Парадокс молодого Солнца

      И снова утро, и снова раннее, и снова непростое.       Провалявшись полночи без сна, юноша все никак не мог вернуть своих дум из сладостного кокона озонированного наркотика. Но вот уже мягкой поступью королей на поля опускается солнце, а значит пора вставать, одеваться и топать на занятия. Вот соседушка тоже заворошился, кровать его заскрипела, и омега принялся расчесывать непослушные волосы.       Чон кивнул приветственно, не шибко желая начинать диалог, да и помня о просьбе оного, просто преспокойнейше, даже не умываясь, вышел на освежающий воздух. Мягко подобно кошке потянулся и решил до рынка пробежаться, не терять же Правителю Ульсана свою физическую форму?       Волосы развеваются, ноги приобретают новую силу, чувствуя под собой куски земли, впереди еще огромное количество часов, просиженных за столом, так что пусть пока тело наслаждается…       Перекусив уличной едой, альфа направился все в ту же самую библиотеку, где его уже успели запомнить все работники сего прекрасного места.       Астрономия Древнего Китая сыграла наиболее важную роль в становлении науки как таковой. Именно китайцы уточнили продолжительность солнечного года (365,25 дней), соответственно небесный круг делили на 365,25 градусов или на 28 созвездий (по движению Луны). Также именно в их письменах были запечатлены: первая запись о появлении кометы, о лунном затмении, о солнечном, первый метеорный поток, самое раннее сообщение о комете Галлея.       Из других достижений китайской астрономии Чон почерпывает правильное объяснение причины солнечных и лунных затмений, открытие неравномерности движения Луны, а также рассматривает и изучает огромное количество календарей.       На самом деле в Ульсане придавали большое значение движению небесных тел и поощряли развитие астрологической науки. Это был не праздный интерес — со знаниями связывали безопасность страны и государя. Любовь Гука к знаниям в этой области привилась матушкой, а подкрепилась бывшим Правителем Ульсана. Но Хосок очень увлекался звездами немного по другой причине — в них он искал проповеди своего будущего, свой отмеренный жизнью срок, а также облик того, кого сердце издавна полюбило, его звезда на небе становилась тускней, но все еще там существовала.       Говорят только императоры рождаются под чьим-то созвездием, но для Чона этот человек был куда выше подобного статуса. Да, парень, обреченный на скорую смерть, отдал свою душу тому, кто поклялся ее хранить вечность, но, к сожалению, любви этой не суждено было пробиться дальше обещаний, она горела и тлела порознь, держа в клетках одиночества обоих. История умолчит, как один рвался, клочьями кожу на себе срывал лишь бы в последний путь проводить истинного, а другой лишь с его ликом пред собою глаза закрывал, улыбаясь и понимая, что хотя бы на том свете они окажутся вместе, надо лишь подождать, но Хосок торопить его не будет.       В Чонгуке две стороны смешались — научная и лирическая, поэтому общение с небом становится для него неким таинством, чем-то уж очень интимным и поистине прекрасным.       — Кхм-кхм, уважаемый, — буквально из ниоткуда возник Ким Тэхен, безумный гений и изобретатель. — Вы же ученик, что занимается астрономией?       — Совершенно верно, Министр. — Брюнет от неожиданности аж встрепенулся, видно думы слишком глубоко погрузились в новые цифры и пожелтевший пергамент.       — Несмотря на то, что ты во Дворце относительно недавно, нам уже требуются твои прогнозы. Император Мин хочет тебя видеть по рабочему вопросу.       — А, — Чон был явно в замешательстве, — конечно, хорошо, я сейчас подойду, то есть, я уже пошел.       Ви лишь кивнул ему вслед и пошагал в сторону своей башни.       Альфа буквально летел к главным воротам, ведь совершенно непонятно чего ожидать от блондина — все-таки после той ночи их судьба не пересекала, а правил Гук нарушил будь здоров, каких еще дел наворотит — не понятно. Хачханги перекрутился весь, пояс сполз, сандалии неслись быстрее самих ног. И почему, спрашивается, он так нервничает?       — Господин придворный ученик Ки Рин! — Объявляет слуга, и в покои Императора открываются двери.       Запыхавшийся, уставший от чтив, нервозный брюнет склоняется в почтении и невольно опускает глаза. Все-таки сейчас перед ним не родной брат из башни Чхомсондэ, не тот раскрепощенный и приземленный молодой парень, а сам Покровитель Пхеньяна, получивший трон через кровь и восстановивший город и близлежащие провинции из пепла.       — Импеа…       — Ки Рин, — На этом обращении Мин показывает рукой жест «всем выйти», после чего целая колонна из слуг молниеносно удаляется с опущенными головами. — Я просил тебя зайти.       — Да, Господин.       — Как проходит твое обучение?       — Все хорошо, Импеа, спасибо, что не оставляете своих рабов без покровительства.       — Для меня жители и народ не рабы, а младшие дети — это нормальная позиция каждого здравого Правителя.       — Так что же вы, Император, не решились меня казнить? — Только проговорив эти слова, Чон тут же прикусывает свой язык. Что он только что сболтнул? Зачем? Какова будет ответная реакция?       Блондин лишь ехидно улыбается на такое замечание:       — Я думал над этим, но потом решил, что большую пользу ты принесешь, работая во благо Дворца.       — В таком случае, я буду прилагать еще больше усилий. — С облегчением и с каким-то даже спокойствием выдохнул альфа.       — Впрочем, кхм-кхм, я позвал тебя не для этого. В разгаре лето, а на территории Пхеньяна еще не было действительно сильных дождей. Город и так еле оправился после затяжного голода, а для полного восстановления полей, даже с помощью изобретений, необходима влага. Твое задание — выясни, как скоро небеса притянут тучи и как долго еще рынку нужно продержаться. В твоем распоряжении эти книги, — Юнги указывает рукой на небольшой столик с тремя книгами в толстом переплете и с позолоченными корешками, — этих изданий нет в библиотеке и не будет, это старинные и очень важные письмена, так что изучать их дается право не всем.       — Я польщен таким знаком Императора, Ваша светлость, и немедленно приступлю к работе. — Брюнет усаживается на темно-синюю подушку, размещает на специальной тумбочке письменные принадлежности, раскладывает бумагу и, стоило только занести кисть, смоченную в туши, предварительно придержав рукав одеяния, как по залу раздается хриповатый кашель.       Поначалу Гук на это внимание сильное не обращал, но, когда подобное повторялось не первый раз, ему сталось не по себе, так что он приподнял глаза, всматриваясь цепким взором в небольшую фигуру. Мин в это время продолжает восседать на троне — спина прямая, словно шпага, королевский ханбок затянут сильнее положенного, руки синие-синие, бледные, а взгляд медовый расфокусирован.       Юнги лишь изредка позволяет себе сменить позу, прикладывая оборотную сторону кулака к губам во время удушливого и противного кашля.       И тут-то альфе стало понятно, Император болен. Вопрос в том, насколько сильно, но судя по едва дышащему и еле держащемуся юноше — достаточно для хоть мало-мальского отдыха, щадящего его остатки здоровья.       Ему бы сон хороший с горячим чаем, одеяло потеплее и похлебки лечебной — совсем как ту, что делала мать, когда простывал сам Чон.       Но это же Император Мин — строптивый, своевольный и слишком уж требовательный к себе человек, простыми уговорами и словами тут не обойтись.       Протерпев лишь 50 минут работы и бесперебойного хрипа, деревянная кисть с тяжелым стуком опускается на стол.       — Извините меня, Импеа, но подобный прогноз я, если и смогу составить, то только ночью, так как необходимо слежение за звездами.       — Что ж, кхм-кхм, раз так, тогда иди. — Приглушенно совсем отвечает брат.       — Единственное, Господин, желательно чтобы и Вы присутствовали там.       — С каких это пор для прогнозов Правители должны следить за небосводом?       — У меня свои особенности и подходы к подобному.       — Не вижу в этом никакого смысла, кхм.       — И все же, я очень прошу Вас подумать над этим. — Завершив свои слова очередным низким поклоном, Гук проворачивается на пятках и удаляется, вот только на его губах играет загадочная ухмылка.

***

      Брюнет буквально несется (день каких-то забегов, и не зря же при прохождении экзаменов Министр Пак заставлял пробегать дистанцию вокруг дворца) в сторону уже всем нам знакомой больницы, а именно в тот самый отдел, где должен быть, как и всегда, Джин.       Сейчас около четырех часов дня, а значит — надо торопиться. Взвьюченный альфа вызывает немалое беспокойство омеги.       — Мне срочно нужны травы от простуды. — Чуть ли не налетая на сжавшегося шатена, кричит Гук.       Мэй выдирает какую-то бумажку и начинает на ней выписывать вопросы:       «От какой простуды? Насколько сильной? Есть ли какие-то противопоказания в виде аллергии? Ты совсем дурак? Тебе не от простуды лечиться надо.»       Джин смотрит возмущенно на непрошенного гостя и тяжело вздыхает.       — Не я заболел, а кое-кто другой. У него сильный кашель, возможно температура, насчет аллергии не знаю. Дай хоть что-нибудь, молю, срочно надо, проси потом, что хочешь, хоть свидание с Чоем.       Омега искривился весь и быстренько ретировался в сторону лаборатории и сада. Спустя минут пятнадцать парень возвращается с парой мешочков сушеной ромашки и шалфея, также были бутылочки с настоем мелиссы и душицы, пара свежесрезанных травинок полыни и можжевельника. Сложив все в небольшой тканевый сверток, он аккуратным почерком вывел на одной бумаге рецепт применения всех лекарств и вложил ее внутрь кулька, а вот другой кусок он всучил брюнету лично, выпроваживая из кабинета.       Только выйдя с довольной моськой, Гук прочитал:       «С этим дураком №2 и бездельником меня точно сводить не надо!»       — Хех, не легко тебе придется Чой с такой букой. — Словил смешинку альфа и поспешил уже в другую точку.

***

      — Господин Император!       — Что случилось?       — Стоит ли мне убрать книги?       — Нет, пусть пока лежат…       — Ваше Святейшество.       Блондин поднимает измученный и холодный взгляд на уж очень разговорившегося слугу. Слова сложно воспринимаются омегой, ведь в голове буквально кто-то колокола разбивает, по телу пуская дрожь, а в горло свинец раскалили и залили, аж дышать больно.       — Ваше Святейшество, кажется, это оставил придворный астроном. — Мужичок берет что-то очень странное на вид в руки и направляется к трону.       — Что же это?       Слуга оставляет на позолоченном подносе изделие и удаляется, подчиняясь приказу.       Юнги еще с минут пять рассматривал объект, пытаясь понять предел своего изумления, ведь на подноске лежал бумажный журавль — бумажный тонкий журавлик. Мин даже на какое-то мгновение забыл о своем недуге, ведь теперь вопросы в мозгу имели градацию от «каков нахал, казнить» до «мило конечно».       Но самое удивительное было то, что стоило Правителю развернуть бумажные крылья, как он увидел координаты и время встречи.       «И все же, я очень прошу Вас подумать над этим.» — Так вот, что Рин имел ввиду.       Юн улыбается, хоть улыбка и вымучена, хоть и сотворена из потрескавшихся губ. И видно, юноша окончательно сошел с ума раз решился.

***

      Если солнце — это утренний король, то сейчас на землю опустилась, легкой поступью цариц, ночь, она прекрасна как всегда и непохожа на все предыдущие ночи. Она скромна и красоту являет только тем, кто её ищет. Она тиха, но колыбельную спеть готова. Она черна, но свет души виднее всего на контрастном темном.       Чхомсондэ как заколдованная старушка, склоненная вбок, теплит в себе небольшой огонек, разведенный заботливо заранее, теплит и ждет еще одного посетителя.       Сегодня ветер исполняет не песни старого якута и не танцуют больше местами пожелтевшие листья горячую самбу — он подобно течению шепота испанской гитары разлетается потоками по древнему саду и поляне.       Мин до сих пор не верит в свою задумку, зачем он поддался такому же плавному, как и этот ветер, течению своих мыслей? Но почему-то все нутро говорит о правильности сего решения, а парень привык доверять своим ощущениям, ведь кто может быть надежней тебя самого?       Император решил отдать предпочтение простой одежде, не вычурной золотыми нашивками и бисерным плетением. Шелковый халат поверх костюма и кожаный жакет, на голове был обычный поккон (черная шапочка), хоть он и не подходил по статусу, но был весьма теплым.       Несмотря на всю ошеломленность и оксюморичность ситуации, омега никогда не забывает о своей безопасности, именно поэтому во внутреннем кармане ханбока примостился остренький кинжал.       Парень тихонько начал подниматься по скривившейся лестнице, что было весьма проблематично, ссылаясь на головокружение. И как только он поднялся на самую верхушку, то взгляд пригвоздился к высокой, статной фигуре юноши, что из-под каты (шляпа ученых) поглядывал на ясное небо. Рядом поскрипывал костер, на камнях раскинуты три шкуры, небольшая циновка с книгами, картами и чернилами.       В голове у Юнги сразу всплыли мечты детства-юношества, которое было незаменимо утрачено из-за бойни и несправедливости мира, когда он грезил встречей с человеком, что стал неким идеалом правления, человеком, что был первым в военном деле, а позже и вовсе занял трон по признательству; человеком, которого ожидал увидеть на приеме по случаю своего 17-летия — Чон Чонгуком.       — Господин Император, я вас заждался. — Мягко и совершенно естественно улыбается брюнет.       Мин мотает головой из стороны в сторону, сбивая наваждение.       — Ты был уверен, что я приду…       — Я предполагал.       Омега проходит ближе, рассматривая непонятные цифры и чертежи на бамбуковой бумаге и деревянных дощечках.       — Так что же от меня требуется в ваших прогнозах?       — Наблюдение. Еще, я хотел бы извиниться за прошлую ночь, когда был вынужден оставить Государя на холодной земле без огня, прошу прощение, в этот раз я все подготовил.       — Твой язык все такой же длинный, каким и был…       — Возможно, но раз Вы пришли сюда, значит Вам это нравится. — И все та же прекрасная улыбка.       Стоп.       Что? Прекрасная?       Да, прекрасная, именно таковой она и является для Юнги, не для Императора, а именно для 17-летнего паренька. Омега опускается на одну из шкур, потягивает носом горелый аромат костра и совсем не удивляется тому, что Ки присаживается рядом. Он достает какой-то керамический сосуд из сумки, разливает по чашкам горячую жидкость, добавляет туда какие-то листочки, и протягивает блондину.       — Я пью и ем что-то только после того, как это попробуют.       — Думаете, я Вас отравлю?       — Предпочитаю опасаться любых скользких и неоднозначных ситуаций.       Альфа берет в руки обе чашечки и под пристальным взглядом тягучей карамели отпивает из обеих ёмкостей. Хищный оскал победителя и самоутвержденной личности: «я доказал. Что не ожидали, Ваше высочество?»       Ты не доказал…       Потому что Юнги без какого-либо зазрения совести или смущения подносит к губам глиняную чашку, из которой совсем недавно испивал брюнет, и начинает теплой и действительно приятной жидкостью согревать тело изнутри.       Вот тут уже пришла очередь Гуку удивляться, он-то думал, выпьет, засмущает, брат не захочет пить из одной посуды, а тут вон как.       Юн-Юн отпивает совсем немного, как ощущает небывалое облегчение, обжигающая боль утихает, а мигрень испарилась, стоило юноше вообще только подняться наверх обзорной башни.       В эту ночь почему-то сердце из груди не вырывается, оно поймало свою линию, свою связь с другим и бьется в унисон. Руки не дрожат, ноги не тонут в вате — они наконец расслабляются. Возможно, это действие лечебного чая, возможно баюканье ветра и костра, тепло шкур, а возможно аромат дикого кедра, что не встретить на территории Кореи…       И пускай чувства эти грешны между Императором и слугой.       Боль вся прошла, невзгоды испарились — удивительно, волшебно и почти нереально.       Нереально, скажу я вам, потому что невозможно все ранки залечить, невозможно успокоить душевные терзания, остановить артериальное кровотечение вмиг. Просто на парня навалилось слишком многое, и вот теперь, когда всё приглушилось и отошло на второй план — он чувствует себя живым вновь, беззаботным, с крыльями по бокам, и пусть крылья те мнимые, пусть надрезанные у основания и спаленные на концах — они есть, они с ним, он может их расправить только здесь и сейчас.       Почему-то опять только рядом с этим странным и наглым юношей…       Думаете только Мин чувствует это, как бы не так, опять мимо.       Чон едва сдерживает внутренний скулеж и заботливую сторону души, вспоминая то, как он совсем недавно носился по всем казармам в поисках шкур и одеял. Альфа окончательно убедился в сущности своего брата, он однозначно омега, и отнюдь не простой.       Чувствует бурлящая внутренняя кровь, что этот омега принесет еще ему кучу эмоций, тревог и переживаний; за этого омегу побороться придется. И пусть, что он ему брат, если природа решила так, значит ей невозможно воспротивиться, значит судьба у этих двоих такая. Вот только сейчас нельзя блондина спугнуть своими словами или действиями, поэтому альфа будет напорист, но терпелив, сдержан, но настойчив, ненавязчив, но всегда будет готов раз за разом доказать, что рядом с ним Юнги будет в полной безопасности.       — Так, где мы остановились в прошлый раз? — Неожиданно спрашивает уже раскрасневшийся Мин, укутанный по самую шею шерстяной накидкой. Щеки его наконец приобрели живой оттенок, глаза заблестели, отражая заигрывания языков пламени, а лицо являло расслабленную легкую улыбку.       — На медведицах… Мой Господин. — Так же мягко и нежно отвечает тому Гу.       Что будет, если совместить в химической формуле солнце и луну?       Что-то кого-то поглотит?       Кто-то кому-то уступит место?       Давайте наблюдать… За каждым «хорошо» — порой не очень сладко: В улыбке — тень беды, в глазах — печаль и боль, И против воли вдруг слеза блеснёт украдкой… Но кто-то, бросив всё, останется с тобой. Как часто за слова мы прячем свои чувства, Скрывая ото всех, что глубоко внутри… У каждого в ходу такое лже-искусство… Всё потому, что нет тепла и доброты. Позволь я прикоснусь к тебе своим дыханием. И твою душу обниму своей душой. Губами нежно поцелую твои губы. И буду рядом, каждый день с тобой. Позволь любить тебя, вдыхая запах страсти. И ощущать твое тепло в своих руках. Позволь мне чувствовать, как бьется твое сердце. И видеть счастье в красках, и во всех цветах. Позволь я свою жизнь соединю с твоею. И буду лишь одним тобой дышать. Позволь, проснувшись рано утром Тебя родного крепко обнимать.