Ибошь акселем

      Что мы будем делать с этим… этим… всем? Потом, когда уберём монстра? Юра очень старался думать только про монстра, про мерзкие щетинистые лапы или ноги; он так и не определился, как вернее называть тараканьи конечности — по идее, ноги, потому что у всех насекомых ноги, у кузнечиков там, муравьёв, бабочек. Ножки даже, потому что как нити, милипизерные веточки, а тут… лапы. Лапищи. Огромные, мерзкие и волочащиеся по льду, когда Ибо и Юра, вооружившись щётками-швабрами (вау, тут когда-то и в кёрлинг играли, до всей этой херни с вирусом), двигали его к выходу с катка, а он покачивался на спине и оставлял за собой желтушный след. Такая же желтушность въелась и в желобки от лезвий на месте гибели головы. Потом, они разберутся с этим потом. Сначала спрятать эту махину.       Ибо предложил дочленить, рассыпать по всему периметру катка и натурально закатать в этот самый каток. Обновляют же здесь ледовое покрытие, есть же какие-то специальные машины, устройства для этого, сказал. Ресурсфейсеры, кивнул Юра и утёр плечом лоб, убрав заодно и чёлку, настойчиво лезшую в глаза. Не то чтобы толкать монстра было тяжело — нет, весил тот немного, и Юра надеялся, что и когда им придётся волочь его по… где бы ни пришлось, то и там они смогут как-то управиться. Понять бы ещё, что дальше с этой тварью делать.       Ибо потребовал развития мысли про ресурсфейсеры, заявил, что в душе не ебёт, что за хрень такая, но если она им поможет, то… Не поможет, отбрил Юра. Это ледовый комбайн, пояснил, уже доехав до бортика. Ледозаливочная машина. А люди, которые ею управляют, не просто там какие-то левые чуваки, а ледовары, которые знают, как надо правильно дозировать ту самую смесь, из которой и получается идеальный лёд идеальной степени жёсткости и упругости, а потом ещё шлифуют, а до этого старый слой срезают. И такой ледовар тут точно есть, судя по тому, что лёд почти идеальный и периодически обновляется.       И, вот, представь, втолковывал Юра, подпихивая щёткой хитиновую гадость и выпихивая со льда, порубим мы этого в капусту (опять же, чем рубить? Коньками? Иди нахуй сразу), но допустим, порубим, раскидаем, закатаем, а потом придёт дядя Какой-то-там-Эл, срежет верхний слой, и он весь в рыжей дряни, ещё и лапы где-нибудь обязательно попадутся… да и даже если бы не, если бы не дядя-Эл, то как здесь каждый день…       Сколько они здесь уже, задумался Юра. Недели две? И на исходе третьей ему надо будет показать свою программу. А готов ли? Ни хрена ж не готов. Ещё и таракан этот. И Ибо. И непонятно, от чего спотыкаешься больше. И пока заняты этим общим делом, можно не говорить о главном. И когда вдруг это… то, что случилось, то, что зрело и случилось, успело стать главным? Выжить в этом мире, победить вирус и вернуться домой, в свой мир — вот, что должно быть главным, но стоит украдкой посмотреть на Ибо, споткнуться об ответный внимательный и вопросительный, как всё, как Юре хочется рухнуть на лёд, раскинуть руки, и пусть бы кто-нибудь его уже двигал так, щёткой, а он бы лежал и «пускай река сама несёт меня». Встряхнулся. Ща, бля. Он сам — река, и будет нестись туда, куда ему надо. Сообразить бы только — куда.       — И куда мы его спрячем? — Ибо смотрел то на каток, то на сидения вокруг. Реально собрался запихать под них? Может, сразу в шкафчик впихнём? А чего нет? Всё равно тут никто не ходит. Только он весь не влезет. Юра хмуро пнул лапу, та дрыгнула, Юра с Ибо отскочили.       — Охуел? — вскинулся Ибо, — не делай так больше!       — Можно подумать, я знал, что он… что он… вот эта хрень.       Ибо кивнул. Посмотрел на сочленения на желтушном пузе и на коньки. На сочленения и на коньки. Юра запыхтел, скрестил руки на груди. Нет, сказал.       — Ну ты же всё равно их поточишь. Или можно другие взять и ими…       — Да мы до утра пилить его будем! — зашипел Юра. — И не факт, что допилим. Лезвия вообще для этого не приспособлены, если ты не заметил. Он же в этом хитине как в броне.       — Ненавижу насекомых, — заявил Ибо, отвёл ногу и, зависнув, вернул на место. Обошёл таракана, присел на корточки, задумался.       — А они тебя любят. Так бы и съели.       Ибо старательно сартикулировал покрасневшими опухшими губами «фак ю», Юра нервно хохотнул и сам испугался того, что сказал. Осмыслил. Вспомнил, как влюблённо глядел этот, на льду, перед тем как…       Согнулся, подышал в пол. Ноги разъезжались. И не потому что всё ещё в коньках. Накрывало, подступало. Липким холодом. Приторно-тошнотворным. Рано, сказал себе. Уйди. Всё же хорошо, ну. Или почти. Нет, всё заебись. Они это сделали. Убили монстра. Осталось только прикопать его где-нибудь. Где? Юра выпрямился и заозирался. Ибо уже встал и ходил взад-вперёд, осматривая всё.       — Может, всё же в шкафчик засунем? Самый дальний? — спросил, поглядывая в сторону раздевалок. — Тут, кроме тебя и этого ледовара никто и не бывает. А к тому времени, как появится кто, нас тут уже не будет. Всех победим, и… и… и всегда можно сделать вид, что это не мы и знать ничего не знаем. Оно само приползло, забралось туда и усохло. Он же усохнет? Осталось только запихать, да? Вот и потащили. Давай. Коньки только снимем, а то вообще неудобно. Пиздец будет, если ногу подверну.       Ты — идиота кусок, с внезапной нежностью подумал Юра. Какие шкафчики, как мы его запихнём? Но другого варианта не было. Не в каток же закатывать, в самом деле. Можно было попробовать ещё затащить за самые дальние скамьи и прикрыть там чем-нибудь, но, судя по тому, что грязи здесь как таковой нигде не наблюдалось, порядок в помещении редко, а всё же наводили. Так что, шкафчики и впрямь… в их положении самый оптимальный вариант. Оптимальнее только поднять к себе, затолкать под кровати и надеяться, что там-то точно никто не найдёт. А уж если найдёт, тогда точно от подозрений и обвинений им никак не открутиться. Да и как спать, как быть в комнате, когда оно… там? Поэтому шкафчики, да. Поместился бы.       И они потащили. Юра очень старался не думать, что в любой момент сюда может кто-нибудь зайти. Никогда ж никто не заходил, вот и теперь не стоит волноваться. Но сердце вздрагивало при каждом повороте, а уши… если бы Юра был котом, они бы точно торчали то назад, то вбок, то вытягивались вперёд, а сам бы он дыбил шерсть и бил себя хвостом, подпрыгивая от движений своего же хвоста. А Ибо тогда кто был? Юра покосился на него, сосредоточенно толкавшего шваброй тараканье тело. Пёс. Какой-нибудь золотистый ретривер, который думает, что он доберман, весь из себя, а на самом деле вот такой — золотистый.       Господи, какой пиздец. Если бы руки были не заняты, Юра бы непременно пробил себе дланью чело. Ну потому что как можно — они тут труп прячут, место преступления ещё отчищать, сами в слизи какой-то вонючей, а он про котов и ретриверов думает. И ещё про кое-что другое думал бы, если бы не отгонял на подступах. Но сложно, очень сложно, особенно когда губы всё ещё горят, и внутри горит, и мысли вертятся лутцами.       — Как думаешь, — спросил Ибо, когда они наконец подпёрли таракана к одному из самых последних шкафчиков и теперь отдыхали перед последним рывком, — где у него мешок с этой заразой?       — Мешок? — Юра опустился на скамью, вытянул ноги в кедах, пришлёпнул дрожавшее колено. Почему-то только правое. Левое молчало. Затаилось, сука. Ибо опустился рядом. Под его тренировочными штанами угадывались наколенники. И всё равно заметно. Даже так. Что ж мы такие-то, а, подумал Юра. Почти близнецы. Почти инцест. Усмехнулся. Покачал головой. Поймал взгляд Ибо на своём колене. — Мешок, — напомнил. Ибо отмер, кивнул.       — Да. Мешок. Ну ты же видел, как он Зитрела? — спросил тихо, не отрываясь от созерцания кафельного пола и полосы желтушной слизи на нём. Юра опустил голову, обозначив согласие. Таракашек в слизи не было. И на них не было. И то ли их монстр истратил весь свой запас, который где-то пополнял, то ли новый не успел вызреть, то ли оно всё ещё там, внутри этой махины. И лучше бы его не ворошить. Лучше пусть там и остаётся.       — Он там, да? — спросил Ибо. Юра пожал плечами. Озвучил то, о чём подумал. Не будем рисковать, согласился Ибо. Хорошо, что не расчленили, заржал. Как будто мы могли, буркнул Юра. Они посмеялись ещё, посидели так, привалившись плечом к плечу, покачали носками обуви из стороны в сторону, вздохнули синхронно почти, Юра стиснул зубы и сердце, сказал «так, всё», и они поднялись.       Таракан не запихивался. Всё норовил выпасть и обрушиться лапами, хитиновым нагромождением. Ибо пыхтел и упихивал его шваброй, пока Юра подпирал всю эту гадость, от одного вида которой тянуло блевать. Уже несколько раз подступало, но он держался и тоже пыхтел. Боялся, что откроет рот — для того же мата, и сразу рванёт. Или в рот капнет этой мерзостью, которой не то чтобы истекал, но подтекал таракан. Мерзость была уже везде — в волосах, на одежде, коже. И Юра изо всех сил надеялся, что тот самый мешок, в существовании которого они даже не были уверены, оставался целым. Пожалуйста, пусть он будет целым.       Они не выдюжат. Не справятся. Так и будут до утра, до скончания веков утрамбовывать эту тварь. Посмертная месть. Не смог сожрать, так хоть поиздевается. Юра психанул и чуть не выпустил урода — от всей души бы зарядил ему, но тогда бы тот точно упал на них, и всё пришлось бы начинать сначала. После того, как выбрались бы из-под. Ибо злился не меньше. Пряди липли к щекам, к шее, на спине и в подмышках темнели пятна, и Юра снова залип. Вдохнул и выдохнул. Вот бы ещё тараканьей слизью не воняло, а то и не понять, где тут Юрин запах, а где его… и мерзкий голос в черепной коробке «Плисецкий, вы опять?». Да что я-то, возмутился Юра. Это всё он. И мерзкий таракан. И такого свидания у меня ещё не было. И вообще никакого не было. И это не свидание, это пиздец какой-то. Нормальные люди после такого в отключке бы валялись или там успокоительное пачками жрали, блевали, может, а у него коктейль в шейкере, так и трясётся, и счаз бахнет. И не думать о том, что в таком виде по коридорам они не пойдут, что надо сначала в душевые. Вдвоём — потому что быстрее. Но можно сразу в одежде — постираться так заодно. И это сто процентов нервное, потому что йобанный сучий таракан не упихивался, потому что уже бесил так, что Юра готов был отбросить швабру и упихать его руками и ногами. Особенно ногами. Но брезгливость пока перевешивала. Пока.       Ебучие лапы хотелось оторвать. Вот никак не желали укладываться так, как надо, чтоб их. В конце концов, Юра упёр древко швабры в пол, щётку в желтушное брюхо, подышал под настороженным взглядом Ибо и ухватился за тараканьи лапы. Шершавые. Холодные. Мягкие. Не как деревяшки, а как… что-то с чем-то внутри. Юра подавил позыв и, не раздумывая больше ни секунды, уложил благообразно лапы («как и подобает покойнику») и, придерживая их одним локтём, другой рукой потянулся было за шваброй, но понял, что тогда этот может вывалиться, зыркнул на застывшего Ибо.       — Давай, придави это своей шваброй.       Ибо подорвался, заложил лапы шваброй, потом взял вторую, Юра придержал свободной рукой таракана за брюхо и натурально чуть не блеванул, ощутив прохладную мелкую ребристость. Закрыл глаза. Переждал.       — Всё, — сказал Ибо. — Отпускай.       Юра вывалился, упал на скамью, посмотрел на свои перемазанные руки, обтёр о тренировочные легинсы. Что ж так холодно-то. Уже зуб на зуб не попадал. А он ведь в термоформе. И в ветровке. И…       Безголовый монстр глядел основанием шеи чинно и благородно, упокоив лапы на брюхе и придавленный крест-накрест кёрлинговыми швабрами. Ибо закрыл шкафчик, повернул ключ, покрутился на месте и наконец засунул ключ в карман.       — Выкину потом, — сказал. У Юры не было сил даже на кивок. Вышли все. А ещё же оттирать.       С оттиранием пошло быстрее. То ли потому что самое большое и страшное они сделали, то ли время само по себе подгоняло. Но и тряпки раздобыли, и щётки, обнаружив каморку с уборочным инвентарём. И Юра в очередной раз подумал, что как-то подозрительно всё удачно складывается. Он-то ожидал, что каморка будет закрыта, и им придётся отмывать всю эту гадость своими футболками, но пронесло. Удачнее было бы, если бы обнаружился чан с химикатами, подумал мрачно. Но это и впрямь было бы донельзя подозрительно. С другой стороны, смогла же сИстричка вырезать их сюда, смогла бы и чан с химикатами, наверное. А вот с отправкой назад — это уже сложнее. Тогда бы она и тараканов могла бы куда запульнуть, а ведь нет же, торчат и жрут здесь. А что, если… Юра замер с тряпкой в руках. Горло сдавило фантомными ледяными пальцами.       — Ты чего? — спросил Ибо, пристраивая щётку к другим щёткам. Они уже всё, уже закончили, когда налетело и придавило. Юра прижался спиной к стене, завозил пальцами по неровной поверхности. Шершавая. Но другая. И всё же. Всхлипнул. Мотнул головой. Подумал — не сейчас, пожалуйста, только не сейчас. Ну всё же хорошо было. И я молодцом держался. И вообще убил этого гада. Мы убили. Не надо. Уйди. Но горло давило и пережимало так, что Юра боялся говорить. Откроет рот, а оттуда опять какой-нибудь позорный всхлип вырвется. А он не такой. Он сильный. Должен быть таким. В глазах Ибо хотя бы. Пожалуйста, очень надо.       — Ну ты пиздец, — сказал Ибо. Подошёл и взял его руки в свои. Тёплые и влажные. От тряпок. От воды. Сдавил. — Я там чуть кони не двинул, когда ты его руками… Я бы не смог так. А ты смог.       Юра покачал головой. Смог бы. Ещё как. Не стоит даже сомневаться. Вон как лихо впрыгнул на бегущее тело на льду, а потом ещё и древко загнал. И не бросил. Вымораживающая хватка на шее ослабла.       — Ты занимался фигуркой? — прохрипел. Ибо выгнул бровь.       — Что? Почему это? Нет. Так, немного в детстве. И на роликах. Принцип примерно тот же. Ну, я так думаю.       — Так ты… ты без подготовки так… не… да это ты — пиздец! — прошептал ошарашено Юра и закашлялся, сглатывая вязкую слюну. — А если бы ты сдох? Если бы не получилось? Если бы? Бля…       Он вырвал свои руки и стукнул Ибо в грудь. Тот криво улыбнулся.       — Но ведь получилось же. И я не мог тебя бросить. Мы выберемся. Вместе. И всё остальное… тоже вместе.       Что остальное, хотел было спросить Юра, но закрыл рот. Понял. Ужаснулся. Опустил согласно голову. Да, и я, чувак. И я. Но…       — Как думаешь, — спросил свистящим шёпотом, — она сможет вернуть нас назад? Что, если не сможет? Что, если мы тут… насовсем?       — Я думаю, что этих тварей в любом случае надо грохнуть. А дальше видно будет. И вообще… с проблемами надо разбираться по мере их поступления. Знаешь, какая сейчас самая большая?       Юра поднял вопросительный взгляд. Ибо выкатил белки глаз, зажал свой нос пальцами и прогундосил:       — Мы жуть как воняем.       Юра рассмеялся. И похихикивал до тех пор, пока не втиснулись вдвоём под один душ и, выстукивая зубами какой-то забористый марш, не отмылись в режиме метеора под ледяной водой. Вот ещё заболеть не хватало, пронеслось кометой. Но лучше так, чем если бы сверху било тёплое, и можно было бы расслабиться, и смотреть, как капли стекают по бледной коже, по розовым губам и длинным пальцам, которые бы непременно ещё и оглаживали их, и шею, и чёртов кадык.       Но вода была ледяная. И время поджимало. И они просто хаотично тёрли себя, выскребая слизь и мерзкий запах, как выскребали до этого из глубоких царапин на катке. И так же неслись по тёмным коридорам, прыгая за дрожащими лучами фонариков, старались быть тихими, но если бы крались вдоль стены, то Юра умер бы раньше от замирающего сердца и нехватки воздуха, чем они, собственно, добрались бы до своих дверей — ещё где-нибудь на втором лестничном пролёте, где издевательски звякнула расколотая старая плитка, или в начале третьего, когда снаружи проскрежетало слишком громко, слишком близко. И Ибо сказал, когда уже закрыли дверь, подпёрли тумбочкой и осели на пол:       — Хорошо, что помылись.       Да, согласился Юра. Потому что хер их не знает этих тварей — могут они через толщу стен чуять что или нет.       — Но надо ещё. В тёплой. Пойдём? — спросил Ибо и посмотрел эдак тяжело. Юра сглотнул и переступил ногами. И чего он, в самом деле, морозится? Это ж, правда, надо. После холодрыги погреться. И снять с себя эту одежду, простирнуть нормально — в порошке, а не только так, обмыльцами поверх. И волосы шампунем. И лучше вместе, потому что пока один будет греться, другой в комнате может замёрзнуть, ожидаючи. И вообще. И ничего такого. Ибо стоял и смотрел, подняв брови.       — Иди уже, — буркнул Юра.       — А ты?       — Да иду я, иду.       Мылись неловко, сталкиваясь плечами, локтями. Мылись в трусах. Потому что, когда Ибо вознамерился снять свои, Юра чуть в кипятке не сварился — и вовсе не от воды из душа. С водой было всё в порядке. Не в порядке было с Юрой. Он отвернулся и домывался уже так — спиной, а когда обернулся, обнаружил, что трусы на месте. И что смысла в этом нет. Потому что липли и облепляли, потому что обрисовывали так чётко и наглядно, что Юра с удовольствием выдрал бы себе глаза и тут же вставил обратно. А ещё понял, метнувшись из ванной, что и у него серые МОКРЫЕ боксёры всё отлично не скрывали. Ну и ладно. Ну и ничего такого. Они же оба парни. И утра вечера мудренее. Да, он подумает об этом утром. А лучше — вообще не будет думать. Случилось и случилось. Перенервничали. Не облевали друг друга на нервах — уже хорошо, охуенно. А так... ну ткнулись друг другу в губы, ну вылизали до гланд, ну с кем не бывает? Может, солдаты на войне тоже так делали, когда врага измочаливали? Вот проехался по ним танк, например, а они не только живы остались, потому что в траншеях сидели, но и ещё танк этот умудрились подорвать и всех в нём поджарить, и первую звёздочку себе куда-нибудь нарисовать, и от полноты чувств обняться и там в дёсны засосаться, а потом опять бро-бро, никаких дёсен и прощупывающих разговоров. Вот и нечего об этом думать вообще.       Ничего не изменилось, уговаривал себя следующим утром Юра, а сам будто разом позабыл, как ноги ставить, как руки держать, как смотреть так, чтобы не желать разъебать самого себя, а открыто и прямо. Словно из всех шагов только базовая ёлочка и была доступна, и та сыпалась. Казалось бы, чего проще — поговорить словами через рот, но только и мог, что выдавать базовые фразы и спотыкаться. И злиться, что говно какое-то, а не ёлочка.       И Ибо был притихший. Сказал только, что ключ выкинул, смыл в унитаз. И они так же отрабатывали сначала движения — каждый свои — в танцевальном зале, нет-нет, да выцепляли взглядом пришибленного Тирела. И зудело спросить у него — что видел, а потом, как в той сказке про упыря: «А видел ли ты меня, когда я труп жрал?», только в их случае не жрал, а прятал. Прятали. Но Тирел постоянно был с кем-то, маячил за плечами, шёл след во след и врезался, а после просил прощения и глядел куда-то сквозь.       — Странный он какой-то, — поделился Юра день на третий, устроившись на шпагате и из своего угла наблюдая за Тирелом. Тот всё мучился с одним и тем же движением. Простеньким, на взгляд Юры, но у Тирела не шло. Вообще ничего не шло. Путался в шагах, спотыкался, падал чаще, чем любой из них. Ибо мазнул по Тирелу незаинтересованно, так, мимоходом, как если бы просто в зеркало за ним посмотрел.       — Ничего странного. Он — один, — ответил, склонившись к вытянутой правой ноге. Один. Интересно, о чём с ним говорил Игрел? Выспрашивал что-то? Или же настоятельно просил выкинуть всё из головы, забыть?       — Как думаешь, о чём Игрел с ним говорил? — спросил Юра. Ибо пожал плечами и потянулся к левой ноге.       — Понятия не имею. Но сильно сомневаюсь в том, что Тирел ему рассказал хоть что-то. Иначе Игрел, как мне кажется, попытался бы как-нибудь его успокоить, сказать, что ничего не было, забей, тебе почудилось. Ну или сдал его. Шучу я, шучу, не делай такое лицо.       Юра потрогал себя. Лицо как лицо. Но да, прифигел немного.       — Я иногда думаю, что это как игра.       Ибо хмыкнул и перевернулся на живот. Прогнулся, прошёлся грудью и животом, пахом по коврику, на котором занимался. Юра моргнул, ущипнул себя.       — Я тоже, — ответил Ибо. — У нас есть миссия и уровни, которые мы должны пройти. И бонусы. Вроде денег там, одежды. Коньки твои. Удачно очень.       — Да, — закивал Юра. Да, подумал, устремляясь вниз, потягиваясь. — А вот эти элы… я думал, они — ненастоящие, — заговорил тихо. Ибо замер, вынырнул из своей «кошечки», устроился на юрин манер, раскинув ноги в стороны и потянувшись руками к его рукам.       — Типа, — продолжал Юра, — как знаешь, неигровые персонажи? Которые ну есть и есть, нужны для антуража. Или как симуляторы всякие. Налепил себе персонажиков, каких хочешь, по образу и подобию, и играешь ими. А они, может, думают, что они настоящие, что живут свои настоящие жизни, мнят себя личностями, главными героями, вокруг которых и вертится вся эта жизненная хуеверть. Мысли у них есть. И думают персонажики, что это их мысли, их, собственные, а ни хуя — это сИстричка им вдохнула, это она их нарисовала и переставляет туда-сюда… и тогда… тогда и вирус вписывается. Мы, блядь, в какой-то ёбаной компьютерной игре. И ладно бы если бы только это… это… но…       — Юра, — позвал Ибо и коснулся пальцами его пальцев, погладил легко, невесомо почти. — К чему ты это?       Юра прикрыл глаза. Пожалуйста, подумал, скажи так ещё. Хочу услышать, как ты произносишь моё имя. Но не так. Хочу слышать, как ты произнёс бы его в реальности, там, в моём мире. Хочу слышать, каким бы моё имя стало в твоей китайской транскрипции. Не хочу чистое, лишённое акцента. Хочу настоящее. Потому что… может, это и голос не твой? Синтезированный сИстричкой? Ты двигаешь губами, языком, а озвучивает тебя голос, рандомно выбранный сИстричкой, и всё это как…       — Мы как в Матрице, понимаешь? — Юра лёг животом на пол и поёжился от холода, мгновенно забравшегося не только под одежду, под самую кожу, и покалывает теплом лишь там, где его пальцы почти соприкасаются с пальцами Ибо. — Смотрел Матрицу? Древний фильм.       — Там что-то про хакера Нео? Чувак в кожаном плаще и трассирующие над ним пули? — нахмурился Ибо.       — Да. Там мир… миры, куча миров, придуманных миров. Придуманных машинами. А настоящих людей почти и нет. Их там типа подчинили, ограничили, чтобы сильно не размножались, чтобы просто вырабатывали тепло, энергию, которая питает эти машины. Но не в этом суть, а в том, что миров куча, и все они ненастоящие, придуманные, а те, кто их населяют, думают, что они настоящие. Ну вот как элы здесь, например. Или… или… вдруг… мы тоже… так?       — Нет, — прошептал, — нет, — повторил увереннее. — Я — настоящий. И ты — настоящий. И эти… элы… настоящие, из плоти и крови. И чувств. И даже если бы вдруг нет, даже если, — он облизнулся, — предположить, что твоя теория верна, что это симулятор какой или что-то типа того, факт остаётся фактом — они умирают, и им нужна помощь. Мы должны спасти их, чтобы спасти себя. Всё просто. И то, что во мне, не может быть придуманным кем-то за меня. Это моё. И твоё.       Что «моё» и что «твоё», хотел спросить. И не стал. Потому что тогда надо было спрашивать и про другое, а он к этому был не готов. Вот вообще ни разу. Это не то, что бы ему помогло накануне своего проката. Скорее наоборот. Юра уже раз сто мысленно спросил Ибо, почему тот сделал это. Но правда была в том, что не только Ибо сделал. Юра и сам. Это было вместе. Моё и твоё. Сука. Едва удержался, чтобы не побиться лбом об пол. А китаец опять смотрел. Внимательно. И ждал.       — Ты мне нравишься, — сказал Ибо.       Юра отлип от пола, заглянул в серьёзные глаза. Посмотрел по сторонам — не слышал ли кто. Элы тусовались каждый в своём углу, кто-то уже заканчивал растяжку и уходил тренить в другое место. Завтра очередное выступление. И потом он.       — Нравишься мне, — сказал снова. Как будто Юра мог его не услышать.       — Вот так просто? — прошептал и колупнул трещину в настиле. Приложить усилия, потянуть, и будет очередная проплешина — голая и неприглядная. Какая есть.       — А что тут сложного? — удивился Ибо и ковырнул свой коврик. А Юра подумал, что вот так, смотреть на руки друг друга — это почти то же, что и в глаза, только чуть менее страшно.       — И тебя не пугает, что мы из разных миров и вернёмся каждый в свой? — озвучил наконец. Горло опять сдавило. Только не холодом, как тогда, а чем-то горячим и болючим. Как когда вот-вот разревёшься, но держишься, потому что мужчины не плачут. И плакать — это вообще для слабаков. Милка, когда падает, и то не плачет. Слабость не для сильных. Поэтому только так — комом в горле и переждать, пока схлынет. И у этого губы кривятся. Юра зажмурился, не пуская.       — Пугает, — ответил Ибо честно. И Юра в который раз поразился его отчаянной храброй честности. — Очень. Поэтому я хочу сейчас взять всё, что смогу. Столько, сколько успею. И дать тебе.       — Что… — Юра смочил языком пересохшие губы. Сейчас бы воды глотнуть, но за ней ещё вставать. И не факт, что он сможет. — Что ты имеешь в виду? Взять… дать… а если я не готов? Если я не знаю, чего хочу? Если хочу дружить с тобой и… и да, не только дружить, но и… блядь, пиздец.       — На блядь и пиздец я очень согласен, — Ибо растянул губы в улыбке, — а на дружить больше всего. Ты нравишься мне. Как человек. Как воин и друг. И как… не только друг. Короче. Юра.       Юра кхекнул. Похлопал его по плечу, покивал, соглашаясь и пряча за чёлкой смущение. Похоже, со словами через рот не только у него были проблемы. Этот, вот, тоже подбирает фразы и ушами краснеет. У Юры самого они скоро отвалятся — уши. И ноги — столько сидеть на шпагате. Но хорошо. Впервые за всё время хорошо. И вместе с тем тоскливо. «Юра».