Воспоминания не горят

Ту ночь, когда тьма поглотила их, стоящих среди деревьев, Акутагава запомнит на всю свою жизнь. Сколько раз он будет возвращаться в неё после, когда вновь ничего не останется — лишь с головой погружаться в тяжелый омут воспоминаний? Но в ту ночь Дазай привел его в свое новое убежище и с усмешкой спросил, окинув взглядом квартиру: — Получше той, что ты сжёг, а? И Акутагава замер, спиной найдя опору в шероховатой стене. Дазай подошел к нему и протянул ладонь, чтобы осторожно коснуться его щеки. Его глаза были куда мягче, чем Рюноске запомнил. В его голове приятные воспоминания всегда смешивались с жесткими ударами и каплями крови, что он, прокашлявшись, привычным жестом стирал с губ тыльной стороной ладони. В глазах Осаму всегда была жесткость, неуловимый блеск стали, подобный скальпелю в руках Мори-сана. Но теперь — её не было. Он смотрел так открыто, с таким нескрываемым сожалением, что Акутагава поежился. Насторожился. Он не принял бы жалости к себе — тем более от Дазая. Но Осаму сощурился и оперся ладонью о стену рядом с головой Акутагавы. Губы Рюноске дрогнули, и он почувствовал себя бессильным, когда все же выдохнул: — Почему, Дазай? Осаму бережно обхватил его за шею другой рукой и вовлек в поцелуй, игнорируя его вопрос. У Акутагавы закружилась голова, и он вцепился руками в бежевый плащ Дазая, боясь его отпустить и в то же время — борясь с импульсивным желанием оттолкнуть его и ударить. Акутагава слишком многое пережил за этот год. Слишком долго становился на ноги после предательства своего наставника. Ведь вот так покинуть мафию — значит предать. А предать — значит умереть. А он уважал иерархию и законы мафии, ведь именно этому его научил Дазай. А теперь он вернулся и стоял перед ним, совсем не заботясь о том, чтобы объясниться, на что потратил весь этот год, и совсем не боясь, что Акутагава сдаст его или даже убьёт. Будто знал, что, в отличие от него самого, Рюноске никогда его не предаст. И Акутагава вдруг смирялся и прикрывал глаза, осторожно отвечая на поцелуй — словно в первый раз, будто снова боясь, что ему это только кажется. Но руки Дазая уже крепко держали и прижимали его к себе. И он забывался — он хватался за нить, за белую ленту бинта, что попала ему прямо в руки. И не задумывался о том, что случится после. А после — Дазай отстранился и взял его руки, сделав несколько шагов назад — и они оба рухнули на постель. * — Не хмурься, — Дазай скомкал лист бумаги и бросил в Акутагаву. Тот сидел на постели, читая книгу, и остался невозмутимым, когда комок бумаги угодил ему прямо в лоб. — Ну же, Акутагава, — он снова прицелился, но не успел — быстрая лента Расёмона выбила комок бумаги из его рук. — Эй! — Дазай недовольно фыркнул. — Я говорил тебе, будешь голым ходить после подобных выходок. — А я говорил, что читаю, а не позирую, — Акутагава не отрывался от книги, лишь приподнял ее, чтобы скрыть дрогнувшие уголки губ. Уже две недели, как Осаму вернулся, и Рюноске с каждым днем отмечал в нем какие-то новые перемены, которые прежде не мог заметить. Но теперь уже видел ясно — год вдали от мафии сильно повлиял на Дазая. И Акутагава не знал, как на это реагировать. Теперь наставник был куда мягче — он почти не язвил, как раньше, а старался шутить по-доброму. И от этого было как-то странно. Акутагава привык, что удовольствие всегда было неразрывно связано с болью. Но теперь Осаму не тренировал его, а значит, избиений больше не было, только то, что обычно следовало после — крепкие объятия и горячее дыхание. Рюноске ловил себя на мысли, что ему всегда нравился такой контраст. Но теперь что-то изменилось, и Акутагава пока не мог этого принять — Дазай больше не причинял ему боли. Осаму сидел напротив и спокойно рисовал его, уже третий раз за неделю, а раньше такое было совершенно исключительным и почти сакральным. Акутагава не знал, что делать с этими переменами. В ту ночь, когда Осаму вернулся, они долго лежали рядом — ещё одетые, но уже разгоряченные после робких ласк, как будто случившихся в первый раз. Затем Рюноске уже настойчивее спросил, с трудом преодолевая сбившееся дыхание: — Почему, Дазай? — и застыл, убежденный, что в этом вопросе сконцентрировано всё, что он мог сказать. Осаму приподнялся на локтях и сощуренными глазами вгляделся в Акутагаву. Затем поднес руку и коснулся его щеки. — Я не мог по-другому, Акутагава, — и это было ответом на все вопросы. Он склонился и коснулся губами его щеки. Эта ласка без боли обжигала Акутагаву, но он всё равно подавался вперед и хватался руками за перебинтованную шею. Слишком резким движением он повалил наставника на подушку и, поддавшись памяти своего тела, сел на него сверху. Он прижал к постели перебинтованные запястья, завладевая движениями Дазая, и навис, заглядывая в его глаза. Дазай с восхищением улыбнулся. — Я рад, что ты помнишь, Акутагава, — он покорно лежал под ним, позволяя чужим пальцам до боли смыкаться на его запястьях. Затем порывисто двинул бёдрами, заставив Рюноске вздрогнуть. — Расскажи мне, — прохрипел Акутагава, сильнее сжимая пальцы и стараясь перебороть желание отдаться прямо сейчас, не задавая лишних вопросов. Но слишком сильной была боль, что больше года он старательно сдерживал внутри, а теперь — он позволил ей пролиться и захлестнуть их обоих. И Дазай откликнулся. В его глазах на мгновение почудилась былая сталь, когда он выдохнул: — Хорошо. Рюноске ослабил хватку и откинулся слегка назад, садясь на нем поудобнее и пристально глядя в его глаза. Дазай слегка улыбнулся. — Мне нужно было залечь на дно, понимаешь. Я знаю, что Мори искал меня, хоть ты, разумеется, ничего ему не докладывал, — в его взгляде мелькнуло нечто незнакомое — и Рюноске не сразу понял, что так выглядит благодарность. — А потом, — он вздохнул, задумавшись. — Я нашел одну организацию, которая лучше отвечает моим новым принципам. Кстати, — он вдруг игриво подернул бровями. — Не хочешь стать детективом? Рюноске замер — он уже слышал об одной такой организации, которая явно не была союзником мафии. — Да, — Осаму удручённо выдохнул, прочитав его взгляд. — Кажется, мы теперь враги. Затем быстро улыбнулся, беззаботно спросив: — Как относишься к Шекспиру? Две равно уважаемых семьи… Акутагава вспыхнул — ему вдруг захотелось ударить Дазая, ему показалось, что тот над ним просто издевается. Но Осаму, воспользовавшись его замешательством, подался вперед и высвободил руки, которые сразу крепко сомкнулись за чужой спиной. Он прижал Рюноске к себе и так просто выдохнул ему в шею: — Не злись, Акутагава. Я тоже тебя люблю. И Рюноске как будто прошибло током — руки безвольно опустились на чужие плечи. Он никогда не слышал этих слов прежде. И никогда не произносил их сам. Он крепко вжался в чужое тело, так боясь отпустить его снова. И Дазай крепче сжал руки, отвечая ему тем же.