Парадокс молодого Солнца

      Проснувшись с первыми петухами, с первыми лучами летнего солнца, почесывая гнездо на голове вместо волос, Гук даже не до конца понял, почему Джин уже полностью одетый стоял у выхода из небольшой лачужки и испепелял того взглядом. А дело в том, что уже рано поутру пробили в колокол, что служило началом рабочего и учебного дня абсолютно для всех работников дворца и для тех, кто состоит на дворцовой военной службе.       Пока эта мысль дошла до сонного мозга, прошло еще минуты три…       Опоздание в первый же день?       Чонгук, сдаешь позиции.       Альфа буквально вылетает из домика, застегивая пуговицы на ходу и попутно заворачивая тело в тонкую ткань, следом плавно шел омега, сверля его спину и издавая фыркающие недовольные звуки.       «Думает, что он лучше меня? А вот в таверне он так себе не позволял вести. И вот за ним мне нужно приглядывать? Чой, что у тебя за вкус?» — ворчит про себя брюнет.       — О, вы, я смотрю, не очень выспались? — Подхихикивает Министр культуры. — Впрочем, привыкайте, если хотите продолжать здесь служить. А теперь, пора показать вам самое сердце всех знаний, основу успешного правления и фундамент для правильных и справедливых решений.       — Простите, что Вы имеете в виду?       — Сегодня мы выйдем в город. Я хочу показать жизнь обычных рабочих, жизнь более высших слоев населения, прецеденты, случающиеся на улицах и в домах, а также то, что вносит свои корректировки в новую жизнь, новое дыхание Пхеньяна. Сегодня вы увидите, как прекрасен и необычен город, завтра вы поймете его печальную историю, а на третий день проанализируйте этот разрыв: что же произошло, откуда все началось и куда приведет.       — А как же наше обучение?       — Ты действительно думаешь, что за три дня чему-то можно обучиться? — Скептически поднял бровь Пак, и тут у Чона конкретно переклинило обоняние — от человека, занимающего столь высокий пост, который руководит не одним десятком людей, который может в легкую раздавать приказы всем гендерам — пахнет приторно-сладковатым.       — Господин Пак Чимин, — начал альфа, понимая, что в округе и поблизости нет ни одной заинтересованной в них души. — Вы омега?       Министр искривился в гримасе удивления, немного прокашлялся, но со всей присущей ему гордостью и изяществом ответил:       — А, вот, что тебя смутило. Понимаю, это первое нововведение для вас в Пхеньяне. У нас не судят о человеке по его запахам и телосложению, у нас каждый достоин всего, любой, кто может проявить себя в той или иной сфере — принимается на службу. Как только такая политика начала работать, заметно повысились показатели сразу несколько факторов для экономики государства, так что не стоит этому удивляться. И еще, первое и самое главное достоинство местного гражданина — это уважение, вне зависимости от каких бы то ни было показателей. — Чимин лучезарно улыбнулся, поправил шляпу и махнул испытуемым в сторону главных ворот.       Экскурсия началась.       Несмотря на ранний подъем город был похож на улей, где все местные жители подобно пчелкам летели на рабочие места: где-то сорокалетний мужик тащит на себе тележку со свежей выпечкой и ароматом булочек окутывает заводных трудяг; где-то женщины с подвернутыми и обмотанными по колено юбками собираются толпой на заливные рисовые поля; недалеко новоиспеченная воспитательница собирает детишек из домов; мальчик лет пяти несется за сбежавшим петухом, валится под ноги прохожим, урвав пару перьев, и заливисто хохочет.       Жизнь легка и беззаботна, да, она погружена в рабочую рутину, но она свободна.       С маленьких улочек троица сворачивает на главную торговую, где активности хоть убавляй. Тут тебя и накормят, и оденут, и напоят, и поженят — все сделают. Контингент тут разный — может старушка сидеть, пряжу продавать, может попасться ворчливая рукодельница-кудесница, что к своим драгоценным тканям и пальцем не позволит прикоснуться, может ветреный художник-романтик зарисовку сделает, а потом проводить до дома увяжется…       Рынок сменяется по рядам да секторам, от старинных реликвий и драгоценных металлов, мы плавно перемещаемся в отдел продуктов. Тут обычно ругаются вечно недовольные ценами владелицы и владельцы игорных домов, таверн и пивнух: кто яблочком угостит, кто рыбу к самому носу поднесет, мол: «Смотрите Господин, какая свежая, даже в руках не удержать» — а она возьмет и хвостом по щеке огреет, кто смычки продает, да на инструментах играет, народные песни заливает, а прохожие им подпевают.       Разный люд здесь есть, но все они прекрасны. Каждый человек прекрасен в своем — кто красоту в седине скрывает, кто в морщинках вокруг глаз, кто в заливистом смехе ребячьем, а кто-то в простоте своих сказ, кто в дремоте, а кто в росте, кто в щеках, а кто в ногтях. И так здесь всё светится, играет, своими красками живыми вдохновляет, воодушевляет.       У альфы глаза искрятся, давно подобного он не видал, на Джина оборачивается, а тот любуется всем, да только улыбка у него скорбящая…       — Ну что ж, а теперь мы подходим к самому важному. — Пак выдернул альфу из его раздумий и указал рукой на величественное трехэтажное новое здание. Само оно очень простое, да только вход обрамлен драгоценными камнями, дорожка вымощена щебнем, большие врата, а изнутри слышится детский смех и бормотание.       — Он опять… — Недовольно цокнул Чимин и направился внутрь.       Перед испытуемыми открылась милая картина: около пятнадцати детей возрастом от 6 до 15 лет смеются с какого-то мужчины, чья рука застряла в банке. Он пыхтит, упирается, но конечность достать не может.       В этот самый момент вокруг министра начинают сгущаться тучи, взгляд метает молнии — он шумно выдыхает, подворачивает рукава своей накидки, очень решительно подходит к виновнику радости и бьет того со всего размаху веером по голове.       — Ай, да за что?       — За то, что позоришь. Не подобает Министру себя так вести.       — Говори за себя, мне все подобает. И вообще, это должно было быть новым открытием.       — Открытием в какой области, прости, твоей несусветной беззаботности? — Зло на того шипит Пак.       — Там я уже все открыл. Это должно было стать открытием для воздушного пространства: давление и все такое. Ты просто ничего не понимаешь!       — Вот только попробую я еще хоть раз доверить тебе своих учеников… — Удрученно проговаривает Чим. — Так, бери их и идите в мед часть, пусть тебе там помогут справиться с этим, — указывает он веером на банку и посиневшую руку, — и не забывай, тебе завтра проводить занятие с нашими испытуемыми, кстати, вот они, Ки Рин и Мэй Джин.       — Здравствуйте, Господин Министр. — Чон и Джин поклонились, стараясь не рассмеяться тем в лицо.       — Рад познакомиться, я Ви! — Улыбнулся альфа, но его смерил грозным взглядом культурник, так что тот отправился по поручению.       — Итак, — успокоившись начал Чимин. — Мы с вами находимся в первой, самой главной и пока что единственной библиотеке Пхеньяна. Вход сюда свободный, так как знаниям открыты и подвержены все умы и все желающие. Книги, свертки, рукописи, собранные здесь — это золотая коллекция, пожертвованная дворцом и самим Императором, также здесь много иностранной литературы, что была доставлена по просьбе Господина. Здесь вы должны эти дни изучать нашу историю, конспектировать ее и переписывать, чтобы суметь выполнить конечную цель. Мне не важно сколько времени это у вас займет, сколько сил, бумаги и чернил будет истрачено — мне важен результат. Запомните это правило, поскольку оно работает всегда, и жизнь ему подчиняться. В вашем распоряжении двое суток: два дня и две ночи. Удачи! — На этом Министр развернулся на пятках и зашагал в сторону выхода, оставив обалдевших от красоты и помпезности здания двух испытуемых.

***

      Время близилось к закату, работы был не початый край. Пергаментные листы шелестели под тонкими пальцами, остервенелые глаза буквально вгрызались в строчки — Правителя совершенно другого государства не на шутку заинтересовал когда-то протухший кусок мяса, ныне являющийся свеженькой мраморной говядиной.       Неужели это его брат так постарался?       Местные слуги — работники библиотеки с интересом позыркивали на двух красавчиков, приносили им кушанья и предлагали отдых, но те, занятые упорным трудом — не поддавались на уловки.       Так свечи сжигались за свечами, ночь пролетела над городом так же внезапно, как и легкой поступью начало близиться утро.       Чон должен отдать должное Джину, омега тоже почти не прерывался, лишь пару раз перекусил (кстати в очень маленьких порциях, словно птичка поклевал), один раз вышел прогуляться, да косточки размять, вот и все, пожалуй.       Чонгук откидывается на спинку стула, вздергивает голову вверх, потирает уставшие напряженные глаза и погружается в раздумья о друге: «И как же ему-то теперь во дворец пробраться?»       Альфа невольно усмехается и решает ненадолго привалить голову на согнутые локти, как Господин царства Морфея забирает истрепанного юношу в свои владения. Сладкий крепкий сон прерывается хлопаньем, которые издает омега, сидящий за соседним столом, сделанным из красного дуба — он закончил читать очередную многостраничную книгу и со всем смаком ту закрыл.       Взъерошенные волосы дыбком — стали обычной прической государя, он обводит мутным взглядом помещение, высоченные сводные потолки, возвышающиеся величественно стеллажи с книгами и вдыхает в себя магическую атмосферу этого отдельного мира, мира, созданного руками его брата.       На часах около десяти утра, стены уже начинают прогреваться, маленькие ребятишки-помощники снуют по залам в специальных накидках, играются — день предвещает быть интересным.       Сегодня с ними должен был познакомиться тот самый странный министр с застрявшей рукой в банке, которого, кажется, не очень-то долюбливает Пак Чимин, однако Ви пришел поутру, проконтролировал выполнение порученного культурником и удалился в небольшую башенку этой самой библиотеки. Местная ребятня говорит, что там параллельный мир, а Ви — это волшебник или безумный гений, который открывает там проходы в другие вселенные.       Впрочем, эти 12 часов переписывания пролетели так же, как и предыдущие, разве что Чонгука кое-что поражало. Он действительно погрузился в историю Пхеньяна, и если все то, что в книгах описано — правда, то альфа действительно готов ужаснуться. Неграмотная политика предыдущих слабых предшественников привела к экономическому упадку, зависимости от других провинций, бедности и голоду, когда государство уже начало разрушаться к власти пришел тиран, который взял все в ежовые рукавицы, истощив землю и народ до последней капли, а его сын — ныне покойный Ким Намджун утопил эту пустыню в крови, в крови их же близких и родных…       Пхеньян — место, где каждый камушек был кем-то обсмакован, место, которое проклинали, место, которое хуже любой темницы и ссылки — сейчас распустился подобно цветку.       Жители стали больше походить на людей, их глаза теперь не выцветшие, а тела не обветшалые, в этих краях завелись птицы, появился скот, что-то растет, что-то удобряется. Начинают развиваться серьезные фундаментальные ступени — медицина, образование… Распределение ресурсов ведется под жестким контролем Императора, а новостные сводки идут в публичную отрасль.       С чем же пришлось столкнуться тому блондину, что на ногах еле держался тогда в Кёнджу?       Через что ему пришлось пройти?       Каков он — путь через тернии к звездам, каков этот путь от Неизвестного до почитаемого Правителя Мин Юнги?       Совсем запамятовав, Чонгук не успел заметить, как в руки ему попала книга про науку о звездах. Брюнет лучезарно улыбнулся, вспоминая прошлое. Еще в детстве маленький мальчик увлекался этими удивительными и чарующими огоньками, что светят с небес — и с тех пор мама, у которой было профессорское образование (несмотря на все запреты и нападки со стороны обывателей, женщина продолжала упорно читать и заниматься) рассказывала маленькому Гу-гу о звездах, о созвездиях, о космосе и скоплениях. Каждая ясная ночь становилась таинством, где под одеялом на лужайке они рассматривали звезды, успокаивающий говор матери и теплое молоко перед сном. Даже сейчас, будучи взрослым мужчиной, в свободное время, дабы освободиться от тягостных дум — Правитель уходил в сад или в свой кабинет с истертой книжонкой с ветхим переплетом, зачитанной до дыр, и вновь принимался перелистывать страницы.

***

      — Уважаемые испытуемые, сегодня состоится ваш последний экзамен.       И только Джин собирался возразить немым недовольством, как его опередил Пак.       — Я помню, как говорил о другом подходе вступления в наши ряды. Однако, как любому из работников дворца, вам нужно уметь справляться с изменчивыми неожиданными ситуациями — как например сейчас. Теперь, ваш экзамен — устная сдача ответа на вопрос: «Как изменился Пхеньян, в чем его заслуга?» — а также сдача письменного экзамена по специалитету.       — Что значит по специалитету?       — Экзамены для всех одни, но это же не значит, что помощник изобретателя, инженер и казначей должны знать одинаковые вещи. У нас есть разные профессии, где требуются ученые, и в зависимости от выбранного вами ответвления, вы и будете писать работу. Ну, а сейчас, я хотел бы услышать ответ на поставленный вопрос, Джин, ты можешь его написать.       Собственно говоря, Министр культуры не был очень строгим или жестоким надзирателем, он спокойно выслушал альфу, подметил для себя некоторые его размышления, задумчиво кивнул и, осведомившись, что омега еще занят, спросил у брюнет, кем же он видит себя в будущем столь неоднозначного Пхеньяна.       — Астрономия.       — Хо, хо, хочешь заниматься звездами?       — Я всю жизнь любил наблюдать за небом, да и к тому же, по дороге в Пхеньян я приметил одну старую башню, которая очень хорошо подошла бы к этой деятельности. Кроме того, наука о том, как планеты могут влиять на нашу жизнь, жизнь хозяйства и правления — неужели не важна?       — Важна конечно, однако в нашем государстве давно не было астрологов или астрономов. Если ты выберешь себе такой путь, он будет сложен и тернист, так как помочь тебе будет некому, придется много читать, изучать и вычислять.       — Меня это не страшит.       — Ну что ж, раз так — твоя взяла. — Чимин невольно посмеялся и собрался уже было отойти на беседу с Джином, как его одернули.       — Господин Министр, скажите, а кто занимался составлением вопросов на первом этапе экзамена?       — Импеа. Из истории, которую вы проштудировали, ты должен был уяснить, что глупому человеку неподвластно менять кардинально ход событий, только тот, у кого достаточно сил, духа, смекалки и навыков — может подобное совершить. Все задачи, упомянутые на листах бумаги, были некогда серьезными проблемами Пхеньяна, и их решение предоставлялось Императору, так что, для него было важно, чтобы люди, мнившие себя профессорами в какой-либо области, могли на практике бороться с даже простыми задатками будущей катастрофы.       — Импеа следит за нашим отбором?       — Импеа следит за всем. Как вступишь на службу — так и поймешь это, и удивишься. — Пак вновь зашагал в сторону другой комнаты, как через плечо бросил. — И кстати, называй меня теперь учитель.       — Чт..что? — Чон не понял подобного ответа, разве результатов экзамена не нужно ждать несколько дней?       — Ты принят на службу. Поскольку твой выбор пал на звезды — мне нечего тебе предложить в качестве письменной части, а на устную ты мне более, чем ответил. С завтрашнего дня приступаешь к работе. Возникают вопросы — ищи меня, обычно я бываю в местной школе. А та башня, что ты видел, называется Чхомсондэ — она давно заброшена, но ты можешь вновь ее оживить. — Дверь с ропотом за юношей захлопывается, а альфа продолжает стоять в счастливом недоумении….       Он прошел.       Теперь он часть этого дворца.       Он стал на один шажок ближе к своей разгадке.       И в этот самый миг брюнет полностью забывает о том, что он сам Правитель Ульсана, о его боевых наградах и воинских сражениях — он одержал свою маленькую победу, которая в будущем ему будет очень дорого стоить.       Окрыленный флюидами радости, парень вылетает из библиотеки, натыкаясь на нежившуюся под солнышком кошку, бежит через рынок, где ему уже успевают всучить переспевший персик и стремится к себе в комнатку, которую выделили уже как для ученика.       Новая опочивальня рассчитана на двоих и располагается она в павильоне евнухов, недалеко от заднего выхода из дворца через сад — интересное расположение.       Гук заходит внутрь, держа мешок с небольшим количеством вещей, вдыхает спертый воздух с ароматом древесины, подходит к окошку, открывая его, и, опираясь на небольшую перекладину, смачно вкушает сочный фрукт так, что сок аж по пальцам сочится. Ясное небо, легкий ветерок, певчие птицы — размеренная жизнь, словно идеализированный образ сбежал из рукописи и проявился здесь — удивительно.       Чуть позже (часа через 2) в комнату зашел уже знакомый омега, тот удивленными глазами захлопал на Гука, на что альфа лишь пожал плечами.       Жить, видимо, они опять будут вместе — но ничего страшного, не первый раз, да и пока Чой ищет другие пути проникновения, легче будет приглядывать за его пассией (а ведь пассия даже не знает о таком своем статусе).       После тяжелых дней учебы и работы, парни разложили вещи по сундукам и полкам и уставшие плюхнулись ничком на кровати, мирно сопя.

***

      За окном начался ураган, листья стали сильнее биться друг о дружку, трепыхаться, издавая белый шум; наружные фонари потухли, обволакивая запахом пепла и сгоревшего фитиля округу; одиноко пролетающая птица примостила свое тельце на ветку, что уж очень низко свисала к комнате учеников;       Резкий крик, будто человеческий раздался прямо над ухом Гука, да такой сильный и пробирающий до самых косточек, что тот на кровати подпрыгнул, распахивая глаза… . . . . . . .       Но в комнате никого не оказалось кроме сладко спящего коллеги. Деревья бросали устрашающие тени на перегородки и стены, голубая луна словно манила куда-то. Птица крикнула вновь, уже стучась клювом в окно.       Брюнет удивлен, как Джин еще не проснулся от подобного нахальства, он подошел прогнать несчастную пташку, но та не улетала, смотрела черными глазами в самую душу, кровь леденя.       Опрометчиво альфа надел халат и решил выйти наружу, понять, что за странная ночка у него выдается. Стоило створке отвориться, черная бестия взмыла в воздух, но не высоко и полетела в сторону сада. Чон смотрел ей вслед и не понимал, почему разум говорит идти обратно в кровать, ноги в землю вросли, а сердце тянется ей вслед. Вслед, вглубь устрашающего сада, что завываниями отпугивает, в пучину засасывает…       Еще один крик птицы.       Брюнет заворожено идет на этот клич.       Шаг за шагом.       Тело слушаться перестало, оно уже внутри сада, его обволакивает листва и подталкивает дальше.       Птица села на обветшалую калитку с осыпающимся кирпичом, облезлой краской, прутья стянуты плющом и, если проходить мимо — не поймешь, что тут вообще есть проход. Но луна благоволит путнику, она ему дверцу освещает, что ужасно скрипит под натиском ладони. Тропинка заросшая тянется дальше и дальше, птица летит черным коршуном вперед, продрогшее тело в одном лишь халате обдувается со всех сторон ветром, а луна молчаливо наблюдает с небосвода, отмершие листья хороводы водят, свист подстегивает идти и идти.

***

      Сколько так альфа бредет — не понятно, ноги уже устали, на обуви висят ломки земли, температура упала еще ниже прежнего, но ураган не утихал. И только юноша надумал возвращаться назад, моля всех Богов о помощи найти обратный путь, как перед его взором предстала та самая заброшенная башня Чхомсондэ, упомянутая вскользь Чимином, привалившись, стоит по среди степи и дремлет вечным сном. Что-то явно происходит не так и не то, потому что стоило Чону подойти к ее основанию с диким желанием погреться внутри, как ветер резко стихает, а до ушей альфы доноситься небывалой красоты мелодия.       Это звуки тансо…       Грустное течение потоков воздуха из бамбуковой флейты.       Черная птица, кричащая как человек, сделала несколько круговых пролетов над башней и приземлилась на ее верхушку.       Чонгук начал медленно подниматься по ступенькам, идя на зов прекрасной музыки — прекрасно-печальной, прекрасно-верящей…       Но стоило брюнету оказаться на вершине, как он тотчас обомлел. На старом выступе, в темно-голубом императорском ханбоке сидит тот самый блондин, что всю душу альфе когда-то вывернул наружу, залез внутрь и не вылезает до сих пор. Пшеничного цвета волосы обрамляют фарфоровую кожу, луна придает ей еще больше мертвенности холодными оттенками, подчеркивая впалые щеки и синяки под глазами. Длинные пальцы мягко перемещаются по инструменту, рождая на свет новые звучания. Вокруг этого ангела с обугленными крыльями разлетаются светлячки, заставляя золотой крой переливаться от света. Глаза неожиданно раскрываются, распахиваются ресницы, обращаясь к небу, а в их кончиках замечает Гук скопления драгоценных алмазов — слезы…       Мин Юнги исполняет прощальную песню, отдавая кому-то очень близкому дань уважения; настолько печальную песню, что даже сама природа начинает плакать местами проливным дождем, местами бушующим нравом — ураганами, и только здесь, мать-луна не позволяет нарушить идиллию кровоточащей души.       У Чона сердце замирает и отказывается биться дальше, ему больше не холодно — тело перестает чувствовать что-либо, взгляд оторвать он не в силах и думы удержать при себе. Только внутренний зверь клокочет, кости ломая да кровью обливаясь. Аромат дождя просачивается в каждую пору, глубоко в душу проникает, соединяясь с ней во веки веков. Ты этот запах щипцами из ДНК не вытащишь, альфа на эту дозу подсел — теперь больше не слезет.       Пока он еще этого не понял, но организм за него все решил, а сейчас он просто наслаждается животрепещущей мелодией и пытается запечатлеть эту потустороннюю картину в голове — Гук хотел просто отдохнуть, но услышал пение флейты — чудесный блондин сидит на парапете, вокруг него летают светлячки, а глаза того блестят горечью. Стоит молча, боится спугнуть, а-то вдруг это все наваждение.       Неужели это тот самый благородный, сильный, «железный» альфа — а-ка Правитель Пхеньяна?       Кто же ты, Мин Юнги, враг или друг?       Друг или брат?       Брат или …нечто большее враг? О край небес — звезда омега, Весь в искрах, Сириус цветной, Над головой — немая Вега Из царства сумрака и снега Оледенела над землей. Так ты, холодная богиня, Над вечно пламенной душой Царишь и властвуешь поныне, Как та холодная святыня Над вечно пламенной звездой!