на большем… — Произнеся эту фразу, Правитель расположился у изнывающего от мучений паренька между ног, и без капли сожаления, без допустимой мысли о пощаде проник в анус.       Истошный, отчаянный вопль из-под себя заставил пропустить пару тройку лишних ударов сердечной мышцы, Принца аж подкинуло на кровати так, что все его выпирающие ребра можно было пересчитать. Он жадно сминал простыни до побелевших костяшек, из глаз струились соленые слезы, грудь рвано пыталась поглотить воздух, выплевывая внутреннее содержимое организма, где-то там, глубоко у блондина ножичком выскабливали мышцы. Юнги еще с минуту бьется в агонии, содрогается конвульсиями, а потом и вовсе закрывает глаза, опадая в небытие… И только лицо замирает все с той же маской нестерпимой боли.       Парень упал в обморок. От болевого шока ли, от переизбытка чувств?       Черт его знает.       У альфы нет желания трахать труп или безвольное бревно, неспособное родить на свет даже звука, но и сама ситуация его не радовала. Покинув тело, он для себя отметил, что у Наследника Императора из заднего прохода сочится кровь, темно-багровыми каплями ниспадая на покрывало и утопая в черном.       Неужели порвал?       Но ведь Ким бы это заметил.       Что же это тогда?       Накинув на себя халат, задумчивый Правитель вызвал лекаря.       «Неужели Император подсунул мне бракованный товар?» — Думал про себя тот.       Врача встретил полудохлый крохотный недо-трупик Наследника, в отметинах, кровоподтеках старых и новых, губа его была закусана и порвана, на бедрах следы крови. Человек, распятый на постели, словно единственная прекрасная кровинка человечности, которую сожрали, изглодали, испепелили в утробе черного беспощадного дракона…       Душу парня вынули, выпотрошили и засушили, как кусок мяса на палящем солнце, и на этот кусок теперь будут слетаться все навозные мухи, все червяки и слизни, что питаются падалью… Теперь, Господин Наследный Принц, Преемник императорского трона — грязь, иссушенная и не подлежащая искуплению.

***

      Пока блондина, укутанного в шкуру, обследовали, Ким распивал вино, искренне наслаждаясь пусть даже и худым, и помятым, но все же прекрасным телом.       Спустя 30 минут, лекарь влил в рот юноше пару настоек и, поклонившись в ноги Повелителю еще раз, выдал вердикт:       — Ваш муж подвергался регулярным внешним травмам, но, судя по всему, недавно получил серьезнейшие внутренние разрывы, которые привели к отслойке плаценты.       — Что ты этим мне хочешь сказать?       — Господин Мин не сможет вступать в тесную связь, то есть, ему запрещено совокупление, иначе повреждения могут привести к геморрагическому шоку и синдрому внутрисосудистого свертывания — он может погибнуть от потери крови. Кроме того, он скорее всего не сможет иметь детей.       Джун, как с цепи сорвавшийся коршун, накинулся на испуганного врача.       — Откуда могли быть эти повреждения?!       — Физическое насилие, судя по синякам, гематомам и внутренним трещинам, Принц подвергался ему постоянно, также могли поспособствовать стресс, смена обстановки, нервный срыв. Простите, Господин, мне очень жаль.       Ким отшвырнул от себя заикающегося старца, шумно выдохнул и кинул зашуганным слугам за дверью:       — В комнату его!       Злость, ярость накатывали новыми волнами на альфу, его игрушку испортили еще до него, какое наслаждение теперь получить сможет он сам? Как не углядел? Впрочем, уже неважно. Теперь эту бледную поганку придется либо закинуть в самую дальнюю комнату дворца, либо убить…       Правитель плюхнулся в кресло, отпивая новую порцию жгучего алкоголя, и с прищуром наблюдал, как безвольное тело выносят из покоев. И только изящная ручка свисала из-под вороха накидки — все та же прекрасная белоснежная ручка, с выступающими венками и разорванными капиллярами у запястья… Сними с меня усталость, матерь Смерть. Я не прошу награды за работу, но ниспошли остуду и дремоту на мое тело, длинное как жердь. Я так устал. Мне стало все равно. Ко мне всего на три часа из суток приходит сон, томителен и чуток, и в сон желанье смерти вселено. Мне книгу зла читать невмоготу, а книга блага вся перелисталась. О матерь Смерть, сними с меня усталость, покрой рядном худую наготу. На лоб и грудь дохни своим ледком, дай отдохнуть светло и беспробудно. Я так устал. Мне сроду было трудно, что всем другим привычно и легко. Я верил в дух, безумен и упрям, я Бога звал — и видел ад воочью, - и рвется тело в судорогах ночью, и кровь из носу хлещет по утрам.