Ибошь акселем

      — Кто у тебя остался… там?       — Дедушка. И кот. Пётя. Я тебе говорил про него. Пума-Тигр-Скорпион.       — Да. Я помню.       — А у тебя? Кто… есть, кто…       — Мама и папа. Бабушка. Друзья. Сынён, Сонджу, Вэньхань, Исюань-гэ — наш мамочка.       — Мамочка?       — Ну он самый старший среди нас. Типа за маму. Заботится о нас. Ещё менеджер — классный чувак. А ещё Ын Хи — обычно она с моими волосами дело имеет. Прикольная девчонка. Мне нравилось… нравится с ней болтать. Она тоже йо-йо увлекается. И на скейте гоняет, и…       — Всё, завали. Понял я. У тебя беспорядочные дружеские связи.       — Чего это сразу «беспорядочные»? Вполне себе порядочные. И вообще… завидуй молча.       — Чему?       — Тому, что у тебя девчонок нет.       — С чего взял, что нет?       — Ну, а чего тогда бесишься?       — Я не…       — И, что, какая она? Рассказывай.       — Нечего рассказывать.       — Как это? У тебя должны быть армии поклонниц. Как же там… Ангелы, да?       — И? Где связь? — нахмурился Юра, а внутри плеснуло тёплым, едва оформившимся в смутную мысль: «он запомнил, всего раз сказал, а он запомнил». Можно было бы восхититься такой феноменальной памятью, но Юра хотел думать, что дело в другом. В том, чему нельзя давать название, да и не нужно — и без того есть, что-то такое робкое и настоящее, не спугнуть бы. И не спровоцировать — потому что незачем. И не искать отблески на свои же невысказанные вопросы в глазах Ибо, но как же хочется, тянет ему довериться, сказать больше, сказать… потому что если кто и сможет понять, то только он. Ведь так? Или нет?       — Н-да. Твоя правда, — сказал Ибо. И Юра решился. Глотнул воздуха, выдохнул тихое:       — Лёд.       — Что «лёд»?       — Моя девушка — это лёд. И друг… тоже лёд. И…       — Ничего ещё не отморозил? — спросил Ибо и расплылся в паскудной улыбке. Юра мысленно приложил его о воображаемый ледяной фейспалм. Ибо примирительно поднял ладони, тряхнул чёлкой, и улыбки как ни бывало.       — Я другое хотел сказать. Прости. Может, ты, не знаю, плохо смотрел?       Юра бросил выразительный взгляд.       — Не может же быть так, чтобы совсем не было никого.       Юра посмотрел снова. И с кем ему там дружить? С Милкой, у которой все разговоры только о хоккеистах, а Юру они бесят — потому что большие и тупые. И большие. Медведи на льду. С Гошкой? У этого свои страдания и тоже из-за хоккеистов, но опосредовано — ему не дают, а хоккеистам дают. Выслушивать восторги одной и впитывать слёзы и сопли другого — слишком для его хрупкой нервной системы, да. А может… может друг это и есть тот, чьи восторги ты будешь готов слушать, ни разу их не разделяя? Чьи сопли готов будешь стирать, плечо там подставлять и вот это вот всё, что делал для Юры дедушка? И Пётя. Ну дедушке и Пёте деваться некуда — они всё же больше чем друзья. Хотя и дружба — это не хухры-мухры. И тот же Никифоров… он же сначала дружил с Кацудоном? Или сначала об лёд приложился, потом на голого Кацудона в источниках надрюкался, а затем, после совсем всего, и дружба пошла — иначе как же он принимает Кацудона со всем его жиром и нытьём? Или и это другое? Может, Ибо прав, и у Юры были… есть друзья, только он их не воспринимает таковыми? С чего-то же берётся эта тоска не только по дому, по дедушке с котом, но и по Милкиному смеху, по Гошанской патетике, да даже по Никифоровому с Кацудоном, хотя этих двоих вот вообще нахуй-нахуй они ему не сдались. И вовсе ему не хочется увидеть их снова. Вот ни разу. Нет.       «Зачем он это сделал?»       «Тупой эл. Совсем тупой»       «Он же сдохнет теперь. Сдохнет там. А мы сбежали. Не спасли. Не смогли. Как трусы сбежали»       «И сейчас сидим, трясёмся»       «Как же мы… сможем?»       «Зачем он это сделал? Зачем?»       Юра зажмурился, боднул плечо Ибо, повозил носом по футболке, вдыхая уже привычный ментоловый запах геля для душа и немного его, личный, другой, тёплый. Вспомнил, как Ибо кривился на огромную бутыль («экономят на мыломойке, что ли?»), шарился по ящичкам в ванной в поисках чего-то «более приличного», вздыхал, что у него там целый флакон новых духов, только распечатанный, а Юра смотрел на это и не вдуплял — на хера так заморачиваться? Гель как гель, в душевой после тренировок и таких изысков не было — мойся тем, что с собой принёс. А в отелях — стандартные мыльца стандартных запахов, без полового деления. И духи… на хрена вообще? Антиперсперантом помазался, лучше если вообще без запаха, и отлично. Запахи — это фу. Никифоров тоже вечно как обольётся с макушки до пяток своими шанелями-гуччами или что там у него, и за километр учуять можно. Или со льда ушёл уже давно, а шлейф всё тянется. Ну фу же.       А ибонутый китаец — не фу, подумал внезапно. Ментол на нём как-то иначе, не как в бутыли и на своих ладонях. Тоньше, что ли. Так, что хочется ещё носом повести, чтобы точно понять. Но и так хорошо — просто сидеть рядом, просто дремать рядом, и кажется, что всё плохое, страшное осталось там, за дверью, что ничего этого нет — привиделось. И можно бы отлипнуть от стены, перестать пялиться в дверь, забаррикадированную тумбочкой, шваброй, баулом с вещами и всем, что они успели подтащить, прежде чем понять — если вдруг ЭТО поймёт, если вдруг ЭТО услышит и поймёт, то никакие преграды уже не спасут, и лучше сидеть тихо, как мышки, и даже не дышать, не то что попискивать от страха.       А потом Ибо сказал в шею, что если они будут настолько тихо сидеть и не сопеть в темноте — это подозрительно. Сказал, что терпеть ненавидит теперь темноту и вот этих, которые… Которые что, хотел спросить Юра, но проглотил, глянув на дверь. Глаза слезились, умоляли спать и продолжали таращиться — не сомкнуть. Пошли под одеяло, подумал, накроемся с головой, будем дышать друг в друга, считать ресницы — ты мои, я твои, и пусть не видно, будем вспоминать, считать по памяти, лучше всяких овечек Долли, лучше персенов и прочих седативных. Пошли под одеяло, думал Юра, но сидел на месте, не в силах сдвинуться, не в силах выпутаться, снять с себя хорошие руки, не в силах отнять свои и не слышать, как в ладони бьётся тот же страх, что и у него. Никогда он ничего так не боялся, как этого — скрежещущего в коридорах, рыскающего и тихо, едва слышно поющего ласково, нежно, выстукивающего по стенам, припадающего брюхом (?) и тяжело шуршащего.       А за окнами тоже кто-то шуршал, скрежетал, вертолётные лопасти взбивали воздух, заунывно стенали сирены — то ли полицейских, то ли скорых. И только и можно было, что стискивать кулаки, до боли в костяшках, держась за Ибо, за его куртку, спрятавшись в нём, как в том самом одеяле, до которого ещё дойти надо.       Когда всё стихло, они так и остались сидеть на полу, напротив двери. Вдруг ЭТО ещё не ушло, вдруг притаилось и ждёт, вяло ворочались усталые мысли. Но невозможно же бояться вечно, упрямо давил их Юра и не отпускал руку Ибо — холодную и влажную. У самого не лучше сейчас наверняка, и ничего — китаец терпит же. Или не терпит. Или ему пофиг — за что хвататься, любая соломинка сейчас бревно. И не всё ли равно — почему не отпускает, хотя мог бы уже давно? Себя бы спросил для начала, едко шепнул внутренний голос. А на хрена — так же едко ответил голосу Юра. Меньше знаешь — лучше спишь. И поспать совсем бы лишним не было, да только хрен там. Так, отключиться и обнаружить, что всё ещё темно, всё ещё ночь, и Ибо всё ещё судорожно хватает воздух рядом, выныривая из своего забытья, и снова они таращатся на дверь до следующего провала, пока Ибо не начал говорить, спрашивать, зубоскалить — нервно, хрипло, дрожаще. И Юра отвечал так же нервно, хрипло, дрожаще, но горло как будто сжимало всё меньше и меньше. И Юра чуть было не ляпнул Ибо глупое — будет ли тот с ним дружить, но прикусил язык, потому что ну какая дружба, и зачем? У Ибо там всё есть, и «там» — другое, а, может, и нет? Может, не другое? Может же Система ступить, глюкануть или ещё что? И если да, то Юра бы смотрел его клипы, быть может, на концерт сходил, или скатал бы что под его песни, а он бы кричал ему «давай» и поддерживал на соревнованиях, и… пиздец, сказал себе Юра. Путь в никуда. Совсем ибонулся. Рассмеялся горько тупым мыслям. Ибо покосился обеспокоенно, потормошил за плечо. Пиздец, вздохнул Юра. Не спрашивай меня, ничего не спрашивай. Не хочу говорить. И знать не хочу. Давай без спойлеров, потому что если там не хэппи-энд, я не вывезу. Давай лучше ещё посидим так.       — Как ты оказался в Корее? — тихо спросил Юра. — Ну, ты же китаец и…       — И что? — улыбнулся уголком рта Ибо, — все китайцы должны жить в Китае?       — Нет, я не то хотел сказать. Вы вообще везде есть. И меня это не волнует. В смысле, где хотите, там и живите. Я не считаю, что Корея для корейцев, а китайцам там не место, везде место, я только, я…       — Расслабься.       — Да я и не напрягался, — буркнул Юра.       — Ага, я вижу.       «Да ты задрал улыбаться. Погаси свет, кукарачи сбегутся. Они тут ненормальные же. Это нормальные от света разбегаются, а с этими переростками хрен знает что работает, кроме рубильника на крыше. И танцев в сердечко», — не паниковал Юра. Чего уже паниковать, когда в коридоре больше никто не бегает-не топает, и по стенам будто меньше шагать стали? И не смотри на меня, не свети глазами, отвернись вообще, чего ты смотришь, щелки свои китайские щуришь, губы кривишь, так бы и съездил тебе по ним — невозможные. Всё, нахуй, надо отлипать и идти спать, и ибись оно всё конём, а лучше вообще не ибись, ибо нехрен ибаться, когда элы мрут, и сами не ровен час… Юра не всхлипнул. Просто воздуха что-то мало стало, он и глотнул, с присвистом, а получилось… как получилось. Хреново получилось. Ссанина-ебанина. И этот в отсветах улицы губами дрожит. Ржать он, что ли, собрался? Сам же прижимался как девчонка, а теперь…       — Я в Корею уехал в тринадцать лет, — сказал Ибо и наконец отвернулся. Юра выдохнул.       — С родителями?       — Почему? Сам. Один.       — Как? Как так один? А как же тебя отпустили? — спросил Юра и тут же вспомнил, как сам рванул в Японию за Никифоровым, разыскал. Сейчас бы не поверил, что сорвался ради этого мудака, а тогда вылетел просто на силе злости и упрямства. Но не в тринадцать же лет. Угу, всего на два года старше был, тоже мне возраст.       — Ну вот так. Я конкурс прошёл. Среди пяти тысяч участников со всего Китая, вошёл в топ-16. Ну меня и заметили. И пригласили стать трейни с другими ребятами. А родители… бабушка всегда говорила маме, что не надо мне ничего запрещать, что бы я ни выбрал, пусть. И вот. Вот так в тринадцать лет я оказался в чужой стране с чужой культурой и чужим языком. Но было круто. Ни о чём не жалею. Столькому научился.       — Не только корейскому и эгъё? — не удержался и съязвил Юра. Ну жгло же. Другое жгло.       — И этому тоже, да.       — Но ты же… ты же виделся с мамой?       — Не-а, — Ибо помотал головой, будто слов мало было, — нам и говорить с родными разрешалось только по праздникам, какое там «виделся». И… и я уже не помню, как это…       — «Как это» что? — понизил голос до шёпота Юра.       — Как это быть с семьёй. То есть, я скучаю по ним, очень. Кажется, если увижу их в зале, то разревусь… Пиздец, да? Самому жутко. Но… иногда я думаю, что я привык так, без них. Самым тяжёлым был первый год. И первый Новый год без них. Это когда было время думать, а его почти и не было. Постоянные тренировки, учёба, ещё школьный курс надо было постигать. Уставал порой дико, но это, знаешь, такая… охуеть какая приятная усталость. Когда ты выложился на все сто, сто-пятьсот-тысяч, и знаешь это. И знаешь, что потом будешь ещё круче, потому что занимаешься тем, что любишь, тем, без чего дышать не можешь.       — Знаю. У меня так же. И… — Юра на миг задумался — рассказывать или нет. По прошествии дней это казалось таким глупым и нелепым. Не сам поступок, а причина его. Тащиться за мудаком, променявшим его на Котлету в горячем бульоне. Но всё же… это было. С другой стороны, Ибо зачем это знать? К чему ему истории чужой жизни, тем более, Юриной. Разобьют таракану сердечко и гуляй-прощай, не поминай, чтобы не вздрагивать от ночных кошмаров днём. Подумал так, пожевал эти мысли, представил, что если начинать про Японию, то надо будет и про неудавшееся тренерство Никифорова, и про предательство Никифорова, и опять вспоминать, каково это — быть обманутым в ожиданиях, обещаниях. И чувствовать себя неудачником, что до хрена как неправильно и неверно, потому что он лучше и круче всех. И злиться. И ну на хрен пытаться всё это объяснить. Было и было. Вот так молчать тоже хорошо. Молчать и слушать голос Ибо.       — У меня нет, — сказал вдруг тот.       — Чего нет? — Юра поднял голову.       — Девчонки нет, — придавил Ибо взглядом.       «Ну и за каким хреном мне это знание?», — демонстративно закатил глаза Юра и мысленно приказал булькнувшему сердцу «цыц». А Ибо всё смотрел и смотрел, и, казалось, чего-то ждал. Чего ты ждёшь, морда адидасовская, взмолился Юра, выдал вслух многозначительное «А», шатко поднялся и на ватных ногах догрёб до кровати. Ну спасибо, подумал, заворачиваясь в одеяло и стараясь не слышать, как скрипит матрас под чужим телом. Ну спасибо, уверился, прислушиваясь к своему сбитому дыханию, ЭТО отступило на второй план. То, о чём они старательно молчали и что было в той комнате, хотя в начале, казалось, только об этом и будут думать и говорить.       Проснулись от грохота, стуков, пинков в дверь и удивлённого Игреловского: «А чего это вы так основательно закрылись?». Чтобы рожа твоя любопытная не лезла, буркнул Юра и запульнул в него подушку. Ибо чесал взлохмаченные волосы и убивал Игрела взглядом.       — Ну знаете, — сказал Игрел, — дело, конечно, ваше, личное, чем вы тут занимаетесь за закрытыми дверями…       — Ч-чегооо? — возмутился Юра, переглянулся с таким же Ибо и зашарил по кровати в поисках второй подушки. Нашарил руку Ибо, отдёрнул, подумал, что стукнет Игрела как-нибудь по-другому, как-нибудь потом. Игрел внимательно смотрел на них в дверной проём, застряв щеками, жевал губы и ходил бровями.       — У вас всё в порядке? — наконец разродился он, — самочувствие как? Не лихорадит? Жажды нет? Слабость?       — Нет, — протянул Юра. — А что?       — Поднимайтесь уже. Давно пора. Время полдень уже почти, — сказал и отошёл. Юра подорвался, в два прыжка доскочил до двери, подналяг, приоткрыл её больше, царапая тумбочкой пол, и уже в спину Игрелу прокричал:       — Почему? Почему ты спрашивал?       — Зитрела увезли. Проверяю… других, — прошелестел Игрел, дрогнул плечами, согнулся и ушёл.       В столовой было тихо. Даже ложки не стучали. Так, изредка, кто-то проезжался ножкой стула по линолеуму или, забывшись, дзинькал стаканом о зубы. Ели, не поднимая глаза, отдавая всё внимание обеду. Ну чего вы, кричал мысленно Юра, чего вы как… как на похоронах? Он же жив ещё. Жив? Тупой эл не мог так просто умереть. Блядь. Мог. Они тут все мрут так просто, как мухи липнут на вонючие ленты, раскиданные тараканами. Мрут и продолжают смиренно жевать.       — Так что… что с Зитрелом? — спросил Юра. Кто-то клацнул, кто-то подавился и теперь кашлял надсадно, но все одинаково вылупились на него. Все, кроме Ибо. Тот сидел рядом и так и не притронулся к супу, ел вместо него свои губы и задумчиво устраивал ложкой суповорот. Но при словах Юры оставил это и сузил глаза, уставившись, как и Юра, на Игрела. Тот придавил хлебную крошку пальцем, повозил ею по столу, очерчивая знак бесконечности или просто восьмёрку, грохнувшуюся на бок и, не отрывая взгляда от невидимого рисунка, ответил:       — А ты как думаешь? То же, что и со многими в этом мире. Пополнил статистику заражённых.       Говорил он слабо. С паузами перед каждым словом. Будто и самому воздуху не хватало. Говорил, а розовая кожа казалась бледнее обычной, и рога и те — поблекли. Взял другую крошку, придвинул к ней вторую, третью, собрал небольшой холмик, посмотрел и вдавил в него подушечку большого пальца. Вздохнул, смахнул всё со стола, оглядел всех. Девять. Их осталось девять. Вместе с Юрой — десять. И все смотрели на него, а он на них, на каждого поочерёдно.       — Но нам некогда об этом думать, да? — улыбнулся ломано, похлопал по столу, — нам надо двигаться вперёд. Такое, к сожалению, случается. И у нас такое уже… было. И… и если мы будем кваситься, то ни к чему не придём, ничего не добьёмся. Я только прошу вас… прошу… быть осторожнее. Никуда не выходить, никого не приводить, ни с кем не пересекаться, никого не касаться. Вышли куда — надеваем маски, перчатки. Хотя… покидать общежитие запрещено. Я знаю, что у вас у каждого там, за этими стенами есть семьи, но если вы хотите, если мы хотим дойти до конца, пробиться в Башню, то мы должны быть максимально осторожны. Я не знаю, никто из нас, из вас не знает, кто из случайных прохожих может оказаться заразным. Поэтому, пожалуйста, давайте не будем рисковать, хорошо? Никуда не выходить, никого не водить.       — А Зитрел… он кого-то привёл? — спросил Юра максимально нейтрально, как он надеялся. Зря надеялся. Ибо сжал его руку своей под столом. Игрел отрицательно дёрнул шеей. Чё ты пиздишь-то, чуть не крикнул Юра, но Ибо сдавил сильнее, ещё и ногой на носок кеда наступил.       — Привёл. Я видел, — сказал кто-то в конце стола. Прыщавый Эл. Ну не так чтобы прыщавый, уже меньше, ебаться он, что ли, с кем-то стал или средство какое годное прикупил наконец. Юра напрягся, вспоминая его имя. То ли Петрел, то ли Митрел. Вот счаз запомню твоё имя, как Зиготино, и ты тоже сдохнешь, прилетело холодным, тошнотным. Чё ты смелый-то такой? Видел он. Никто ничего не видел, тот же Игрел, хотя по глазам видно, что пиздит, и мы пиздим, но мы другое — мы знаем и нам нельзя, а ты чего? Чего ты там видел?       — Что ты видел? — хрипло спросил Ибо. Юра выкатил на него глаза и, извернув руку, ущипнул за тыльную сторону ладони. Ты-то куда лезешь? Ибо лягнул его. Ну и дебил, подумал Юра, смотря из-под чёлки на Петрела-Метрела или как там его.       — Я в окно видел, как они зашли. З-зитрел и этот с ним. Высокий. Большой. Из этих…       — Кого «этих»? — подался вперёд Игрел. Петрел-Метрел упрямо вскинул подбородок и сказал: «вы знаете». Юра восхитился и пожалел дурака. Главное теперь, чтобы никто дальше не разнёс. А если и разнесёт, то что? Они ж, «эти» которые, вне подозрения. Ну пришёл и пришёл с Зитрелом, что такого-то? Зитрел сам виноват, подцепил заразу где в другом месте, а на добропорядочного таракана наговаривают, ясно же. Но свербело. Свербело и кололо. Заявить, что, да, так всё и есть, так всё и было, Прыщавый правду говорит, и мы видели, и давайте уже соберитесь все, разуйте глаза и разъебашьте этих тварей.       — Ты это… — заозирался Игрел и понизил голос, — ты лучше помалкивай. Все вы. Не хватало ещё, чтобы кто-нибудь из Охраняющих заразился, и там прознали, что это произошло здесь. Нам вообще лучше помалкивать, что у нас такое… случилось. Потому что тогда и с соревнований могут снять. Уехал он. И всё. И семья его уехала.       — С-семья? — спросил Юра. Ну всё, ухнуло в живот.       — Ну да, — ответил Игрел. — Он в последнее время совсем не свой был. Всё спрашивал, можно ли как-то устроить встречу с кем-то если не из Белой башни, то из мэрии хотя бы. Хоть с кем-нибудь, кто помог бы…       — Помог бы в чём? — это уже кто-то другой из команды. Юра глянул мельком. Кажется, этот ему таблетосы от головной боли давал. Заботливый Эл. Игрел вздохнул.       — У него мать заболела. И младшие. И отец… Про отца он не знал только. Нам сегодня сообщили, когда Зитрела забирали. Спасибо сыну господина мэра — организовал. Он как раз позвонил спросить, как у нас боевой настрой, всё ли в порядке, нужна ли помощь какая, может, со спонсорством… а я… я не выдержал и рассказал ему про Зитрела. Ну он и проявил участие. Сегодня за Зитрелом приехали. Вроде как сын господина мэра обещал похлопотать, чтобы в Белую башню доставили, там всё же лучшее лечение. И о семье его обещал позаботиться. А отца… отец на работе… в госпитале… дежурил как раз, когда… и ведь не зараза даже, как у других врачей бывает, а… сердце… так глупо, да? Не от болезни, а от… перенапряжения? Так что, вот. Работаем. Глядишь, и тоже прорвёмся в Башню, а там с Зитрелом встретимся, если молодому господину удалось договориться. Но он так взволнованно звучал, так беспокоился…       Дальше Юра не слушал. Смотрел на бледного Петрела-Метрела и размышлял — что тот ещё мог видеть. Резко захотелось пить, но стакан уже был пуст. Юра облизнул губы, поморщился от усилившейся хватки Ибо и наклонился к Петрелу-Метрелу.       — Ты сказал, что видел, как Зитрел вошёл с этим… кем-то высоким и большим. А этот… высокий и большой он потом вышел, ты не видел?       — К чему это всё? — вклинился Игрел, — работать пора, и так засиделись. Давайте-давайте, вставайте.       Но никто не встал. Только вяло начали собирать посуду на подносы. Петрел-Метрел и вовсе не шелохнулся.       — Нет, — сказал, — я не видел. Не видел, чтобы он выходил. И ничего другого тоже не видел.       Ибо сдавил руку так, что Юра охнул, замешкался, выдираясь из бульдожьей хватки (и откуда столько силы в этом зубастом мальчике-одуванчике?), крутанулся, чуть не упал, окрысился на недоумённый взгляд Игрела, послал мысленно Заботливого с его участливым «Юрел, ты чего?». Вокруг уже звенели посудой, расходились, Петрел-Метрел так и сидел. И Игрел возвышался над ним невинным Цербером. Идите-идите, говорил он, танцы сами себя не поставят, соревнования сами себя не выиграют. Идите, работайте. И ты, Тирел, это он Петрелу-Метрелу (во дела, изумился Юра, вообще на другую букву), тоже иди, но потом, мы сейчас с тобой обсудим, так, организационное, а потом иди, тренируйся.       — А Атрел, — Юра вырвался, — где он? Почему не с нами, когда…       — Решает организационные вопросы, — процедил Игрел. — Кремирование отца Зитрела.       Уже на катке Юра накинулся на Ибо, стукнул его в плечо, в грудь, опять в плечо — и так до тех пор, пока Ибо не спеленал его и не прижал к себе. Юра хотел пнуть ещё и укусить, но только зажал зубами край футболки, засопел и обмяк, когда Ибо ещё и ладонь свою на затылке устроил — тяжёлую и тёплую.       — Тш, не бесись, — сказал на ухо. Юра разжал зубы, подался вперёд и прихватил плечо. Ибо вскрикнул, но не оттолкнул, наоборот. Ты нормальный вообще, пронеслось в мозгу у Юры, но с чужим плечом во рту это хрен выговоришь, поэтому выпустил, дёрнулся, чтобы утереться — ага, щазз, Ибо держал крепко. Юра мстительно обтёр рот об его футболку и снова попробовал вывернуться. Куда там.       — Пусти, — сказал тихо.       — Не пущу, — так же тихо, лёгким дыханием по мочке. Юра засопел громче. Представил, как это выглядит со стороны. Ну пиздец — старший брат и его малолетний пиздюк. Нахуй надо.       — Пусти. Я больше не буду, — сказал и отвесил себе мысленную оплеуху. Хотел звучать взросло, называется. Ибо хмыкнул и чуть ослабил хватку.       — А если будешь, то что? Позволишь наказать за непослушание? — и голос сладкий-сладкий такой, тягучий, как мёд. И такой же запретный. Потому что никакого сладкого, Плисецкий, вы с ума сошли?       Ну пиздец, подумал Юра. Пиздец, подумал снова и, что было сил, наступил Ибо на ногу, а потом и кулаком в солнечное сплетение двинул. Ибо зашипел и выпустил наконец.       — Ты охуел? — вызверился.       — Сам ты охуел! — отбил Юра и на всякий случай отбежал подальше. — Чё за шутки твои тупые вечно?!       — Да где тупые?! Ты сам тупой! Я виноват, что ты пиздюк такой?!       — Да ты сам пиздюк! Чё, думаешь, на два года старше, так всё теперь, главный, да? Чё ты меня вечно останавливаешь? Чё, думаешь, у меня самого мозга нет?!       — Да потому что нет! Потому что страшно за тебя! Я не хочу… не хочу, чтобы… блядь, съеби уже на каток и дай потренить нормально!       — Мы могли узнать…       — Ну и? Ну и сказал бы он что, и дальше что?! Чего мы там не знаем? На хуя его так подставлять? Ты лицо Игрела видел? Да ясен-красен, что если не знает, то догадывается. Если не догадывается, то… блядь! Не будет никто с ними связываться! И не потому что… не знают они ничего, но им это и не надо, понимаешь?       — Да всё я понимаю. Не ори, — устало отмахнулся Юра и сел на скамью, достал коньки, вделся в них и принялся методично шнуровать. Ибо подошёл, постоял и сел рядом. Вали, подумал Юра и завязал узел.       — Ну так, а хер ли ты тогда…       — Не знаю, — затянул узел на другом коньке, вытянул ноги, выдохнул.       — Всё надеешься глаза им открыть? — Ибо заглянул в лицо. Ой, съеби, а уже?       — Нет. Не знаю. Всё.       — Закрыли тему?       — Закрыли.       — Ну так что насчёт наказания за непослушание? — Ибо ткнул его в плечо и расплылся в совершенно паскудной улыбке. Юра закатил глаза, поднялся и поцокал на каток под громогласное гыгыканье. Вот же ты гусь, подумал Юра. Никакой не Белый пион. А гусь. Белый гусь. Только что за пятки не щипаешь, но это пока.       Он же не ушёл, сказал Ибо ночью, когда они уже засыпали под ставший привычным скрежет по стенам и гул вертолётных лопастей. Юра кивнул и сжал кулаки. Вспомнил, что об этом и хотел докричаться там, на катке, но психанул и ушёл выписывать фигуры, собирать программу — как лего, деталь за деталью, а в процессе увлёкся и забыл про всё. И вот опять — то самое скребущее изнутри, холодное и тёмное.       Он где-то здесь, сказал Ибо и придвинулся ближе. Юра кивнул снова и почувствовал, как что-то горячее скатывается из уголка глаза. Ну приехали. Опустил голову ниже, закрылся волосами и уткнулся носом в кулаки.       Прости, сказал Ибо. Юра помотал головой, насколько позволяла подушка. Подумал, что этот сейчас не так поймёт и ещё какую-нибудь хрень выкинет. Открыл рот, но опоздал. Этот выкинул. Накрыл его кулаки своими ладонями, притянул к себе и сказал куда-то между костяшками «прости». Пошёл ты нахуй, от души пожелал Юра, покатал это на языке и всё же произнёс:       — Не за что прощать. Ты — мудак, я — пиздюк. Мы — квиты. Спи, давай.       Подумал. Посмотрел на губы Ибо возле своих пальцев и добавил:       — И хватит слюнявить мне руки. Не хочу вставать, чтобы их снова мыть.       Ибо рассмеялся, высунул язык, завис в опасной близости от Юриных рук и под шипящее «ты совсем двинутый?» облизнулся, отпустил его и повернулся на другой бок. А Юра ещё долго лежал, смотрел на свои пальцы, слушал бухающее в ушах сердце и заунывное в голове «а счастье было так возможно-можно-можно». Хуйня какая, психанул на десятом заходе прилипчивой строчки, зажмурился и отвернулся.       Они успели выступить ещё, продвинуться по турнирной таблице персонально и командно, Юра почти собрал всё и уже показывал Ибо, уставшему и расслабленному после восторгов публики. Успели прожить дня три относительно спокойно, не считая ночного молчания о Зитреле и рыскающего шороха в коридорах, когда случилось это. Они и не поняли — как. Вот только что ничего не предвещало (хотя ощущение затаившегося пиздеца никуда не уходило, только усиливалось. И сИстричка молчала), Юра катал свою программу под пронзительное и отчаянное «I wish you well, wish you well in your agony», Ибо одобрительно кивал или замирал на особо сложных вращениях и прыжках, и они уже в общем-то собирались идти спать, потому что затренились и не заметили, как время к полуночи подошло, когда из темноты на лёд выпрыгнуло это. Ибо вцепился в бортик и застыл ледяным изваянием. Юра запнулся и едва не упал, но выровнялся, рванул в сторону и ушёл от щетинистых рыжих лап. Огромный. Выше на голову, если не две. И голодный. Или злой.       Юра не разбирался. Метался по льду, успевая в последний миг ускользнуть, но долго так продолжаться не могло. Таракан свиристел и, кажется, смеялся. Тянул лапы, двигал жвалами, влажно поблёскивающими в свете ламп и, хоть гонял он так себе, периодически падал, но всегда на брюхо, на чёртовы лапы и в целом держался так, будто лёд — это пф, всё равно что простая земля. Бегал так, что Юра уже с трудом уворачивался, в боку ещё не кололо, но уже предвещало, в ушах свистели то воздух, то промахнувшаяся лапа, и Юра решился.       Откатил подальше, встал на исходную позицию, вскинул руки, отметил краем глаза, что Ибо куда-то пропал, выдохнул. Ну и хорошо. Пусть хоть один из них спасётся. Недаром же Система двоих выдернула, не одного. Нет, не бросил. Точно не бросил. Убежал за помощью, потому что вдвоём не одолеть, никак, но Юра попытается. Задрал голову, тряхнул волосами, ухмыльнулся. Таракан издал восторженную трель, шлёпнулся на все лапы и засеменил по льду к Юре — как если бы не жрать бежал, а к любимому хозяину. Бежал и продолжал восторженно о чём-то просить, уговаривать. Юра послал ему воздушный поцелуй, таракан натурально пискнул, Юра хищно осклабился, разогнался, закрутился, взлетел в воздух и в развороте посадил аксель прямо в сочленение — между уродливой головой с влюблённо мерцающими глазами и не менее уродливым туловищем.       Голова отлетела и обиженно задвигала жвалами. Туловище хаотично забегало, ударяясь то об один бортик, то о другой. Пиздец, подумал Юра, подскочил к голове и яростно раз за разом опустил на неё правую ногу. Резал до тех пор, пока от глаз, от жвал, от всей этой жуткой ржавой хрени не осталась одна мерзкая жухлая каша. И только чудом успел отпрыгнуть, когда под ним пронеслось обезглавленное туловище. А следом на лёд прыгнул Ибо — на коньках и с отломанным древком то ли швабры, то ли переломленной клюшки. Хер его не знает. Юра кричал ему, чтобы тот уходил. Ибо послал его нахуй и ринулся за взбесившимся туловищем.       — У него хитин! — орал Юра.       — Да мне похуй! — отвечал Ибо, отъезжал и отпрыгивал, когда туловище неслось на него, и примеривался, перехватывал удобнее древко и, видимо, решившись, в какой-то момент подпрыгнул, увяз коньками в хитиновой спине и вогнал недокопьё в расселину между крыльями. Туловище проскакало ещё пару кругов и, дёрнувшись, затихло. Ибо подвигал древком, раскурочил что-то там, выдернул коньки и скатился с хитиновой спины на лёд. Юра влетел в него, обхватил всем собой и засмеялся. Ибо ответил сумасшедшей ухмылкой, покачнулся, но устоял. Его трясло. Юру самого трясло. Не верилось. Пиздец. Они это сделали. Убили тварь. В самые ганглии.       — Мы это сделали! Сделали! — заполошно шептал Юра.       — Да, — так же лихорадочно отвечал Ибо, — да.       Отвечал и держал крепко, смотрел так, что у Юры внутри всё переворачивалось. Они стояли, замызганные тараканьей жидкостью — что это? Кровь? Ещё какая хрень? Надо отмыться, сейчас же, воняет же, и мерзко, и может заразно, и ещё многое что… Но Ибо смотрел. И Юра не мог не смотреть. И видеть. И хотеть. И так нельзя, им вообще нельзя, и труп же прятать, вдруг кто зайдёт, и…       Их швырнуло друг к другу. Носами, губами, зубами. Так, что весь воздух куда-то вышел. Был и вышел. И мозг тоже. Только губы и остались. И жалящие зубы. И языки — такие жадные друг до друга. Почти до горла. Так, что выпили бы досуха. И пальцы на плечах, которым больно — так сильно стискивать. И руки на затылке — тёплые, очень тёплые. И настоящие. И…       — Пиздец, — загнанно прошептал Юра, отлепляясь, чтобы глотнуть воздуха.       — Полный пиздец, — согласился Ибо. Глядел он ошалело. А внизу, у их ног подёргивало вяло конечностями убитое чудовище.