Парадокс молодого Солнца

      Юн-Юн раскрывает глаза в неприметной комнате, увешанной гобеленами и рукописными стихотворениями. На нижней части живота под перьевым одеялом лежит грелка — она хоть немного унимает боль, но к ней юный принц уже привык за столько лет; на тумбочке неподалеку расположился серебряный кувшин с водой и примесью обезболивающего.       Попытавшись встать с нагретого местечка и доковылять до окна, Мин просто-напросто упал ничком, резко обхватывая себя руками. Опять это противное пронизывающее чувство, опять кошмары реальности, которых никто не просил проявляться в голове. Юноша увалился на ковер, ему бы взвыть раненым зверем, разрыдаться подобно одинокой туче, расплескаться по ветру, став удобрением для земли, но накатившую истерику умело прервал нежданный гость.       Молодой красивый парень в легкой полупрозрачной накидке с выделкой из меха впорхнул в скромные покои вальяжной походкой от бедра. Пухлые губы расплылись в противной ухмылке, острый манящий взгляд профессионального соблазнителя устремился на корчащегося на полу.       — Я, конечно, наслышан о тебе, но не думал, что меня будешь встречать на коленях…       — Кто ты такой? — Через силу спросил принц.       — Я старший сын второго министра, фаворит Господина — Пак Чимин.       — И каким попутным, вернее, непутевым ветром тебя сюда занесло? — Поднимаясь с колен (ой, зря он это сделал), продолжал наступать омега, уж больно его бесили флюиды цветшего персика.       — Ммм… — Наигранно призадумался Пак. — Мой Господин давно не заходил проведать меня, потом уехал на пару дней, и тут я слышу о свадьбе не на ком-то, а на незнакомом мне омеге, но, немного поискав, разузнал, что ты не какой-то, а что ни на есть — Наследник Императора, хоть так тебя и запрещают тут называть. Так что вот он я, пришел познакомиться, выказать уважение.       — Познакомился, теперь уходи.       — Вот незадача, от меня так легко не отделаться. Пока я сюда шел, увидел посыльного — конвертик у него не простой, а из фиолетового шелка, с королевской печатью, черный штамп, говорящий о срочности, а он к тебе доставляется, ой, простите мне мою грубость, Вы ведь теперь законный муж, к Вам доставляется. Я его и перехватил, думаю, со мной надежней выйдет.       — А ты получается вор.       — Кто вор-то, вот оно Ваше письмо — в целости и сохранности. — Малец протягивает изящную ручку, а в ладони и впрямь фиолетовый чехольчик.       Знал бы Мин о его содержимом, никогда его не раскрывал.       Белый лист гармошкой разворачивается, а текст на нем кровью выгравирован.       Почерк…       Это почерк Яна…       Почерк учителя…       Глаза в страхе расширяются, это читать непреодолимо больно, но узнать надо, что же написано. Блондин еще раз проводит пальцем по красной первой букве, оставляя след — значит свежее, собирается с духом.       Талантливый ты мой ученик, Дорогой и любимый названый сын, надеюсь, это письмо дойдет до тебя, и надеюсь, ты его прочтешь.       Меня обвинили в убийстве Госпожи Мин, участь мою ты уже можешь предопределить. Скажу лишь одно, оправдывать себя не стану, и говорить ничего не буду, если так все решилось, значит моя жизнь окончена, свою миссию на Земле я завершил. Но есть кое-что, из-за чего моя душа не спокойна — это ты, Вы, наследный Принц.       Помните, Вы задали вопрос в глубоком детстве, почему же я вам помогаю, так вот, ответ найдете на струящемся свете восходящего солнца, долине туманов, дождей, свободы и невесомости, там, где Древний мудрец сон свой хранит. Одно скажу, Юнги, ты мне ближе, чем ученик…       Не грустите по мне, и слез не лейте, мстить не стоит, лишь на заре в небо посмотрите — там яркую звезду найдете, я на ней следить за Вами буду, дождем проливным провожать, луной путь-дорогу подсказывать, а вечером, вьюгой сказки рассказывать…       Одно наставленье дам — живите по совести, не меняйте взглядов — меняйте мир вокруг себя, оставайтесь прежним и не топчитесь на месте, развивайтесь душевно, но будьте стойким, будьте упорным, будьте справедливым, прислушивайтесь к себе, но не позволяйте страху окутать вас, сомненья запрячьте в шкатулку с золотым замком, боль привяжите к себе подобно церберному псу, будьте верным своим ценностям и бросайте вызов небесам. Вы — Новое солнце на восходящем небосводе, что пока что маленькое, но уже светит ярко, растите дальше и дайте жизнь новым росткам.       Вам пришлось трудно в прошлом, и я не обещаю легкостей в дальнейшем, Вы потеряли многих близких, но они всегда будут толкать Вас со спины — так что парите, пришло время расправить крылья, показать все, на что способны, явить свою зрелость, рассказать миру о своих правах и силе! Слава Господину Наследному Принцу, долгих лет жизни!       (сожгите это письмо после прочтения…)       Будь счастлив, мой племянник…       Конец…       Конец, три кровавые точки…       Последние слова…       Кажется, Юнги, находясь в Пхеньяне, смог услышать звук треснувшей веревки, деревянного помоста, щелчок механизма… И еще один дорогой человек птицей упорхнул из жизни, засыпая вечным сном…       Парень падает на колени, на те, с которых недавно поднялся, опускает скомканное письмо и пустым взглядом провожает невидимую тень прошлого. Слеза скатывается по щеке, размазывая строки, а душевная боль приглушает физическую, только от этого состояния нет обезболивающего, от нее деться некуда.       Племянник?       Что?       Ком в горле сглатывается, дыхание переводится — блондин пытается встать, ставит одну ногу, опирается на нее, но рука все равно соскальзывает, и тело вновь валится на доски. Этот груз стал слишком неподъемным, это была последняя капля. Все то время Юн надламывался, кренился под натиском, но сейчас окончательно сломался, с треском, с нечеловеческой раздирающей болью. Как описать это состояние?       Только те, кто терял — смогут понять.       Понять непреодолимую опустошенность, страшную пустоту, незаменимый кусок тебя просто вырвали и кинули об острие камня, делая отбивную, потом отдали на сжирание падальщикам, а остатки вложили в руку и сказали: «Живи теперь с этим. Почему же ты грустишь? Все пройдет…»       Нет, не пройдет.       Если больно — то болит.       К этому привыкнуть нельзя и жить спокойно невозможно.       Шрамы будут вновь и вновь расходиться как корабли в океане. И ничто не может это изменить.       Все, что нам остается — жить, ведь мы живы, и нам нужно думать только о том, как продолжать жить дальше.       — Ты унес в мир мертвых одну часть прежнего меня. Иногда я чувствую себя смотрителем музея. Пустого музея без единого посетителя, за которым я присматриваю лишь для себя самого. Спите спокойно, Учитель. — Горько усмехается Правитель, что пытается волочить свое жалкое истрепанное естество.       — Какое прелестное зрелище. —  Протягивает стоящий рядом паренёк.       — Что ты сказал? — А ведь блондин совсем позабыл о существовании этого недоразумения в покоях.       — Говорю, вот так шоу. Принц ползает по полу, слезами давится.       Омега, покачиваясь из стороны в сторону, встает с места, похрамывая, подходит к этому наглому и сдергивает его за лацканы:       — Повтори, что ты сейчас вякнул. — Совершенно пустыми глазами на него смотрит и прорыкивает со злостью слова.       — Ты слабак…       Юнги размахивается и наотмашь со всей позволяемой себе силой бьет в литое личико, заехав кулаком тому под глаз.       Поросячий визг наполняет комнату, в помещение сразу же влетают слуги, охрана и откуда-то взявшийся муженек — Ким Намджун следовал проведать своего питомца, но услышал дикий крик и истерику. Открывшееся зрелище было воистину прекрасным: гневно-пыхтящий, убитый морально Мин и кричащий, слезно молящий отмщения фаворит — лучший в своем деле ублажения с фингалом на скуле.       — Да как ты посмел поднять руку на гаремного омегу! — Басистый голос разливается подобно грозе.       — А, — тянет юноша, подмахивая белобрысой макушкой. — Если мне не изменяет память, то я являюсь надзирателем гарема и имею право наказывать тех, кто нарушает правила. Конкретно он, соизволил нагрубить мне.       — Кто ты такой? Ты ничтожество. Твое право, как и достоинство испарились в тот миг, когда врач сказал, что ты не в состоянии услужить мужу и родить ему наследника. Тебя не за что уважать. Ты не состоялся как омега. Ты действительно ничтожество. — Слова набатом раздавались в воспаленном мозгу. — Раз ты поправился, тогда… — Альфа повернулся к своим стражникам. — В темницу его за гос измену, за грубость по отношению к моему фавориту и неуважение ко Мне.       — Есть.       — За государственную измену?! — С возмущением от такой явной лжи ревёт Мин.       — А не ты ли получил письмо от предателя Кёнджу? — Кивает в сторону свертка. — Кто знает, вдруг ты с ним в сговоре и по тебе тоже виселица плачет…       Юну бы кинуться на Намджуна, выхаркнуть на него весь свой яд, пальцами кожу снять и размежевать по полю, да только его, руки сразу же заломав, повели в неизвестном направлении. И лишь боковым зрением парень улавливает, как Ким присаживается у никак не угомоняющегося гаремного…

***

      — Молодой человек, да вы, верно, умерли, что насчет бесстрашной махинации? — Сиплый голос разрушил давящую тишину, разрушаемую лишь писком голодных крыс, треском факелов и мерным капанием талой воды. — Тиха сегодня ночь, затишье перед бурей. Только определив, что такое смерть, можно понять, что собой представляет жизнь. Переплетенье нежных рук, Дыханье ночи привкус сладкий, Свидетель тысячи разлук, Игра теней в объятьях жарких. Струною нерв,смычок и скрипка Божественный рождает звук. И россыпь звезд. взрывая бездну, Вновь учащает сердца стук