Ибошь акселем

      Их устроили тут же, в этом здании, этажами выше. Лифт был — ржавел за покосившейся решёткой, но не работал. Оно и понятно — если тут так чахли над электроэнергией, что и каток, уж сколько тратили на поддержание нужной температуры там и всего остального, а всё же освещён был скудно.       И подниматься в отведённые комнаты надо было по узкой раздолбанной лестнице, верх которой сжирала темнота. «Подсветить телефонами, и норм», — посоветовал один из Игреков. Юра мысленно посоветовал пройти ему в пизду и сломать там ноги. Покосился на Ибо — тот кривил губы и зло смотрел в спину Игреков, возившихся с ключами.       Ухмыльнулся. Сопричастность разлилась теплом по груди. Всё же хорошо, что его забросило сюда с этим китайцем, а ну как Система бы насмотрелась на пьяного Кацудона у шеста и решила бы, что, вот, подходящий, наилучший вариант для покорения тараканьего сердечка. Бррр, Юра зябко повёл плечами. Кацудона только как приманку и использовать, ага. Тараканы бы польстились на эту свиную котлету, кинулись бы жрать, а Юра в этот момент лез за рубиновой хренью, выколупывал из того места, куда её заколупали, и… а настолько ли жирный Кацудон? Вдруг бы тараканы управились быстро? И даже если и нет, если бы Юра справился, то Кацудона было бы уже не спасти, потому что погибший в Системе, остаётся погибшим, уже не вернуть в свой мир. И вот как потом смотреть в глаза Никифорову? Да и себе как? Блядь, и опять про еду. Надо быть полным извращенцем, чтобы и в такой ситуации, с такими мыслями проголодаться, но что уж там, если да. Юра шумно сглотнул.       — Обед, если что, в час дня. В секции три. Там у нас столовая. Справим вам пропуск. Документы же у вас есть? Только никого сюда и в комнаты, на каток особенно — не водить. Ясно? С одеждой тоже разберёмся — есть один кент, подберёт вам чего-нибудь из своих запасов. Ну, давайте паспорт, водительские права… хотя права у вас вряд ли есть? Сколько вам лет хоть?       — А чё, за кубок только совершеннолетним биться можно? — Юра сдвинул брови. Игреки смущённо переглянулись, рогатый почесал кончик носа. Второй, который Атрел (кажется) открыл дверь, поддев её плечом, и впустил их внутрь.       — Да не, это так… интересно просто, — сказал рогатый, заходя следом. — Раньше и совсем детей в команды брали, но… перестали потом.       — Почему? — тихо спросил Юра, уже догадываясь, что ничего хорошего он не услышит, ничего из банального «не выдерживали нагрузок, плакали, капризничали». Рогатый мялся и отводил глаза, и всё же выдал сухо:       — Ну вот так. Родители не хотят рисковать. Да вы сами видели детей на улице? Не знаете, что ли, что их вообще не выпускают, потому что… потому что быстрее… у них это быстрее происходит. Ну так что? Давайте ваши документы. Пропуск как раз до обеда сделаем. Ну?       Рогатый Игрек протянул руку, пошлёпал пальцами по ладони. Второй стоял рядом и выжидательно смотрел. Юра оглянулся на мутные окна, забранные решётками, и собирался уже по второму разу отправлять Игреков в пизду — теперь уже не мысленно, а вполне словами через рот, когда Ибо несколько заторможено и, как показалось Юре, удивлённо, вложил рогатому в ладонь две синие книжечки. Ну и дебил, подумал Юра. Сейчас как в рабство их возьмут и никуда не выпустят — вон, уже и паспорта заграбастали. Стоп. А откуда… Он уставился на синие книжечки в руках рогатого, на Ибо, всё ещё какого-то пристукнутого, опять на книжечки. Вытянул шею, заглянул.       — Чего? — спросил рогатый, — давно паспорт свой не видел?       — Пздц давно, — прохрипел Юра, ожесточенно почесал затылок и едва сдержался, чтобы не залепить себе пощёчину. С бледно-голубой страницы, покрытой всякими защитными (должно быть) узорами, на него смотрел он сам — набычившийся и цветной, словно сегодня и снялся — даже одежда та же. Только дата рождения не его — месяц и день да, 1 марта, а год… год значился три тысячи пятьсот сорок восьмой. Юра понял, что устал охреневать, но кто бы его спрашивал. Система и рогатый точно не собирались.       — Так тебе шестнадцать, — протянул второй-кажется-Атрел. Юра ошалело кивнул, решив не исправлять, что пятнадцать вообще-то. — Теперь понятно, чего паспорт такой новенький, что аж хрустит. Недавно получил. И тебе тоже, — посмотрел на Ибо.       Тот неопределённо дрогнул плечом и уголком губ, уставился в свою фотографию и буквы рядом. Ван Ибел. Юра истерически хохотнул, но напоролся на злой взгляд, хрюкнул, закрыл рот рукавами и постарался замолчать. Не выходило. Смех рвался с бульканьем и подвываниями. В глазах щипало. И чем злее становился Ибо, а Атрел и Игрел ошарашенее, тем сложнее было справляться с внезапным весельем. Ибо сказал что-то одними губами. Как пить дать, что-то обидное, и Юра чуть было не выпалил: чувак, я ж тебя ни хрена не понимаю так, артикуляция-хуякуляция. Покатал на языке получившееся сочетание. Хрюкнул снова. Эякуляция. Ха-ха. Шуточки за триста. Сказать Ибо? Так ведь не оценит, или Система как-нибудь криво переведёт — гуглом-транслейтом. Проверить на этих, которые двое из ларца?       — Простите его, — прошипел наконец Ибо, не отрывая тяжёлого взгляда от Юры и точно мысленно обещая придушить, — это у него нервное. Сами понимаете…       — Да-да, — закивали двое.       Ты смотри, подумал Юра, точно из ларца. И захихикал с удвоенной силой.       — Юрел устал очень, — сказал Ибо и вздохнул — почти как взаправду, будто и впрямь переживал. Но… Юрел? Чо за хуйня? Смеяться резко перехотелось.       — Извините, — позвал Юра, утирая выступившие слёзы, — можно мне… кажется там… в паспорте между страницами деньги остались, — нашёлся он, сообразив, что просить посмотреть будет слишком палевно.       — Да вроде не было ничего, — ответил Игрел, а книжечку всё же открыл и пролистнул. Быстро. Но Юре хватило. Юрелу, да. Потому что в этом мире он — Плисецкий Юрел. Охуеть не встать. Слева фыркнули. Ван-мать его-Ибо. Ухмылялся. Не зло, нет. Понимающе. И от этого внутренности сводило неясным бешенством, чесались кулаки и язык. Тянуло заявить что-нибудь такое болючее, язвучее, чтобы ужалить, проткнуть, вызвать бурю в ответ и потом… хрен знает, что потом. Юра пнул кедом дверь, взглядом — взаимозаменяемых, и неважно, что зрительно они отличались. Всё неважно. Прошёл мимо Ибо, задел его плечом. Ну хоть так. Воззрился на комнату, которую им предстояло делить — одна на двоих. Кровати две. Спасибо и на этом. Покрывала в клеточку. Пиздец. Не в коричнево-красную, как там. В зелёно-голубую, но один хрен. И подушка пирамидой. Как в детском лагере учили заправлять. Вытертый красный ковёр, жёлтые шторы, тумбочка из тёмного дерева между кроватями. Шкаф. Стол с лампой. Пыли на удивление не оказалось. А Юра уже приготовился, что и здесь будет непонятная горчичная труха. Да и в целом… не отель, конечно, ни разу, но опрятно. Бельё даже чистое, с какой-то цветочной отдушкой. Белое. Шагнул, чтобы упасть в кровать, лицом в подушку, и затормозил. А что если тут кто-то жил до него, до них? Спал на этих кроватях, закутывался в эти клетчатые покрывала? Кто-то, кто оказался заражён вирусом и умер.       — Я тоже боюсь этого, — сказал Ибо. И когда только подойти успел?       Юра оглянулся. Двое из ларца ушли. В ларец.       — Ничего я не боюсь, — буркнул. Ибо фыркнул, шагнул вперёд, стянул кеды и с размаху прыгнул на кровать, вытянулся на ней, заложил руки за голову, скрестил ноги и выгнул бровь. Сука, подумал Юра.       — В самом деле? — спросил Ибо, — а я боюсь. До усрачки боюсь сдохнуть здесь. Так по-тупому. Не в битве с этими… этими… ну ты понял, а вот так, повалявшись на кровати.       — Так почему же ты тогда…       — Да потому что если не посплю, то сдохну раньше, — пожал плечами Ибо, взбил подушку, обнял её на манер мягкой игрушки, повернулся на бок и закрыл глаза.       — Погоди… то есть ты всерьёз собрался спать? — охренел Юра, но к своей кровати подошёл и даже покосился на неё, пусть и с сомнением.       — Ну а что мне ещё остаётся? — ответил Ибо в подушку.       — А вот эту хрень с паспортами обсудить не хочешь? Например. Как они у тебя появились?       — В душе не ебу, — сонно отозвался Ибо, — я на автомате сунул руку в карман, а там вот эти хреновины. Нахуя Системе понадобилось менять моё имя — вот это меня интересует больше.       — А, — ответил Юра и сел на кровать. Осознал, оцепенел, посмотрел на спину Ибо, мотнул головой и осторожно лёг, уставился в выбеленный потолок с голой лампочкой посреди него. С лампочки свисала тонкая верёвка. Дёрни за верёвочку, дверь и откроется, — вспомнилось некстати. Совсем другая сказка. Там только волка и надо было опасаться, а тут тараканы-переростки. Жуть. Вернётся, всех таких тварей мочить безжалостно будет, чтоб их. И даже спрашивать не будет, как зовут каждого из этих монстров. Вот же, может и там, дома тараканы на своём тараканьем как-то называют друг друга, есть же имя у главного тут. Норен. И что за имя такое. Норен. Что-то шевелилось на краю сознания, но никак не давало себя ухватить.       — Игрел, Атрел, — прозвучало вдруг совсем не сонное, Ибо резко развернулся и посмотрел на Юру. И чё, подумал Юра. Ну Игрек и… и Агрек. Не Агрек, приплюснуло сверху, ударило под дых забрезжившим пониманием.       — Юрел, Ибел, — сипло сказал он. Во, даже голос отказывался слушаться и давать этому странному набору букв силу. Юра сел и свесил ноги с кровати. Ибо почти синхронно проделал то же самое, и теперь они глядели друг на друга во все глаза.       — Норен, — припечатал Ибо.       — Норен, — согласился Юра.       — Но Игрел, Атрел, Юрел, Ибел и…       — И Карел, — всплыло имя погибшего фигуриста, в ботинки будто ледяной крошки насыпали. И за шиворот. Юра смочил языком враз пересохшие губы и выдал на грани слышимости: — Остальные тут тоже… да?       Они сорвались и начали рыскать по комнате и небольшому холлу, переворачивали матрасы, открывали и закрывали шкаф, обсмотрели всё, не забыв и ковёр поднять — нет, ну, а мало ли? Может, хоть завалящий клочок местной газетёнки? Ничего. Только едва уловимый запах хлорки. И тут бы порадоваться, что помещение точно обрабатывали, но Юра испытал только досаду. И злость. Ибо, судя по упрямо поджатым губам и прищуру глаз — тоже.       — Норен? — спросил Ибо.       — Норен, — тупо повторил Юра, достал телефон, смахнул мигающее уведомление из какого-то мессенджера, открыл заметки и написал «норен». Постоял, подумал. И хлопнул себя по лбу. Вот оно. Хихикнул. Вот это ничего себе тараканы учудили — случайно или нет, но забавно. Повернулся к Ибо, чтобы сообщить ему и прыснул со смеху — тот смотрел внимательно, с подозрением даже, и хмурился.       — Нерон, — сказал Юра.       — Что?       — Норен наоборот будет Нерон. Как древнеримский император, который сжёг Рим, чтобы вдохновиться и написать стихи. Всё вокруг забодало, обрыдло, говно было, короче, стрёмное и пиздец скучное, всё уже перепробовал, а Рим не жёг. А тут пожар, орут, кричат, ночь, огни — пиздец красиво же. Пиздец вдохновение. Прям хоть щас программу пиши и катай.       — Эээ…       — Согласен, тупо звучит.       — Я не про то, — отмахнулся Ибо, — ты думаешь, что этот вирус в курсе про древнеримского императора, а его родители, или кто там его на свет породил, фанатели от… Нерона и назвали своё производное в его честь?       — Да не. Эт вряд ли. Хоть хрен его знает. Но имя чуждое, не такое как у всех здесь.       — Ага, — кивнул Ибо, — нас Система приняла и модифицировала наши имена. А его…       — а его нет, — закончил Юра. — И всё это, конечно, пиздец как интересно, но непонятно — что нам с этой информацией делать.       — Это да, — согласился Ибо и вздрогнул.       — Ты чего? — спросил Юра.       — У меня телефон бзикнул, — ответил Ибо, опасливо вытащил гаджет из кармана и перевёл недоумевающий взгляд на Юру.       — И чё? У меня тоже… бзикнул. Бля.       В уведомлениях значился какой-то неведомый значок — жёлтая латинская буква «t» поверх чёрного ромба. Юра показал эту херовину Ибо. Тот засветил свой телефон. Зе сейм щит.       — Ну, — почему-то шёпотом, как будто их кто подслушивал, спросил Юра, — погнали?       И, дождавшись одобрения, нажал на значок. Вылетело чёрное поле с жёлтыми буквами. «ИбоЮр» — в заглавии. Чат, понял Юра. На троих, догнал, открыв информацию о группе: он, Ибо и какая-то «сИстричка» с аватаром — чёрный девичий силуэт с ярко-жёлтым респиратором. Ну привет, Система, мысленно сказал Юра, и чат подмигнул довольным котиком с поднятой лапкой.       — И дальше чё? Может, написать ей чего? — спросил Юра.       — Угу. Нахуй послать, — ответил Ибо. — Чё ты на меня смотришь так? А то сам не хочешь.       — Хочу. Очень хочу, — проникновенно сказал Юра и даже зажмурился, представив на мгновение, как обкладывает Систему всем, чем можно обложить, а сверху ещё и присыпать, и додавить. А потом взгрустнул — ну потому что толку? Домой их это не вернёт, вирус не убьёт, местных чудиков не спасёт. Хотя и шансы их вмешательства тоже такие фиговенькие, как по Юре. Ибаааать, расту, что ли, изумился он и завис уже пальцем над иконкой с эмодзи, как в чате появился текст. Ибо издал неопределённый звук, полный возмущения, и всё же послал Систему по ранее обозначенному маршруту.       «Система приветствует вас». И довольный смайл вместо точки.       — Да она издевается, — сказал Ибо. Да ты разговорчивый, подумал Юра. Сообщение пропало. Юра с Ибо обменялись недоумевающими взглядами. Хорошая подводка, отстранённо отметил Юра, до сих пор ничего не размазалось. Милка бы в восторг пришла. Да что за хуйня, возопил мысленно. Вернулся в чат.       «Никаких архивов. Во избежание» — новое сообщение провисело секунд пять и тоже исчезло. Юра открыл рот и закрыл. Ясно-понятно, и спрашивать не надо. Но, может, про другое можно? А только в чат или просто вслух? И пока он думал, Ибо нажал на голосовой ввод.       — Что за прикол с паспортами? Как? Откуда? — наговорил он.       «Базовый предмет должен облегчить прохождение миссии», — появилось и удалилось.       «На чуть-чуть».       — Хм. А стартовый капитал тогда где? — влез Юра. Вспомнил, что надо бы голосовуху, но чат среагировал и так.       «Уже получили».       — Ч-чего? — вскричал Ибо. — Это ты про танцы, что ли? Так это мы сами, без тебя.       «Снизьте громкость. Может быть опасно. Возможности не безграничны. Капитал будет. Позже. Банк сложнее».       — Почему? — написал Юра.       «Вирус захватил всё. Руководит всем. Тяжело пробиться. Документы — уже победа. Спасибо бы».       — Ну спасибо, что ли, — сказал Юра. Ибо фыркнул, но удостоил Систему лёгкого наклона. Благодарным при этом не выглядел ничуть.       — Что с музыкой? Что за песня? Её не было в моём телефоне, — сказал он.       «CL — ‘ HELLO BITCHES ’. Ли Чe Рин — южнокорейская певица, рэпер, автор песен и актриса. Релиз песни состоялся в 2015 году».       — Каком-каком году? — прошипел Ибо и закашлялся.       «В 2015-м», — услужливо напомнила «сИстричка».       — Ещё ведь не две тысячи пятнадцатый! — свистящим шёпотом продолжал выговаривать Ибо. А Юра впервые подумал, что в таком состоянии китаец и уебать кого-нибудь горазд, и что похожи они больше, чем посчитал при первой встрече. На самого же Юру навалилось странное чувство: стало вдруг всё равно. Всё равно, что ответит сИстричка, всё равно что спросит ещё Ибо, всё равно что будет на обед и будет ли вообще. В сотый раз возникло и пропало желание ущипнуть себя.       — Две тысячи шестнадцатый, — уронил Юра. Ибо замер.       — Чего?       — Когда я закончил тренировку в своём мире, был две тысячи шестнадцатый.       — Две тысячи четырнадцатый, — упрямо вздёрнул подбородок Ибо.       «3564 год от сотворения 40-го мира Системы», — написала сИстричка и поставила подмигивающий смайл.       «Система выражает сожаление. Системе пришлось выдернуть вас из ваших миров. Система сочла CL — ‘ HELLO BITCHES ’ подходящей для показательной программы Юрия Плисецкого».       — Угу, — сказал Юра.       — Мгм, — синхронно подвис Ибо.       — Ты понял, что это значит?       — В моём мире эта песня ещё не вышла. А в твоём…       — Может и не выйдет. Охуеть, да? — Юра хохотнул. Равнодушно, как он надеялся. Отчаянно и жалко — так получилось, уши не врут. Если бы при помощи щипков можно было пробудиться от поглотившего их кошмара, он общипал бы себя всего. И Ибо попросил бы. Но нет. Ни хуя. Ни хуяшеньки. «…выдернуть из ваших миров». Ваших. Не вашего, а ваших. Ну что за блядство? И, главное, почему его это так волнует? Ну какая нахрен разница — из одного они мира или разных? Тут о древнеримском таракане надо переживать, а не по неведомой херне убиваться. И китаец на него не смотрит. Изучает экран своего телефона и что-то там себе думает напряжённо. Заснул, что ли? Юра отвернулся. Дисплей уже погас, но спустя секунд пять ожил.

Ван Ибо: «Сука». сИстричка: «не пон» Ван Ибо: «пизда с ушами» сИстричка: «перегруз?» Ван Ибо: «пшла нхй»

      Юра смотрел то на Ибо, закусившего губу, сосредоточенно набирающего сообщение, то на чат, где желтела дикая переписка. И вот как это понимать? Он-то думал, что в этой компании — китаец самый спокойный и взвешенный, а его вон как штырит, хотя это Юра, по закону жанра, должен сейчас орать и истерить. Он-то себя знает. А вот же — стоит и молчит.

Ван Ибо: Кто пытался до нас это сделать? сИстричка: Команда хакеров сИстричка: заражение и физическое уничтожение Ван Ибо: кто ещё? сИстричка: учёные. химики сИстричка: заражение и физическое уничтожение сИстричка: взрыв сИстричка: ухудшение качества воздуха сИстричка: супергерои. Много. Разные. Медведь. И воробей. Заражение и физическое уничтожение. Это всё. Все.

      — Медведь? Какой ещё медведь? Зачем медведь? И воробей? — удивлённо спросил Ибо.       Юра поразмыслил над вопросом, пытаясь понять — действительно, какой? Причём тут звероптицы вообще? А потом как понял, как соотнёс. Прорвало. Кхекнул раз. Другой. Закашлялся смехом, ударил себя по коленям, шлёпнулся на кровать, побил подушку, сполз на пол, и всё булькал и булькал, выталкивая из себя дикое веселье. Только легче не становилось. Наоборот. В груди жгло и болело так, что он хватал футболку, оттягивал её и колотил себя, силясь унять то, что нахлынуло и не желало отступать. Просто пиздец какой-то. Медведь. Йобанный-штопанный медведь. Уронили на пол, оторвали лапу. Не брошу. Хороший. Шишкой в лоб. По лесу бредёт, песни собирает, шишечки поёт. Медведи на велосипеде, жабы на метле. Во-ро-бей, не робей. Он хохотал и хохотал, заливался всхлипывающим смехом, и глаза слезились, а скулы уже сводило, но зайчики в трамвайчике, и медведи с воробьями. Цирк с конями, и Таракан-Таракан-Тараканище в римской тиаре, дирижирует усищами, метёт ими красный манеж, заводит лапищи за спину и откидывает ржавые хитиновые фалды.       И тут Ибо ему въебал. Натурально так. Залепил со всей дури. Голова аж дёрнулась, а щёку окатило кипятком.       — Ты обалдел? — заорал Юра, собрался было вскочить и ломануть в ответ, ибо нефиг, да, но китаец уселся на нём, крепко сжав своими бёдрами его, а руками руки, и начисто лишая всякой возможности двигаться. Мёртвый захват. Бульдожья хватка. Вот и верь после этого тем, кто говорит, что китайцы щуплые и слабые — этот вон какой, хер сбросишь, вцепился пиявкой, глядит волком и вот-вот зарычит.       — Слезь с меня, — хрипло сказал Юра и попытался вывернуться. Какой там. Это всё два года разницы, подумал он. Точняк. А так бы я его — да, определённо да. Ибо расплылся в совершенно паскудной улыбке.       — А то что?       — Слезь, — набычился Юра, — по-хорошему прошу.       — А можешь и по-плохому? — и снова эта бесячая ухмылка. И голову ещё эдак заинтересованно склонил — оценивающе и недоверчиво.       Юра закрыл глаза, вздохнул, призывая всё хладнокровие, которым и в лучшие-то времена не владел. Подумал о лезвиях на коньках. О том, как те шуршат по льду — шурх-шурх, шурх-шурх.       Хватка ослабла. Шурх-шурх. И сердце бы в такт, чтобы не выдало. Шурх-шурх, шурх-шурх. Ибо сместился ниже, отпустил запястья.       — Ну, кажется, истерика стих… — успел сказать он, а «…ла» — закончил, уже приложившись затылком об пол. Теперь Юра восседал на нём, удерживая руками и ногами, и показывал тщательно скопированную ухмылку.       — И что дальше? — как-то сразу помрачнев, спросил Ибо. Юра пожал плечами. Об этом он как-то не подумал. Захотел победить китайца — и победил. Собственно, никогда дальше победы и не заглядывал. Поражения — плата за победу, за одной победой следовала другая, за ней третья и так далее. Проигрывать нельзя. Каждый проигрыш — откат. Нельзя показывать слабость. У Плисецкого их нет. Зря он, что ли, ледяной тигр? Лезвие, заточенное для победы. И прочая хуета.       Брык. И он опять на полу. Недолгая возня, шипение и маты, угрозы въебать с обеих сторон, и уже он нависает над Ибо, а тот елозит светлыми волосами по красному ковру, и это неожиданно красиво — настолько, что на доли секунды Юра забывает как дышать, а вспоминает с заломленными руками и лягающимися ногами.       — Да что ж ты такой сильный, — пыхтел Юра. Жарко. И ветровку не снять. Только расслабишься, и уже протираешь спиной пол.       — Специально для тебя тренировался, — скалился Ибо — раскрасневшийся, часто дышащий и вёрткий, сука.       — Как знал? — зеркалил Юра, позволял себе на миг оплыть, расслабиться, набраться сил, смотрел на Ибо из-под ресниц и жуть как хотел подмять его наконец, спеленать и снова видеть, как растекаются светлые волосы по красному, как расцветают отсветы алого на белой коже. И губы. Ужасные губы. Размазать бы их по белому-белому. Как кровь по льду.       Оседлал. Склонился. Всмотрелся в распахнутые глаза, в пульсирующую бездну. И бездна всмотрелась в ответ. Как хорошо, что я сижу так удачно, пронеслось в мозгу. Но если он оторвётся от созерцания моего несравненного лица, опустит взгляд ниже… пиииииздец, накрыло паникой.       — О, а что это вы делаете? — на пороге возник Игрел и смущённо почесал правый рог. — Впрочем, не моё дело. Забирайте паспорта. Документы мы вам сделали. Айда обедать.       Чат с Системой пропал. Выхода в интернет не было. И вай-фай молчал. Антенна крякнулась.

~°•°~

      Это просто гормоны, говорил себе Юра, вгрызаясь в куриную грудку. На вид и на вкус — вроде она, и он надеялся, что и по сути — тоже. Опасался, что будет какая-нибудь непонятная местная жижа под соусом «зато питательно», но обед был… знакомым. Как если бы он точно спал и видел кошмарный сон, в котором всё почти так же, как наяву, только хуже в разы. И суп на первое был — не наваристый, как у дедушки, а жиденький и прозрачный, как у Барановской. Диетический. Нет, всё же хуже. И никакого тебе солнца, заливающего столы и других обедающих за ними. Окна, забранные решётками, и желтушная хмарь за ними. Мерный стук ложек, приглушённое чесание языков, взгляды украдкой. И надо бы влиться в команду — это же теперь их команда — но Юра переживал внутреннюю революцию, да и даже если б нет, нахрен ему бы не сдалось налаживать с кем-то связи. Он — одиночник, и всё тут. И так бы и сказал Атрелу с Игрелом, но Ибо придержал его за локоть — всего на миг, и внутри случился новый взрыв. Не трогай меня, урод, взвилось на языке, да там и осталось. И не потому что уродом китаец не был, далеко не, а потому… Юра и сам не знал, почему. Не хотел думать. Мало ему проблем с тараканами вовне, так ещё и внутренние разгулялись. Передавить их всех там тапками, вымести хрустящие трупики и забыть. Не было ничего. Ему показалось. Реакция организма на трение, на тепло, на… Да какая разница вообще на что? Просто дебильный подростковой организм среагировал по-дебильному подростково. Пубертатно, во. И мозги тут совершенно не при чём, чистая физиология, гуляйте тараканы, выметайтесь. Аааа, не думать об этом. Просто не думать. Было и было. Как будто не было. Потому что не было ничего. Нечему там быть. И не будет.       Вот и всё, вот и нечего думать, жри свою грудку, Плисецкий, и думай о лутцах, риттбергерах, флипах и бильманах, а ещё о том, кто тебе программу поставит и руки с ногами — ни Фельцмана, ни Барановской тут нет. Спросить у этих — не завалялся ли где тренер по фигурке с хореографом на пару? Поднял голову, встретился взглядом с зелёномордым (Халк он или Шрек? По конституции больше на марвеловского Зелёного Гоблина смахивает), чуть было не сказал ему: «чё зыришь, жаба?», но Ибо под столом двинул коленом по колену, Юра натурально прикусил язык и продолжил охреневать с китайской дипломатии.       Всего ничего прошло с того момента, как они катались по полу и оттачивали друг на друге искусство обсценной лексики, и вот этот же человек уже прикидывается паровой булкой, хлопает ресницами, робко улыбается, пытается в неуклюжие — и оттого более милые — шутки, словом, ведёт себя как… как… «макнэ», — услужливо подкинуло подсознание. То самое эгьё в действии. Убийственная штука, как посмотреть на счастливые рожи сокомандников. Те то радостно кивали, но едва ли не слёзы пускали, а то и слюни. Наверняка кто-то из них уже потёк, зло думал Юра и с подозрением оглядывал каждую рожу. Да и не рожи в общем-то, вяло подавало голос здравомыслие. Но Юра говорил ему «цыц» и дальше именовал их рожами, принципиально отказываясь запоминать имена. Эл. Они все просто Эл. Этот Зелёный Эл, тот Ушастый Эл, вон тот с прыщами — ну Прыщавый Эл, есть и Обычный Эл. Все они элы. А у Ибо с Юрой — жизнь, полная невыразимых страданий. Собственно, как у многих здесь. Время такое.       Юра вяло жевал мясо и поражался тому, как лихо и свободно закрутил китаец. Если он там в айдолах ещё и актёрил, то Юра понял бы. Он бы сам ему Оскара дал, или какую высшую награду признания получают особо отличившиеся китайцы? Сочувствия было так много, что и Юре перепало, и он поперхнулся, когда его раз десять дружески похлопали по спине, вполголоса отметив, что его хмурость всем понятна, ещё бы. Да, ещё бы. Они с Ибо двоюродные братья, мамы с папой нет — погибли в самом начале пандемии, жили у тёти с дядей, пока и те не заболели, и не выставили их вон — чтобы не подвергать опасности заражения. А когда Юра с Ибо не выдержали, пришли проведать, то обнаружили… и вот тут Ибо в красках расписывал состояние тела на диване, подпускал в голос вполне искреннего дрожания и пару раз чуть не разрыдался. Юру тоже проняло и сдавило в груди. Последний кусок едва пролез и осел в желудке грустным грузом. Уёбок, подумал Юра, ненавижу тебя. И голос твой ненавижу. Так сильно, что слушал бы и слушал — чтобы напитываться злостью и ненавидеть тебя ещё больше. И хоть бы все заткнулись.       Но какой там. Каждый спешил излить свою боль, и Юра мечтал скорее подняться в номер, чтобы не слышать повторяющихся «Заражение. Смерть. Заражение. Смерть. Не смогли спасти. Не смогли. Не смогли. Не спасти». Тупые элы, думал он. И Система тупая. И мы… а вот хрен вам, не сдохнем, спасём. И себя. И вас заодно, так уж и быть.       Все живы были только у Зелёного Эла (Зитрел, представился он. Зигота, тут же мысленно окрестил его Юра). Большая семья, говорил он. Младшие на дистанционке, репетиторов ма и па не нанимают. Ма сама занимается с ними, а па в больнице ишачит в красной зоне. Из СИЗов не вылазит. Недавно только опять вернулся и рассказывал, как сверху поступает указ «держать места для своих», а они не могут ослушаться. Один раз было, когда в двери ломился парень с девушкой на руках, кричал, взывал, грозился расколошматить всё, а потом опустился прям так, в пыль на пороге и ревел. И тогда отец Зитрела открыл дверь. Не смог. Принял девушку, оказал ей помощь. Последнюю. А после получил выговор. Потому что мест нет. И смысла нет. Потому что всё равно умрут. Вакцины нет. И их задача — вытащить тех, кто платит больше. Для остальных — дневные и ночные стационары, валящиеся с ног волонтёры и медсёстры. Капельницы с физраствором, обильное питьё и усталый взгляд сквозь щитки.       — Так что, кто-то всё же выкарабкивается? — глухо спросил Юра. Вау, трепыхнулось сердце.       — Ну да, — энергично закивал Зитрел. — Те, кого потом переводят в Белую башню.       — А. — сказал Юра. Пиздец, подумал. Ничего нового. Тупые элы.

~°•°~

      Тренера у них нет. И хореографа тоже, выяснилось уже в тренировочном зале. И так крутились, как могли, вцепились в хвост соревнований, сколотили какую-никакую команду, говорил Атрел, добавлял грустно, что Карел со своими прокатами сам справлялся, и остальные тоже как-то. Они не крупная корпорация, чтобы ещё и тренерский штат себе позволить, покаялся Атрел. Юра бы очень удивился, если бы и здесь фортануло. Всё же живые элы — это не синенькие книжечки, их из заднего кармана не достанешь. Спасибо, хоть одежду Игрел притаранил. Две огромные сумки. Они все новые, пояснил Игрел. Юра с Ибо синхронно угукнули и принялись перебирать. Всё было их размера и на вид норм. Ни одной знакомой фирмы, только на паре бабушкинских кофт висели этикетки со скромными чёрными буквами «Шанел». Без мягкого знака. Какой-то очередной эл. Или местный аналог китайской предприимчивости. Ибо тоже задержался на изучении этой надписи, а потом бросил в кучу к тряпью, которое они определили под «ни за что не надену».       — А вдруг им… ну им, понимаешь? Такое нравится? — спросил Юра. Ибо выкатил глаза, задрал брови, почесал шею и всё же вернул кофты в кучу с условным названием «ну может быть да».       И вот так, перебирая шмотки, они убили время до тренировки, а уже там выяснили, что работают здесь кто во что горазд. При том, что уже через три дня намечалось командное — именно командное — выступление, а общий рисунок они пока не придумали. Отдельные элементы показать смогли, но соединить их в одно целое — нет. И Игрел с Атрелом тут вообще никак помочь не могли. Они — по организационным моментам, а вы, ребята, как-нибудь сами добудьте нам и себе победу.       Ибо покивал, пощипал задумчиво губу и сказал «так». Хлопнул в ладони, привлекая внимание, попросил включить музыку, которую «команда» уже выбрала, и, хмурясь, сшил шагами и прыжками все показанные ему элементы, рассыпав между ними и несколько своих. Ну не сразу, а связка за связкой, с паузами, полными напряжённой умственной работы и неуверенных поначалу движений, но в итоге цельная картина со своей историей — бегство, поимка, снова бегство, погоня по пятам и размочаливание всех в конце.       Юра очень надеялся, что на грохот его челюсти об пол никто не обратил внимание. Потому что остальные точно так же уронили всё, что только можно было. И только Ибо, запыхавшийся, стоял согнувшись, уперев руки в колени, обводил всех смущённым взглядом, а губы его расползались в той самой ехидной улыбке, которую Юра уже успел выучить едва ли не во всех её проявлениях.       Ну, может у них и есть шансы. У нас, пожал плечами Юра и вернулся к своим упражнениям. Кто бы теперь ему танец поставил. Фигуристы выступают через три недели. Мало. Очень мало времени. Это ещё повезло, что Система не выдернула их за сутки до соревнований. Он, конечно, может попытаться воспроизвести ту утреннюю импровизацию, усложнить каскады, добавить сюжетности, но без Фельцмана и Барановской… справится ли? Не вынесут ли его с позором, когда вдруг запнётся, шмякнется об лёд? И коньки, опять же, новые. Пока разносит, сотрёт ноги в кровь. Этим элам хорошо — у них Ибо есть, вон как вьются вокруг, только что хвостиками не виляют, и Зитрел больше всех. Гоблинская рожа.       Ушёл на каток. По тёмным коридорам, подсвечивая себе, чтобы не переломать ничего. Вот это было бы забавно — сдохнуть в грёбаной Системе потому, что даже до катка не дошёл, разбился по дороге. И наползёт из темноты какой-нибудь с усищами, подтащит к себе и будет жрать, Юра будет звать на помощь, но никто не придёт. И не потому что все крики будут тонуть в колючей лапе, которой таракан непременно закроет ему рот, а потому что никому он здесь на хер не нужен. Ну подумаешь, сдохнет ещё один фигурист — найдут как-нибудь другого.       Так он думал, выписывая круг за кругом, слушая мерное шурх-шурх, шурх-шурх, пока от бортика не прозвучало уверенное:       — Я поставлю тебе танец. Мы вместе сделаем это.       Юра подскочил от неожиданности, левая нога ушла туда, куда вообще не должна была, и он едва успел выровняться, чтобы не впечататься в расчерченный его коньками лёд. У бортика стоял Ибо и смотрел исподлобья. Спасибо, подумал Юра. Спасибо, что нашёл меня. Фу, как жалко. Пиздуй отсюда.       — Чё эта? — спросил он. «Жалость заела?» — стукнулось в сомкнутые губы. Хера с два я покажу тебе свою слабость.       — Да так, — ухмыльнулся Ибо.       — Мудак, — сказал Юра и на очередном круге показал ему фак. Ибо гыгыкнул и выставил сразу два средних пальца. Юра прыснул, пошёл на прыжок и уже в воздухе зарядил очередью из факов. Встал уверенно и отбросил чёлку.       — Пошли уже, выпендрёжник, — лениво протянул Ибо. Сам ты, подумал Юра, но ничего не сказал.

~°•°~

      Юра уже лежал в кровати — усталый и разморенный после душа, тренировки и вороха впечатлений, — когда Ибо вышел из ванной, аккуратно развесил и сложил свои вещи на стуле. Юра вяло посмотрел на свои джинсы, сваленные у тумбочки, и решил, что ему поебать. Не то чтобы он был прям бардачником, просто вот именно сейчас хотел спать, а всё остальное — завтра, пожалуйста. За окном опять верещала сирена, взбивали ночь вертолётные лопасти и время от времени кто-то шуршал по стене — быстро-быстро. Напрягало. Но сделать с этим Юра ничего не мог, только поблагодарить тех, кто поставил решётки. Капля спокойствия в море не спокойствия.       — Нашёл зарядку? — спросил Ибо, кинув взгляд на Юрин заряжавшийся телефон.       — Атрел принёс. Тебе тоже.       — Ага. Спасибо.       — Чё мне-то спасибо? Не я ж принёс, — буркнул Юра и повернулся на другой бок. Вот ещё вида китайца в футболке и труселях ему не хватало.       Спустя минут пять пришлось развернуться. Потому что за спиной что-то скрежетало и скрипело, как если бы кто-то двигал мебель. Кто-то двигал. Ибо. Упёрся руками в свою кровать и двигал её по направлению к Юриной.       — Ты охуел? Ты чего это делаешь? — вызверился Юра.       — Сдвигаю кровати, — невозмутимо ответил Ибо, не отрываясь от занятия.       — Это я вижу. На хуя?       — Мне одному страшно, — бесхитростно пояснил Ибо.       — А мне нет!       — А это твои проблемы, — заявил Ибо и прижал свою кровать вплотную к Юриной.       Юра взбрыкнул ногами и сел. Уставился зло — так, чтобы китаец понял и съебал со своей кроватью сам. Но китаец не понял. Китаец дёрнул уголком губ, лёг на спину и укрылся по самую шею.       — Спи, — сказал.       — Я не могу так!       — А ты смоги. Представь, что я… кот, например. Есть у тебя кот?       — Есть, но он не такой мерзкий и наглый как ты.       — О, сочту это за комплимент. Как зовут?       — Кого?       — Да кота твоего.       — Ну это… — смутился Юра внезапного интереса к коту, — Пётя. Пума Тигр Скорпион, если полностью.       — Ха, круто. А у меня нет животных. Хотел бы, но никак нельзя. Перед самым отъездом в Сеул подобрал котёнка. Классный он был. Маленький, совсем недавно от мамки отлучился. И так жалко. Вся родня где-то там, а он один в большом мире. И когти с зубами вроде есть, да только что он смог бы с ними, мелкий такой?       — И что ты с ним сделал? — тихо спросил Юра.       — Что сделал… съел. Да шучу я, шучу. Успел хозяев ему найти. Так что там с медведем?       — Каким медведем?       — Из-за которого у тебя сегодня истерика приключилась. Только не начинай опять, ладно? Я слишком устал, чтобы снова с тобой бороться.       — Старость не радость, да? — не удержался Юра.       — Иди ты… — запнулся Ибо и отвернулся, сказал уже в подушку: — проехали. Забей.       — Да не, отчего же, — подобрел Юра и сам поразился странным переменам. Вот только что рвал и метал, требовал, чтобы подальше убрался, а теперь лежат рядышком, и хорошо, как будто так и надо. И свет от ночника мягкий, и волосы Ибо в этом свете кажутся ещё мягче, и сам он внутри становится мягче. Тряхнул головой, вспоминая. Медведь. Да, точно. И воробей. — Сказка есть. Две, точнее. Одна про таракана. Огроменного и страшного, который всех жрал.       — О как. Знакомо.       — Ага. Всех жрал, все его боялись. А потом прилетел воробей и съел таракана. Вот такой маленький, скромненький, серенький — прилетел и съел. Бегемоты всякие не смогли, волки и прочие сильные зверюги, а крохотный воробей смог.       — А медведь? — Ибо вернулся на спину.       — Что медведь?       — Ну медведь тут каким боком? Система ж и его тащила, — напомнил Ибо.       — А это… паникёрша она. Или со страху всё напутала. Или всё перебрала, что только можно было. Я хз. Медведь из другой сказки. Краденое солнце. Там крокодил сожрал солнце, и опять все страдали, пока не смогли растолкать медведя, который пришёл и дал леща крокодилу, освободил солнце. Может, Система подумала, что раз с крокодилом справился, то и с тараканом сможет?       — Мда.       — Согласен, — сказал Юра и посмотрел на Ибо. Тот смыл макияж и теперь больше, чем днём, походил на обычного пацана. Такого же, как сам Юра. Словно вся жёсткость утекла в слив вместе с чёрной подводкой.       — Надо спать, — сказал Ибо. Юра кивнул. По стене опять кто-то пробежал, процарапал чем-то по окну, потрещал механически, как железкой о железку, и скрылся. Юра очень надеялся, что так и есть. Что не затаился, выжидая. Глянул на Ибо — глаза у того расширились и почти не мигали, пальцами он крепко сжимал одеяло, и вот — миллисекунда — и он опять прежний, выдыхает прерывисто, тянет губы, играя надменную улыбку.       — Что? Усрался? — хрипло спросил Ибо. — Хорошо, что я рядом? Я же молодец?       Молодец, подумал Юра. Хорошо. Рядом. И придвинулся ближе. Так лучше. Сирены и скрежет — всё там. А они здесь. Вместе.