Парадокс молодого Солнца

      Опаленная, потрескавшаяся земля разверзывается жидким месивом под ногами отряда, кони начинают копытами утопать в зловонном перегное. Глазом поведи — покажется, что кругом болото, а на деле — город. Небольшие возвышения, наполовину покосившиеся от ветров, это домишки из прогнивших досок, куски мощеной дороги виднеются то там, то тут, но в единую картинку не складываются. Над торчащими веточками соломы витает смрад.       Юнги добрался домой… он приехал в Кёнджу.              Людей не видно, птиц не слышно, над землей лишь тучи свинцовые того и гляди разревутся, поднимая спертый воздух долины. Император не останавливается, несмотря на щемящую боль где-то в грудине, на тоску, что пожирает черным пламенем изнутри. Это не город, это место давно доживает свои последние дни. Как вообще можно было умудриться до такого состояния запустить народ. Мин ступает как по кладбищу, в голове представляя счастливые картинки вековой давности. Вся эта история, всё величие — кануло в лету, являя собой второй Пхеньян в Намджуновское время — скорее, бремя.       Тишина могильная сопровождалась гнусавым свистом зимних ветров, они задувались в наспех сколоченные доски, будки, пробирали до костей. Скрип. Вой. Лай блошливой и полудохлой собаки-старичка.       Юн думал — не живет здесь никто, сгинули, ан-нет, вон на крыльце из старой оконной рамы без стекол и бумаги показываются два огромных глаза. Девчушка маленькая совсем, щеки впалые, как и глазные яблоки, тельце закутано в старую, молью проеденную накидку, она дрожит вся, но стоит и упорно вглядывается в медленно проплывающие повозки. Император натыкается на этот взгляд и его волной отшатывает, столько в этом взгляде боли, столько одиночества, столько веры и надежды, а Юнги эти чувства понимает, сам их переживал, через мясорубку проходил.       Путь их и так затянулся, вместо 5 дней войско добиралось 7, поэтому делать очередную остановку Правитель просто не может себе позволить. Он поможет, обязательно всем и сразу, взойдя на престол. Мин немую просьбу человечку столь сильному посылает, мол держись, скоро всё пройдет, вы выстрадали сполна — и кто эти вы? Народ? Люди? Животные? Земля, что под ногами разъезжается? Птицы, что задыхаться готовы?       Все, пожалуй.       А девочка понимает, она слабенько кивает, или это Юнги только кажется, а-то может хрупкая шея не выдержала и мотанула голову, но омеге хочется верить, что она дождется и сможет когда-нибудь взглянуть такими же искренними глазами, но уже на яркое солнце, взошедшее над Кёнджу.       Чуть позже Мин улавливает какое-то замешательство по правую руку от себя — та самая девочка, ростом всего в метр с малым, дернула за край одежды одного из полководцев, протягивая что-то в руках. Мужчина удивленно приподнял брови, спрыгивая с коня, затем опустился перед ребенком на колени и пригляделся. Она протягивала пучок сушеных трав, скорее всего лечебных, на что вояка сжал синеющие ладошки в своих, не смея забирать лекарство.       — Они все ушли, в замке, но никто не хочет воевать. — Севшим голосом просипела бедолага.              Император оборачивается на произнесенные слова и лишь мягко улыбается, пытаясь успокоить несчастное дитя:       — Мы знаем, так что оставь это себе, нужно же как-то потом будет встречать гостей.              Полководец проводил уже плачущую девчушку к некому подобию дома-землянки и вернулся в строй. Встреча эта была отнюдь не веселой, однако она придала каких-то новых сил некогда наследному принцу. Мин духом не падал, но отныне внутри него разгоралась настоящая буря, он ее накалит до состояния магмы, чтобы выплеснуть разом ревом мощного удара — рокового. От Импеа начала исходить уж больно странная аура, сквозь холод, звенящий ветер, серость, тоску и сопливость переходящей осени и зимы, посреди блёклого и противного плато дребезжит огонёк, который становится всё больше и жарче — он согревать готов любимых, и испепелять даже кости недругов.

***

      Чонгук попал в западню на третий день после своего отбытия из Пхеньяна. Он думал, что в запасе у него есть 2 дня.              Самгын чётко дал понять — ульсановца не собираются оставлять в живых, так почему его бы просто не убить сразу?       Почему сейчас его выволокли за палатки и застой для лошадей в одной тоненькой рубахе и нательных штанах? Почему нашли какую-то грязную лужу, в которой утопить не раз пытались, но стоило только отвратной воде пробираться в ноздри и заставлять захлебываться комками растворившейся скверны, как голову тут же поднимали на воздух, принуждая отхаркиваться до желудочного сока и всматриваться в мутное отражение поплывшего лица?       Дальше в ход шли телесные избиения, конечно они не были в пыточной, да и в тюрьме его не держали, вот только стоило чужому колену пройтись по и так кровившему и давно сломанному носу, как в глазах резко пейзаж красным наливается, по ушам, вискам стучит набатом сходящее с ума сердцебиение — Чон уйти от этого пытается, отпор даёт, да только шесть пар держащих рук одолеть не каждый в состоянии, а чтобы тело чужое не дергалось, альфу прикладывают пару раз головой о каменный настил, а там все по новой.       Череда ударов приходится на почки, потом его переворачивают и бьют ногами по животу — во рту Гука собирается горькая, мерзкая, склизкая субстанция из рвоты, желчи, крови, воды и чего-то еще. Но шавкам Самгына этого мало. Скрюченную фигуру вновь распрямляют, заламывая конечности и выворачивая плечевые суставы, окунают в грязь опять — 30 секунд — 40 секунд — признаков жизни нет. Чон хотел встрепенуться, да в плече что-то зажимается, замыкает — 50 секунд — сопротивляться нет возможности — 60 — нет ... сил. Тело вытаскивают — жалкое зрелище. Некогда прекрасные благородные черные волосы слиплись от зловоний и чернеющей крови, одежда порвана, местами стянута, на остальном же видны расцветающие пятна минувших действий: царапины, заломы, отеки, красные, синие, желтые, коричневые кровоподтёки — они еще успеют распуститься больше, левая рука подозрительно ничего не чувствует, конечности успели налиться фиолетовым от явного обморожения, а взгляд бешенный. Чонгук сейчас не здесь, он поглощен разливающейся по телу болью, она затопила его разум, связала со всех сторон и не позволяет думать боле ни о чём и ни о ком.       Сколько продолжалась эта «игра» — непонятно, но успело значительно стемнеть, а значит срок уменьшается.       Самгын выходит полюбоваться проделанной работой, а альфа тряпичной куклой так и лежит, руки распято распластав по матушке-земле. Мятежник очерчивает глазами результат и хмыкает:              — Кажется, чего-то не хватает, — он подходит медленно, хватает лапищей затылочные волосы, лишний раз давя на раны, от чего брюнет невольно стонет, и со всей силы, как тогда в палатке, припечатывает кулаком по исстрадавшейся переносице. — Мужчину шрамы красят, а вот урод со смещенным носом — точно клеймо для Правителя. — Поднимается на ноги, отбрасывая от себя безвольное тело, пока то валится на бок, обагривая всё вокруг очередным потоком жизненно важной жидкости.

***

      Юнги подходит к главным воротам, что намертво затворены, хм, неудивительно. Родные каменные стены, сквозь щели которых утекало его беззаботное детство и юношество. Затишье перед бурей прошло. Предупреждение о начале форсирования было объявлено так же, как и новость о том, что все желающие могут просто сдаться — мирное население, привлеченное его величеством, не пострадает, им просто не надо сражаться.       Теперь можно начинать…              В ход пошли метающие снаряжения, таран, онагр, основная часть войск рассредоточилась по периметру, окольцовывая дворцовые убранства. По ту сторону можно было слышать замешательство, чужие выкрики, ругань, брань и восстания. Восстания, возможно, тех самых изнеможённых мирных жителей, которых силой призвали на оборону, но которые не хотели поддерживать нынешнего правителя.       После того, как сразились стрелки, что защищали стену, представилась возможность использовать лестницы — первая была приставлена, вторая — люди Пхеньяна просочились на территорию имперского дворца за считанные минуты, а это значило, что власть скоро падёт. Мин все еще находился в укрытии, как истинный Император он войдет в святая святых только через главные ворота.              Скрипучая масса треснула, тяжеленные многовековые щиты дали слабину, бревно, которое таранило врата — справилось со своей задачей. Через них врассыпную кто куда устремились вооруженные профессиональные бойцы, а следом за верными и доблестными подданными на площадь выплывает Мин Юнги на серебристом коне.       Все те же знакомые выступы, знакомые ступени, дорога, по которой сына провожали в мучительный путь, под этой жухлой листвой маленький Юни прятал свои слезы, на этот самый дворец он не смел поднимать глаз как провинившийся слепой глупец, но есть кое-что, что изменилось.       Это сам Юнги — он смотрит жестким, режущим взглядом на свою цель, он вдыхает морозный воздух, но легкие его не схлопываются, они перерабатывают кислород, выдыхая пар из гремучей и убийственной смеси, рука его не дрогнет, теперь уже точно. Блондин вынимает позолоченный меч, позади развеваются знамёна, за Его Величеством расправлены крылья, крылья уверенности, зрелости, крылья — люди, которые верят в своего повелителя и готовы идти до конца, под лезвие ложиться ради «Молодого солнца» Силлы.              Омега принимает боевую позу, пришпоривает коня, знаменуя начало второго этапа наступления — бой жестокий, кровопролитный.

***

      Чонгук задыхается от крови, от невозможности вдохнуть переломанным носом, от боли или безысходности. Тело брошено и погребено в сточной канаве, куда притекает забытая вода, земля не греет, ветер не убаюкивает, наоборот, он иглами пронизывает каждую пору, каждый сантиметр эпителия.       Гук потерялся…       Он зарылся в собственных страданиях, собственной глупости, неосмотрительности. Как вообще он мог позволить случится нечто подобному? А вот смог…       И где он теперь?       Кто он?       Что он?       Кусок грязи.       Кукла, вывороченная наизнанку.       Мясо ороговевшее, которому под стать быть пропитанием для хищников, падальщиков.              Альфа вроде голову поднимает, но не знает, поднялась та или нет, ведь глаза ничего не видят — они слепы, застелены красной пеленой и слепы. В таком положении и остаётся парень, так и остается замерзшей статуей до тех пор, пока не замечает, как сквозь эту багряную ленту нечто пытается пробиться. Как птенец через скорлупу, что-то очень яркое тычется, не в глаза, так хоть в сердце попадая.       Чон видит солнце.       И так тепло становится, так легко поначалу. Потому что путем логической цепочки, следуя за красной нитью взаимосвязей, брюнет доходит до нужных ассоциаций, и тепло начинает перерастать в тревогу. Как он мог позволить себе забыть?       Ха, оказывается, его веки и вовсе были закрыты, а сил поднять не было. Ресницы разлепляются и перед лицом альфы предстает слепящий огненный диск, который пробился через тучи, небо, боль, тоску…              Гук вспомнил лицо до щемоты родное, вспомнил про опасность и хотел уже было подняться — только тело не слушалось, лишь новыми пульсирующими волнами отдавало, блокируя любые движения.       Где ты оказался?       За что Боги так с вами?              Альфе от бессилия хочется собственный язык отрубить, жизнь отдать ради жизни другого, такого дорогого… и Чонгук плачет.       Он не плакал, когда резал головы на войнах.       Он не плакал, когда его избивали.       Он не плакал, когда узнал о предательстве родной матери.       Он не плакал, когда был на похоронах друга.       Но он плачет сейчас, потому что эта боль ни с чем не сравнима, её ничем не заглушить, не потушить, не исправить, она внутри сидит, травмированные органы еще хлеще скручивает.       Что ему делать дальше?              И Боги его услышали. Они услышали его громко-немую мольбу, его искреннюю исповедь.              Опухшего лица касается что-то мокрое и шершавое, затем слышится слабое фырканье — недо-ржание, над телом склонился черный конь — черная бестия, выбравшая себе единственного наездника. Животное сбежало из подставного лагеря, никому не даваясь в руки, и вернулось за своим хозяином, почувствовав неладное.       Верный друг морду опускает, давая возможность ухватиться дрожащими и ледяными руками за шею, чтобы подтянуть оставшуюся часть тела и хоть как-то взгрузиться на скакуна. Долго сей процесс длился, но жеребец стоял и терпел, как терпел его наездник. Так и отправились в очередную одинокую дорогу конь и еле дышащий, еле шевелящийся и пытающийся согреться в гриве Чонгук.              Зря его оставили в живых — Чонгук спасёт свое.

***

             Бой идёт неравный. Люди Пхеньяна отлично вооружены, великолепно подготовлены и снабжены, они отдохнувшие и не голодные в то время, как родной люд оборонялся подручными средствами, старой швалью — ржавым металлом, тела их были иссушены, исступлены, поэтому война обещала длиться недолго.       Площадь заливало червлеными, пурпурными, багровыми и пунцовыми оттенками крови, сигнализируя о том, какие увечья наносились противникам и каким именно кровотечением они были сражены. Под ногами противное хлюпанье, по краям трупы, в венах адреналин, а в мозгу звенящий холод и трезвость. Как Правитель и обещал — тех, кто сдался, они не тронули, а вот с остальными разговор был коротким. Площадь закрыли, никого не щадив, всех вырезая, потому что даже какая-нибудь маленькая служаночка была тут прогнившей насквозь и не чуралась лишний раз яду в еду незаметно подлить или в подушку иголок подсунуть.              Император озирается и подмечает про себя, что пора. Пора наконец-то освободиться от пут, что держат его в заточении до сих пор, столько лет...              Юнги вытирает алую жидкость с меча об одеяние.       Страх уходит.       Боль минувших лет пучиной настигает хлипкую психику пробудившегося обиженного мальчика.       Но Мин не даст этому чувству власти над разумом, оно будет подстёгивать, переливаться на самой грани, грозясь затопить, но черту не перейдет.              Хеджон как самое настоящее трусливое ничтожество, собрав пожитки пытался сбежать, вот только тронный зал окружен, по стенам струится красный, куча людей не с его стороны, а перед ним на ступенях — палач, вершитель.       Омега не будет больше разговаривать, хватит с него этого, столько раз юноша пытался достучаться до отца, столько раз слепо следовал его приказам и ожиданиям, что пора бы смириться — ничего нового, кроме поганого шлейфа мусора от Хеджона блондин не услышит.              — Сынок… — Боголепно шелестит тот, отползая в дальний угол залы.       — Твой сын умер в тот самый день, когда ты продал его Ким Намджуну. — Мин продолжает размеренно ступать, никто из бойцов не смеет вмешиваться, таков был ранний приказ, поэтому за стенами творится чёрти что, но в помещении они одни перед лицом покровителя. — Последнее слово умирающего Императора падшего Государства? — Омега скептически поднимает бровь. Ему не очень-то интересно, но таковы законы и правила.       Лицо альфы побагровело от злости, милость сменилась отчаянной агрессией, предсмертной агонией, ведь отступать некуда, да и Юн жалеть не собирается, рука заточена, опасно близко к шее держит меч с гравировкой дракона.              — Ты еще пожалеешь, я не один! Да, не один. Это ты один! Скоро ты поймешь, твои воины уже подустали, но скоро хлынет новая волна, она будет сильней, но знаешь, от чего тебе будет больней? От того, что ты наконец поймешь мои слова — ты убогий омега, которого никто не полюбит, ты никому не нужен. Думаешь, Рин полюбил и ты так духом воспрял?! А что, если я скажу, что именно он, ооон и будет возглавлять вторую волну восстания против тебя.       — Заткни свою пасть!       — Да, он втерся к тебе в доверие, просчитался однажды, но ты все равно ему поверил и простил, а он тебе второй нож в спину кинет. Я знаю, мы вместе с ним это придумывали! Он не придет, не спасет, он убьёт тебя и трон прихватит, земли, а еще... КХА!..              Поток несуразицы прекратился бурлящим звуком из гортани, когда бледная рука все же дрогнула у основания артерии и перерезала шею. В шоке Хеджон схватился за глубокую рану, да так и свалился наземь, выталкивая пульсацией артериальную кровь на драгоценный пол.              Юнги стоит как молнией поверженный. Нет, нет, он всё врет, всё врет. Рин уехал к родным из-за проблем в семье. Нет, нет…              — Мой Господин! — В помещение врывается один из полководцев недавно дослужившихся, за волосы притягивая человека в незнакомых доспехах и с другими отличительными знаками. — Мой Господин, там, там второй фронт… С юга. Я пытался узнать у него хоть что-то, но он упирается, что разговаривать будет только с Императором.              Нет, нет, нет… Это всё неправда, всё ложь… Хеджон лжец.              Омега, тяжело ступая, подхватывает пальцами некрасивое и грубоватое лицо пленного и задает вопрос в лоб:       — Кто вами руководит, кто всё это устроил?              Ответ вышибает почву из-под ног — всего лишь два слова.       — Ваш брат, — мерзко ухмыляется, демонстрируя червивые зубы, — Господин Ки Рин…              Нет… Нет… Нет! Это не правда, это ложь. Юнги оседает в лужу крови, пытаясь найти на дне этой жижи собственное отражение, но видит лишь осыпающуюся маску…                            В потаённом уголке израненной души       Чуть слышно только сердце трепетало.       Оно свой стон и боль пыталось донести       До тех, кому так сильно доверяло.       До тех, кто так бездушно растоптал       Всю веру в доброту и человечность.       До тех, кто, острый с рукояткою кинжал       Без жалости вонзая, душу искалечил…       И вот итог: оно теперь кричит от боли,       Забившись тихо в дальний уголок.       И, закрывая дверцу, прячась за паролем,       Чтоб к нему проникнуть уж никто не мог…       Ведь удар был точен в сердце напрямую,       И шанса увернуться не было совсем.       Родные ж бьют без промаха вслепую,       В десятку попадая без каких проблем.