Парадокс молодого Солнца

***

      — Прости, но я не смогу пойти с тобой…

***

      Альфа перебирает костяшками золотые локоны, пропуская меж пальцев блондинистые волосы. Омега давно уснул самым сладким и безмятежным сном, а Чон никак не может. В голове то и дело всплывают ненужные, но весьма насущные вопросы, интриги, расследования, что сплетаются с горячими поцелуями, теплыми объятьями и низким бархатным голосом текущей ночи.       Гук всматривается в чужой профиль: расслабленные и слегка приоткрытые губы, заледеневший сопящий носик, прямые ресницы чуть подрагивают — а брюнет все продолжает наглаживать светлую макушку спящего, словно извиняясь за будущее, прося прощение за прошлое и успокаивая в сознании настоящее. Ему не уснуть, так пусть хоть этот ребенок выспится, наберется силенок, ведь они ему еще понадобятся. Чонгук не готов отпускать Императора, он хочет всё так, как сейчас — спокойно, умиротворенно, но, к сожалению, жизнь дает им лишь малую передышку перед боем, она дарит им ночь. Да, это их время, время для монолога со звездами и диалогом с самими собой, время искренности и открытости, время тишины и свободы…       Юнги начинает ворошиться на постели, сбивая с себя одеяло, на что альфа ухмыляется, укрывая своим кусочком пухового мешка ткани, однако в процессе сего действия омега того и гляди, пока альфа тянулся подбить покрывало с того боку от чужого тела, успел мягко уместить свою голову на руке брюнета. Вот это уже запрещенный прием, ибо как тут теперь вообще возможно двигаться — Гу вдохнуть лишний раз боится от такой близости. Неужели Правитель настолько ему доверяет? Ему настолько с ним спокойно?       Чон рукой не шевелит, спугнуть, разбудить боится, а еще боится, что это всё может быть лишь сном, наваждением от переутомления или больной разыгравшейся фантазии, но он себя резко одергивает, растворяясь в чужом профиле, чужом размеренном дыхании, иногда сопении. Зверь бдит, зверь охраняет от самой глубокой ночи и непроглядной тьмы, до самого утра и сияющего света.

***

      Во дворце суета, в казармах мельтешение, в городе аврал. Идут сборы. Доблестные воины прощаются с семьями, с любимыми, с родными. Молодые еще парнишки — новобранцы крепко обнимают матерей, принимая от них походные свертки еды, и улыбаются сестрам, даря им, возможно, улыбки в последний раз.       Это не учения…       Это не охота…       Это война.       Многие сейчас позавидуют главной охране и основным полководцам армии, у которых не было ни жен, ни детей. Вот только и у них были дорогие сердцу причуды — кто со псом бродячим прощался, одаривая его самой вкусной частью недавно зажаренной свинины, кто в таверну заглядывал, делая комплименты хозяйкам, кто с уличным музыкантом серенады пел, а кто в глубоком одиночестве посреди пустых коек и собранных вещей пил на посошок саке, отдавая честь погибшим давно товарищам и приговаривая: «скоро увидимся».       Нет, войско Императора Пхеньяна было сильно и могущественно не только физически, но и духовно, однако это обычное действо перед отправлением в поход — в бой.       В самом дворце слуги снуют из одного угла в другой, создавая видимость хлопотничества, да только Повелителю это было не нужно. Юнги сидит в своей опочивальне, начищает до блеска закалённую бурлящей кровью сталь, всматривается в подготовленные позолоченные доспехи, слушает нехотя доклад конюха. В углу стоят так же молча сдувшийся и понурый Министр Пак и Министр Ви. Для этих двоих известие о грядущем нападении стало самым настоящим шоком — сообщение Мина было простым: «Я иду войною на Кёнджу. Пхеньян доверяю вам».       Вот так, ни ответов, ни вопросов — по взгляду решительному, холодному, взвешенному было видно — Импеа всё решил.       Чимин давно поражался силе омеги, но в глубине души надеялся, что до подобной крайности не дойдет, однако не Пхеньян сейчас выступает, а Мин Юнги отправляется мстить, он идет за справедливостью, так что его не остановить.       Время течет неуловимо быстро, и Гуку бы взвыть от сложности ситуации. Как, черт, как бы ему хотелось никуда не отпускать парня, чей запах успел раскрыться, переубедить от такой непростой затеи, а еже ли не получится, то отправиться с ним обруку, стать его щитом, самым острым оружием, самой главной бронёй; но он лишь опускается на колени перед Повелителем не только империи, но и скупого и жесткого альфьего сердца, преклоняет голову и выдает:                     — Прости, но я не смогу пойти с тобой…       Омега в эмоциях не меняется, он, по-честному, сам разрывался на кусочки, ведь с одной стороны, парню не хотелось подвергать астронома, собственного брата, возлюбленного опасности, не хотел, чтобы, чуть что пойдет не так, тот видел его слабость, а с другой стороны, хотел иметь того, на чье плечо опереться надежно можно, хотя бы на мгновение.       — Недавно я получил известие из дома о дурном состоянии моих родных, дело серьезное. — Ложь — тяжелейший грех, а ложь любимому — непростительный. — Прошу, Святейшество, вашего разрешения на отбытие из провинции. — С тяжелым выдохом заканчивает.       — Я даю его, но надеюсь, что ты вернешься к моему прибытию. — Юнги, не отвлекается от созерцания золотых иероглифов на мече. Вот только брюнет не уходит, так и стоит на коленях. Мин переводит взгляд на единственного охранника и верных друзей, что молчаливо разделяли минуты военной подготовки, и просит оставить их. Дверь закрывается с той стороны, но Гук не встает, глаз не поднимает. Император уже ничего не понимает:       — Рин, — не успевает закончить омега, как противоположное тело оживает, медленно и косо поднимается, хотя лица из-за волос так и не видно, делает один шаг, словно на пробу, затем второй, такой же тяжелый, но за одно мгновение, за один выпад, за один прыжок — приникает губами к блондину, стискивая в таких крепких, таких интимных, таких уютных объятьях, что Мину плакать хочется. Он сильный, он подготовленный, он железный почти, однако это все там, снаружи, а сейчас, здесь, он хочет быть слабым, он хочет защиты, хочет этих рук, что надежным вакуумом окольцовывают; хочет этот трепетный, но такой чувственный и глубинный поцелуй сохранить в памяти и прокручивать на повторе каждый одинокий день пути, каждый час, минуту. Юнги отвечает, ладошками в черные волосы зарывается, к телу приникает, словно раствориться в другом человеке пытается, одним воздухом дышит, одними мыслями, силы разделяют, любовь по венам пускают — только сейчас, только в этот миг, который заканчивается так же неожиданно, как и начался.       — Береги себя, Юнги… — Всё, что только в состоянии произнести альфа. У него сердце кровью с примесью свинца обливается, руки отпускать отказываются, нутро ноет всё, но делать нечего. Гук всё уже решил.       Юн не отвечает. Он эти слова у себя под артерией жизненно важной выгравировал, он это повторять в голове будет, эти слова его с того света вытащат, он этим будет защищаться, этим жить, этим бить, этим вдохновляться, заставлять вставать с колен вновь и вновь. Он будет беречь всё это, а не себя, потому что Юнги сам по себе — никто, он только рядом с Рином становится полноценным, а вместе они становятся этим всем.       Омега утыкается в ключицы, вбирая в легкие чужой аромат, пока альфа его макушку целует.

***

      Вот и настало последнее мгновение уходящей спокойной осени, солнце прощально одаривает собравшихся воинов кровавым закатом. Опустевшие дома уже разрыдались, теперь в них тишина. На площади взгрузили флаги и гербы, по периметру потрескивают факелы. Построение было проведено, всё собрано, сама природа затаила дыхание, но Император ищет, цепляется взглядом, пытаясь поймать фигуру того самого человека. К Повелителю подходит Ви, вкладывая в руку сверток лечебного порошка, на всякий случай:       — Ты сильный омега, сильный человек и сильный правитель. Ты встал с колен, поднялся с пят, прошел через самый настоящий Ад, и стал тем, кем являешься. Теперь тебе пора возвращаться домой, спасать его. — Вот, что сказал с легкой обреченностью тот, кто помог сделать первый шаг к самовосстановлению, тот, кого Юн встретил в той самой темнице, потерявши надежду, веру, чувства и цель.       За Тэхеном кланяется Чимин.       — Твой учитель, — запинается, — он бы гордился тобой. — Затем делает легкую паузу. — Не забудьте вернуться или хоть весточку отправить о победе, Ваше Высочество Наследный принц, Повелитель Пхеньяна — Мин Юнги.       Блондин искренне улыбается, в горле непрошенный ком сдерживая. Потом еще раз огибает глазами присутствующих, но опять же — безуспешно. Шумно выдыхает и взбирается на верного скакуна Дорасеоса. Выпрямляется, от золотой бляшки на покконе отсвечивает последний луч гранатового свечения. Альфа не пришел. Альфа простился с ним тогда, в опочивальне, а Юнги ждал его, все сборы на площади ждал…       С гордо поднятой головой, восставши из пепла собственных страхов, Повелитель пришпоривает коня, сигнализируя о начале наступательного движения.

***

      Чонгук отправился убийственным смерчем в путь сразу же после того минутного блаженства в компании Императора — медлить было нельзя, и, хотя брюнет понимал, что поступает неправильно по отношению к брату, все же решил, что небольшая обида — стоит судьбоносной ошибки.              Да, он в одиночку на своем скакуне черной бестии летит согласно координатам. Рин из Пхеньяна должен на определенное время умереть, а Король Ульсана воскреснуть. Неопределенный запал отражается в глазах, этот же блеск передается особой энергией в тело коня. Чон молится всем Богам, чтобы успеть, успеть раньше Мина. От Пхеньяна до Кёнджу 5 суток в пути, он выехал на полдня раньше, к тому же, у него нет ни провизии, ни скота, что могут тормозить.

***

      Чонгук скучает безумно, у него ломка уже на второй день началась, вместо поводов жестких хочется золотой шелк в пальцах держать, глазом не горизонт, а фигурку тонкую очерчивать, вдыхать не морозный воздух, а ароматы грозы. Но мысли внутри нужно тушить, потому что задача сейчас совершенно иная, парень полностью полагается на выносливость и рвение своего коня, который своей чернотой не уступает волосам альфы. Не будь жеребец столь упрям и горделив — давно бы Чон загнал несчастного и остался сам один на один со степью и холмистыми перепадами.

***

      Армия останавливается редко, делая передышку только по ночам. В затылок начинает дышать зима, поэтому, когда солнце скрывается окончательно, а земля иссыхает, отдавая едва сохраненное тепло, приходится разворачивать костры, полыхающие метровыми языками пламени, но даже их жар не может заменить того, что дарили огрубевшие руки, утробный мелодичный голос и мягкие губы.       Император отвлекал себя постоянной практикой новых боевых приемов, занимался с новобранцами, стрелял из лука — голову держать надо в холоде, иначе один незначительных промах — может стоит тебе жизни. Омега усаживается на поваленное бревно недалеко от кострища и высчитывает, что письмо о военном походе уже должны были доставить в Едон и Хансон, куда он успел отправить не только часть войска, но и подручных медиков.       Совсем скоро, он пересечет границу Когурё и будет двигаться по территории Силлы, нужно быть начеку.

***

      Ремешки на ляшках успели натереть, поводья от тяги прорезали местами лопнувшую сухую кожу ладоней, альфа совсем близок к месту назначения. Вон там, за холмом и небольшой насыпью виднеется клуб дыма, Гуку даже кажется, будто он слышит разговоры. На последнем издыхании и воле Короля сильнее склоняется над конем, давая сигнал об ускорении.       Под копытами смешивается грязь и вязкая земля, но они движутся. У альфы губы пересохли, живот узлом скручивает, все потому, что юноша взял с собой ограниченное количество припасов, совершенно не заботясь о своем благополучии. Но даже этого малого количества ему хватило, чтобы доехать.       Уже более детально и четко можно разглядеть шатры.       Одинокого спутника встречают несколько сторожевых, что просят остановиться. Гук ныряет рукой в сумку, которую вез с собой еще в Пхеньян, внутри был кинжал с королевским напылением и меткой — своего рода документ.              — Проводи меня к главному. — Все, что сказал альфа, смотря в глаза охране.              Конь осторожно, но уверенно ступал про протоптанным тропинкам, а Гук старался глазами опоясывать и запоминать все лица, что встречались на пути, не особо крутя головой.       Что-то здесь не чисто.       Брюнет искренне пытается вспомнить хоть кого-то из знакомых служивых, но в толпе нет ни одного.       Наконец, сторож останавливается у массивной палатки, жестом показывая проходить внутрь. Конь застывает на месте, но стоит Гуку слезть с седла, как тот на дыбы поднимается, в руки никому не дается, угрожающе машет тяжелыми копытами и разъяренно выпускает дыхание в промерзлый воздух.       — Жеребца не трогать. — И все слушаются. Чонгук себя еще не обозначил, по внешнему виду сделать вывод о принадлежности к знати тоже нельзя. Однако этот голос, что на месте пригвождает, заставляет кровь течь быстрее, и взгляд, пронзающий подобно сотням стрел, повелевает местных оружейников отступить от скотины, что все еще копытом роет затвердевшую землю.              Часть шатра распахивается: внутри все обложено шкурами, зажжены свечи и какие-то благовония, однако на месте — ни души. Брюнет подходит к деревянному столику и всматривается в бумажную выкладку. Там какие-то документы, письмена, выверенные иероглифы, но что самое странное — стиль письма отличается от того, что распространен в Силле. И пока альфа пытается проанализировать анатомию слов, внутрь кто-то заходит. Только в последний момент взгляд ухватывается за красный журавлик из бумаги, который однажды Мину отправляли, переигрывая Гука.       Чонгук поднимает голову…       Чонгук тянется к ножнам…       Чонгук не успевает ухватиться за рукоять меча…       С двух сторон ему бьют под коленную чашечку, заставляя опуститься на колени, и скручивают руки за спиной, до боли выворачивая суставы, от чего брюнет невольно выпускает протяжное мычание.       — Вы только посмотрите, неужели передо мной сам Правитель Ульсана? — Саркастично тянет грузный мужчина в доспехах. — Никогда бы не подумал, что такой мудрый молодой король будет стоять на коленях перед простым выскочкой-маразматиком. Кажется, именно так ты выразился в нашу последнюю встречу. — Нездоровый оскал отражается в черных глазах, что густотой своей ярости готовы затопить противника, как в зыбучие пески утащить, в самую бездну Ада.       — На тебе отлично смотрится шрам, оставленный моей рукой. — В долгу не остается. Вот только на это заявление противный и искореженный мужчина хмыкает и со всей одури наотмашь бьет кулаком в нос.       — А ты подкачал, не смог отличить печать Ульсана от подделки. Я правда горжусь своими людьми. Этот паренёк так славно на тебя действует, ты стал размазней Чонгук. Даже я над тобой сжалился, отослал ему всего лишь одно письмо. Да, никогда не забуду его реакцию на ваше родство.       Чон дергается в чужих руках разъяренным цербером, понимая о ком идет речь, как его резко бьют чем-то тяжелым деревянным по ребрам.       — Скажи спасибо, что я не раскрыл ему твое истинное происхождение и имя.       — Зачем тебе Юнги, урод?       — По твоей же милости. Зачем спрашиваешь? Поначалу, я им даже не интересовался — дворцовые интриги всегда были, есть и будут. После сражения с тобой для меня было важно поставить на ноги новое движение, вернуть территории и присвоить новые. Каждый день я подпитывался ненавистью к тебе, а шрам, оставленный тобой, служил ежеминутным напоминанием о мести. Проведя пару анализов, я выяснил, что Кёнджу пришел в сильнейший упадок, без царя в голове его с легкостью можно было бы присвоить, и вот тогда пошла весть о новом Повелителе Пхеньяна, кем был не кто иной как наследный принц. По-честному, я искренне им заинтересовался — сильный, как выяснилось, красивый, своевольный и своенравный — с таким интересно было бы пообщаться, посотрудничать, а там гляди и силы бы объединили, однако я заметил до боли знакомую фигуру, ошивающуюся рядом, твою фигуру, Чонгук. Вот тогда ярость заиграла с новой силы, перекидываясь и на паренька — моим желанием было утопить и Пхеньян, и Ульсан, и Кенджу в крови, заставив вас захлебываться собственной беспомощностью и уродством. И я готов был на отважные меры, пока не дошел слушок об омежьей сущности блондинчика, — альфа склоняется к самому лицу скрюченного Гука, всматривается с вожделением в разбитый нос и струйку алой жидкости, — соглашусь, даже я размяк перед этим фактом, так что решил поиграть с малышом. Это было забавно наблюдать, за тем письмом, за журавликом, за стрелком в лесу.       — Так это был ты…       — Нет, нет, я уже не настолько глуп, чтобы творить всё своими руками. Это был его дражайший папочка Хеджон. Я пришел к нему пару месяцев назад, предложив помощь в получении новых земель для Кенджу, разумеется, я умолчал о том, что правителем он боле не будет при таком раскладе. А дальше я просто подтолкнул его к идее об избавлении от сына — прямого наследника, вот и всё. Смерти мальца я не хотел раньше времени, так что ты был всегда рядом очень кстати, но право, вы смогли меня развеселить. А сейчас Юнги придется столкнуться с другой реальностью, где у него будет два выбора: смерть или…       — Или?       — Ты сам знаешь, Чонгуки, как альфа должен меня понять.       Чон рычит утробно, угрожающе, внутри всё огнем полыхает и не от побоев деревянной палки, а от такой глупости, беспечности, невозможности что-либо изменить сейчас.       — Ты всё заранее продумал, ублюдок.       — Будь осторожен в своих высказываниях, потому что главное представление только начинается, по завершении которого, провинция Кай станет четвертым правителем Кореи наравне с Силлой, Когурё и Пэкче. — Затем мужчина поворачивается к своим подопечным и отдает приказ. — Сбросьте его в помойную яму, чтобы наш золотой Правитель не смог даже пошевелиться, — пауза, — надеюсь, ты сможешь прочувствовать всё то, что я чувствовал после своего поражения тогда. Даже дышать ты будешь только через боль.       А Чон понимает, что большую боль ему принесут не физические травмы, а мысли о его мальчике, что отправился в ловушку, а еще понимание его тотального краха.

***

      Письмо от Юнги дошло до Едона в тот же день, когда и отправлялось, однако о главной новости Джину удалось узнать только на следующие сутки.       Они вместе с Чоем везде ходили парочкой, так как из-за дестабилизации ситуации было приказано не оставлять врачевателей одних. К слову, рыжий не мешался, наоборот помогал чем мог, делал всё, что требовалось, а самое главное приглядывал за шатеном. Да, в их отношениях всё было не очень гладко, потому что несколько недель назад Джин позволил себе объясниться — у Мэя был однажды любимый человек уже, но он, к сожалению погиб, тогда же его постигла участь жертвы династических браков, без любви, а только с букетом ненависти и жестокости. Шатен имен не называл, но каждое слово давалось с особой горечью. Поэтому-то Джин и замолчал, как только смог выбраться из абьюза, поэтому боится доверять, отголоски прошлого до сих пор оставляют неизгладимый след, от которого еще долго невозможно будет избавиться. Нет, Джин не исповедовался, он вкратце обрисовал Чою всю ситуацию, а также добавил, что сейчас не готов ему открываться и строить отношения.       Рыжий же, несмотря на ветреность и молодость, сделался вмиг серьезным, понимая пусть и частично внутренние проблемы старшего, поэтому для себя решил не давить, а стать пока что хорошим другом для омеги, чтобы тот мог ему верить.       Уже несколько дней как они работают над выяснением наркотического препарата, что подкосил столько жизней. Мэй пропадал ночами в медицинской палатке, разрабатывая лекарство, а днем ходил по пациентам, спал урывками под чутким наблюдением офицера. Но резко все изменилось, когда в одном из игорных домов местные торгаши признались, что средство доставлялось действительно через Хансон, но место изготовления и отправки — восставшая область Кая, заказчиком был Хеджон, а изготовитель — предводитель бунтующего края Самгын.       Он является мятежным сыном территории Пэкче, который не разделял взглядов на правление своих братьев и отца. Давно еще Самгын планировал восстания, он сеял смуту внутри провинции, оставляя полыхающие земли и убитых невинных позади, но, когда вышел дальше за родные границы, ответ выказала Силла во главе как раз-таки с Чонгуком. Хосок не планировал терпеть нападки со стороны неразумного повстанца, который вырезал собственную семью, поэтому ответ был жестоким, кровавым и крушительным.       Пэкче долго восстанавливалось после междоусобиц, на трон взошел бастард, а Самгына изгнали с территории королевства. Долго он скрывался в тени, и вот, спустя столько лет появился, дал о себе знать, решил действовать из подполы, пытаясь истребить людей изнутри наркотическим ядом, чтобы потом ударить по оболочке войной.       Джин принимает решение, что пора действовать. Кажется, кому-то придется раскрыть тайну, которую он нес все эти годы.       Кто такой Мэй Джин? Как он связан с учителем Юнги? Правда ли то, что написано было на выдранном клочке бумаге о родстве?              Шатен собирает свои вещи, оставляя после себя лишь рецепт приготовления лекарства, и в ночь планирует дезертирство, но, не успевая опомниться, оказывается уже прижатым к спине рыжего альфы, что восседал на коне.              — Я не знаю, куда ты собрался, выпытывать не буду, но одного не пущу, — Чой мягко улыбается. — Кроме того, у меня тоже дурное предчувствие.