Ибошь акселем

      Не трясись, говорил Ибо и сжимал крепко руку. Не трясусь, кивал Юра и ударял себя по правой ноге, опять начинавшей отбивать пяткой дробь. Заботливый Эл ободряюще похлопал по спине, Юра сдержался и не послал его, не сбросил руку. Удивился себе, хотел было прислушаться и понять, что это было, но Ибо опять сдавил руку, а нога опять жила своей жизнью. Другие ребята из команды стояли рядом — кто, опёршись о стену, кто — задом о гримёрный стол, рассказывали о своих волнениях и о том, как справлялись с этим, вспоминали забавные случаи, и Юре одновременно хотелось и гаркнуть на них, заявить, что ебал он их заботу, нахуй она не сдалась, потому что жалость — это для слабых, а он не слабый, — но и что-то приторно-противное, мерзко-приятное робко распускалось внутри. Юра смотрел на элов и не видел в их глазах ущербной жалости, только поддержку. И ведь они не обязаны были приходить сюда, могли вообще дома остаться и репетировать перед баттлами, это не их день, не их бой, но пришли. «Спасибо» шевельнулось на кончике языка и тут же прилипло к нёбу упрямым «не хрен». Запутанный моток, морской узел из мыслей, эмоций, желаний. И стыдно хорошо, что они все здесь, и раздражающе плохо, что не только они, но и куча другого народа, и не остаться с Ибо один на один в душной раздевалке-гримёрке, не вплавиться в него, не урвать ещё мгновений. И того, что было ночью, и утром — уже мало.       Юра смотрел на Ибо и видел отражение своего голода в его глазах. Такой же. Жадный. Не надышаться, не насмотреться, не наговориться, не намолчаться, не собрать всё это руками и губами впрок. Не насытиться.       И только стискивать зубы, заковывать сердце в железные обручи, внезапно понимая эпизодического персонажа старой сказки. И только бы выдержали, только бы не разломились, когда финал, когда «и жили они долго и счастливо» для элов.       Цена чужого прозрения. Алтарь из костей твоих и моих. Омытый потом и кровью. Задушенные крики и невыплаканные слёзы вместо вина. И сотни других безымянных. Чтобы не было тонких пальцев в больницах. Но будут же? Не эти, так те, не придут, так сами. Заслужен ли шанс? И сколько их было — шансов? Проёбанных. И снова, и снова, и снова. Зачем это так… больно?       Трусливое «лучше бы закинула меня одного, и я бы сам как-нибудь, а нет — ну и ладно. Дедушку жалко. И Фельцмана. Такие надежды, столько сил, нервов. И Виктора с Кацудоном. Как же они без него, кто нос утирать будет, разбавлять их ванильную мерзкую хуиту?». Отчаянное: «Нет. Хорошо, что не один. Хорошо, что с ним, ни с кем другим. Спасибо. Пусть так. Хоть так». Жадное. Очень жадное. Ненасытное. Болючее. Не хочу отпускать. Надо вернуться. Иначе никак. И похрен на шансы, на элов.       По тёмным коридорам рука об руку, пальцы по линии жизни. Прерывистый свет. Уверенное и горячее на ухо: «Ты порвёшь их». Кивок, поворот, и похуй на всех — на нервный тик люминисцентки, на обалдевшее «а я думал, они — братья», с присвистом «хуятья», с покашливаниями «ладно, пойдёмте, нагонят», с шипением «опоздает же», с раздражением «не опоздает». Огибали, толкались — вряд ли специально, просто много вокруг, а они так некстати, посреди коридора, вжавшись друг в друга, в темноту световых битов.       По тёмным коридорам рука об руку, пальцы по линии жизни. Прерывистый свет. Толпа у туалета. Не сюда. Мимо, рядом. У раковин пусто. Отсветы шалых взглядов. И так посмотреть. Запомнить. Выжечь на сетчатке глаза.       — Погоди, — сказал Юра. Вынул телефон, навёл прыгающий фокус, щёлкнул. Зашёл в галерею. Нет. Только те, что из той жизни. Только те, что он показывал Ибо. Это Ледовый, и это Ледовый. Это Пётя. И снова Пётя. Пирожки. Те самые. Деда. Пётя. Пирожки. Какой-то кот у подъезда. Другой кот у памятника. Видео с котом, ловящим рыбок в айпаде. Ледовый. Всратое селфи.       Юра щёлкнул снова. Зашёл. Ничего. Ибо достал свой телефон. Навёл камеру, щёлкнул тоже. Ничего. Отклонился. Снял только себя. Ничего. Пнул дверь в кабинке. Щёлкнул унитаз с жёлтой полосой. Ничего.       Взлохматил волосы, размахнулся телефоном и почти уже запульнул им в зеркало, но выдохнул, притормозил. Рука повисла с бесполезным грузом. Юра уже вернул свой в карман куртки. Стоял, подпирая спиной холодную кафельную стену. Внутри дрожало, нарастая, бешенство, миксовалось с жутким смехом и надрывным рыком. Юра держался. Держал. Не сейчас. У него будет возможность — там, на льду, перед этими жуткими и теми слепыми. А сейчас…       — Ну и похуй, да? — спросил Юра, шагнув к Ибо.       «Похуй», — ответил согласно тот уже в рот. Толкнул к другой кабинке. Прижал собой. Юра нащупал задвижку, закрыл. Да кто бы ни зашёл — всё ясно-понятно будет по звукам, и по тому, какими они вывалятся после, но то, что происходит сейчас — только их и ничьё больше.       Но всё же. И всё жё. Оттянул ворот футболки, прикусил кожу, втянул вместе с тихим-сладким «блядь», отозвавшимся восторженным внизу живота. Вот так. Хоть так. Застонал, получив ответный укус-поцелуй у основания шеи, на кадыке, у ключиц, в просветах разодранной майки. Откинул довольно голову. Вот так. Полнота образа.       Хлопнула дверь в туалете, простучали по кабинкам. Зашумела вода из кранов. Кто-то смеялся.       Похуй. Мне похуй. Темнота в световых битах под веками. Поцелуи по линии жизни. Жарко и мокро. Изо рта в рот получается микроб. Ты — микроб, и я — микроб.       Хлопнула дверь в туалете. Ввалилась толпа. Гомонили, орали. Стучали кабинками, дёргали смывы. Краны шумели громче, перекрикивали.       Похуй. Мне похуй. Нам похуй. Можно я тебя закажу по алиаэкспресс? Таобао? Оформлю заказ из другой Системы. Так можно? Мне надо. Пожалуйста. Жалок. Как жалок. Не хочу отпускать. Держи меня крепко. Вот так. И я тебя так. Так. Так. Так.       — Я сейчас, — шепнул Юра, толкнулся в горячий, мокрый, упоительно скользкий кулак. Перехватил удобнее свои пальцы, огладил головку, сжал крепче, задвигал шустрее. Ибо вскинул бёдра, прикусил мочку, лизнул широко, влажно по шее, по недавним засосам, и Юра сдержал обещание, а после помог и Ибо.       Хлопнула дверь в туалете. Толпа гомонящих схлынула. Краны затихли. Тренькало под потолком и настороженно гудели трубы.       Вытирались, сталкиваясь руками, неторопливо размазывая по коже. Ты думаешь о том же, о чём и я, ловил Юра его взгляд. Ибо смаргивал, кусал налившиеся кровью губы и целовал его неспешно, мягко — так, будто они и впрямь могли себе это позволить. Так, будто время не поджимало. Не думай, незачем, целовал аккуратно, невесомо, наслаждаясь, разматывая каждый миг на микроскопические составляющие. И Юра позволял, отпускал, хотел взять и запомнить больше, чем мог унести. Приоткрыл глаза, посмотрел и зажмурился так же — не пуская сожаления за ресницы.       Хлопнула дверь в туалете. Зашли двое. Стукнули кабинками. Юра подвигал глазами. Понял, кивнул Ибо. Выйдем, когда эти уйдут. А эти устроились, надолго. Но, значит, можно и сейчас двинуть.       — У меня друг в управлении. Говорит, напали на след, — прозвучало из одной кабинки.       — А кто? Кто? Не сказал? — озаботились из другой.       Юра вцепился в Ибо. Поморщился от того, как его пальцы сдавили запястье.       — Да нет, — разочарованно протянули из первой, — уж я и так и эдак его спрашивал, а он молчит, сучья рожа.       — Нормально ты о друге отзываешься, — хохотнули из второй.       — Ну если он такой и есть. То дружим, выпиваем вместе, на концерты ходим, я ему везде билеты пробиваю. А как мне надо, интересно же, так он сразу стража порядка включает. Тьфу, бумаги совсем мало. Перекинь мне, а?       Переглянулись. Дождались, пока эти пошумят смывами, кранами и уйдут. Выбрались. Помыли руки, всматриваясь друг в друга.       — Забей, — сказал Ибо.       «Мы всё равно не можем ничего изменить», услышал Юра и кивнул. И, может, эти в кабинках вообще не про то, а он уже себе надумал всякое. Мало ли на какой след там кто напал. Может, под дверь кто нагадил где, и этого типа теперь нашли. Или машину кто угнал. Хуй на стене нарисовал.       Ибо отмотал бумажное полотенце, обтёр наскоро излишки влаги, скомкал, выбросил в урну. Постоял. Шагнул ближе, притянул к себе, сдавил так, что чуть рёбра не треснули. Железные обручи.       — Мы прорвёмся, слышишь? — сказал у самого уха, — мы выберемся. И…       — Похуй на всех? — хрипло спросил Юра.       Похуй, поцеловал его ресницы Ибо.       Та же сцена в том же концертном холле, но залитая льдом. Юра опробовал её сразу по прибытии. Собственно, поэтому целый день здесь и торчали. У каждого выступающего было время на знакомство с ареной, на прогон своей программы без никого, не считая сопровождающих из команды. Его сопровождали Ибо и Игрел, хотя вот последний на хрен не сдался. Но Юра сцепил злость на него, рассудив, что не время и не место. Да и вообще, вполне может сойти за мерзкого таракана. Вот и будет ему катать. Ему и Ибо. И для каждого своё.       Игрел после тянулся пожать руку, вымямлить что-то, но Юра так на него зыркнул, что тот потоптался, открыл и закрыл рот, вжал голову в плечи и так, ссутулившись, ушёл. Не было ни его, ни Атрела и здесь, на диванах, где Юра с командой следили за тем, как катают другие. Камеры выхватывали хитиновых жюри лишь по завершению номеров, за что Юра был безмерно благодарен операторам. И не только потому, что соперники были интересны, соперников хотелось посмотреть и оценить. Юра знал — почему, но запретил себе об этом думать.       Телефон в куртке ожил. Так и забыл его переложить в рюкзак. И теперь тот бзикал повалившими уведомлениями. Ибо рядом напрягся. Юра прислушался. У него тоже. Что за пиздец?       На льду фигурист в алых шелках-лоскутах взмывал огнём, высекал искры, закручивался под надрывное скрипичное, а телефон всё бзикал дабстепом. Юра отвлёкся от экранов, вытащил телефон. Чат с сИстричкой. А в нём — все удалённые сообщения.       Похолодел. Выделил все. Удалил. Телефон задумался, померцал и выплюнул всё обратно.       Зашёл в настройки. Нашёл «очистить историю сообщений», запустил приложение по очистке памяти, вымел кэш. Чат с сИстричкой заглитчил, подёрнулся рябью помех и вывалил всё удалённое.       Так, блэт. Юра нажал на иконку с чатом и смахнул её в корзину. Хрум. И нету. И только салют из пиксельных конфети.       Телефон молчал. Ну вот и всё. Вот и хорошо. Что бы это ни было, оно уже удалено. Ни в корзине, ни в кэше нет.       Обернулся на Ибо, улыбнулся нервно, помахав своим телефоном. Тот сидел белым пионом, белее самого белого, сжимал корпус своего телефона, хмурил брови и не торопился обнадёживать. Элы непонимающе переводили взгляд с одного на другого.       — Телефон заглючил, что ли? — спросил Заботливый Эл.       Ибо неопределённо дёрнул плечом. Чего ты, всё хорошо, хотел сказать Юра. И тут телефон бзикнул. И разразился целой серией коротких вибраций. И даже смотреть не надо было, чтобы знать — чат снова там. Вместе со всеми сообщениями.       Ибо придавил ладонью его правое колено. Да что ж такое, опять тряслось. Выудил из сцепленных пальцев телефон, забрал себе. У меня рюкзак есть, шепнул Юра. Я знаю, ответил Ибо и убрал оба телефона в карманы своей куртки. Забей, сказал снова. Соберись, услышал Юра. Кивнул коротко. Прав. Если он будет нервничать, если выкинет такой же номер, что и Тирел тогда, то ни черта у них не выйдет, ни в какую Башню не попадут и отсюда не выберутся, никого не спасут. Так и сгинут. Нельзя. Пустые мысли. Вредные.       Он здесь и сейчас, чтобы катать. Он здесь и сейчас, чтобы взорвать всех к херам. Он здесь и сейчас, потому что нужен элам. Он здесь и сейчас, потому что они верят в него. Верят, что он выгрызет им утраченные позиции в рейтинге. Верят, что он вырвет победу, и они станут ещё на шаг ближе к Башне, к тому, что мыслят спасением себя и своих близких. Он здесь и сейчас. Они здесь и сейчас.       Вышел на каток. Проехался на пробу, унимая мандраж. Одно выступление из сотен, тысяч. Сколько их было и будет ещё. Он всё знает и может. Тараканы. Сидят там, смотрят, жвала раскрыли — блестящие, истекающие. Лапами таблички с оценками сжали, вперёд подались. Что тот, которого они с Ибо на льду у себя. Как же им хочется. Тварям.       Встал в исходную позицию. Красивый? Хмыкнул. Подавитесь, поперёк горла встану. Скользнул лезвием. Заточены. Обвёл взглядом смазанные лица на трибунах. Молчали в ожидании. Колено тоже молчало. Ну и прекрасно. Сейчас всё будет.       Но музыка всё не шла. Звукореж, наверное, накосячил. Замотался, запаздывает. И такое бывает. Раньше не было тут ни разу, но всё ж бывает в первый раз.       Тело ныло в нетерпении. Ну же, где там? Давай уже.       И тут загрохотало за трибунами, за кулисами, сверху и снизу. Грянула сирена. Зазвучало монотонное, усиленное динамиками «Не оказывайте сопротивления. Мы обеспечиваем вашу безопасность». Высыпались операторы с камерами, журналисты с телефонами на стабилизаторах, рассредоточились по известным им позициям.       Нахлынули стройными муравьиными рядами. Полицейские. В касках. Во всём защитном обмундировании. С автоматами наперевес. Оцепили сцену, вывели к бортикам Атрела и Игрела. В наручниках.       За мошенничество с документами повязали? Так быстро? Что за хуйня? Или… Юра приказал себе стоять ровно и делать вид, что он вообще не вдупляет. Собственно, так и есть, подумал нервно. Может, надо было возмутиться, вызвериться: «какого хера вы тут творите? У меня вообще-то выступление». Но суровые автоматчики напрочь вымораживали такое желание. Впервые на льду Юре стало холодно. И ногам, и в прорехах майки. И только сердце оглушительно билось в ушах.       Ему приказали сойти с катка. Проводили дулами. Проследили, как надевает чехлы («на орудия убийства», — мрачно хохотнул про себя Юра) и становится за бортиком. Только бы не думать, что у кого-то из них может дрогнуть палец, соскочить куда не надо и как не надо. Так по-тупому. Не думать, что направлены в сердце, голову, лопатки и ноги. Не думать.       Так не бывает. Это следующий уровень. Надо только сообразить, как перебраться с него.       Ряды расступились, пропуская тараканов. Впереди — самый крупный из них. Навис, протянул щетинистые лапы, щёлкнул жвалами. Юра смог не зажмуриться. Выдержать и взгляд набалдашечных глаз, и химический смрад, сделать максимально честные и непонимающие глаза. Я ни при чём, старательно думал он, я ничего не знаю и знать не могу, это не я, вы ничего не докажете.       Таракан потребовал привести других членов «гнилой» команды. Так и сказал жестяным голосом — гнилой. Пиздец, подумал Юра. И следом — это ещё не пиздец. Толкнулся (или это его толкнули?) Ибо, стукнул плечом, потеснил, задвигая за себя, но Юра заупрямился. Так и стояли плечом к плечу, держась за руки.       Элы переглядывались украдкой, смотрели в пол. Словно заранее согласные со всеми подозрениями, с тем, что они могут быть виновны вообще.       Не привлекать внимания, предостерегала сИстричка. Быть как все. Глаза в пол. Ноги на ширине плеч, плечи — опущены. Готовый плацдарм для плетей. А ведь и эти, которые с тараканами, которые с автоматами — заражаются, болеют, умирают. И их семьи, близкие, друзья. Они — часть этого мира. Должны защищать. Полетевший антивирусник. Сбой в программе. Приказы вируса — первостепенны.       Юра хотел посмотреть на Тирела, но боялся выдать его. Надеялся только, что тот сможет справиться с собой.       Зал молчал. Ну ещё бы, подумал Юра. Роптать тут страшно. Пусть даже и видятся эти благодетелями, а всё же инстинкт самосохранения не совсем отшибло. Вспомнил Зитрела. Не факт.       Таракан прошёлся, едва ли не ощупывая всех глазами — хорошо, что не вытягивались как у улитки. Но казалось, что ещё немного, и да. Остановился возле Юры с Ибо. Посмотрел вниз — на коньки в чехлах. Отошёл подальше. Чтобы лучше видеть?       — Из вас кто это сделал? — проскрежетал механический голос. Забыл подкрутить плавность, певучесть? Или так и надо, чтобы страшнее, чтобы они струхнули и выдали сразу всё — и что сделали, и чего не сделали? Юра напоминал себе смотреть честной и глупой феей.       — Мы о вашей безопасности заботимся, — скрежетал таракан, — на страже мира и стабильности стоим, в культуры развитие вкладываемся. Всё делаем, чтобы вам жизнь достойную обеспечить, болезней от защитить. И благодарность это ваша? Из вас кто с сыном моим это сотворил? — голос зафонил.       Юру передёрнуло. Автоматчики — и те поморщились, кратко, всего на миг, и снова непроницаемые.       — Сами признаетесь, наказание быстрым будет. Не признаетесь… Или же… если из вас кто виновника знает, то сейчас может сказать и пропуск тем самым в Башню получить. Я милость вам окажу и за вас перед правителем Нореном заступлюсь. Подумайте. Из-за чужого преступления вы возможность в Башню потеряли пробиться. Все ваши результаты, очки обнулены. Вас самих запрет на участие в соревнованиях ждёт — на пять лет. Можно бы и навсегда делать, но вы же не виноваты, что преступников не разглядели, страшному позволили свершиться, им моего сына позволили убить! Или же… виноваты? Нам всю команду забирать ли? Подумайте.       Тирел выступил вперёд. Да ты ёбу дал, чувак. Ты не можешь так поступить. А лицо бледное, как в отсветах льда. Нет. Пожалуйста. Ты не можешь. Только не ты. Никто из вас.       Юра лихорадочно облизывал враз пересохшие губы и думал, думал, думал — что делать, что же делать. Хотел посмотреть на Ибо, но боялся выдать его, себя. Башня. Что сказал этот хер? Результаты обнулены. Запрет на участие. Допуск только одному — предателю. Тирел, нет, только не ты, пожалуйста. Так. Соберись. Юра сжал руку Ибо, ощутил ответное пожатие. Вместе. Мы вместе. Думай, Юра, думай. Обнулены. Запрет. И так и эдак путь туда заказан. Команда снята с дистанции. Элам запрет на участие в дальнейших соревнованиях. К другим не прибиться. Да и по-свински бросать.       — Это сделал я, — сказал Тирел.       Удивились все. Таракан отступил и затрясся мелко, долго, отклонив жвала, смыкая и размыкая их, перебирая лапами по брюху.       Смеялся, понял Юра. Пиздецнахуйблядь. У него сына убили, он пришёл тут кровной мести требовать и смеётся. Нервное, что ли? И Тирел… Нет. Зачем? Ты же знаешь, что с тобой будет там, тебя же сожрут там. Зачем? Тирел, нет.       — Человечек, прощения приношу, но тебе пропуска в Башню не видать. Это не ты был, — успокоившись, заявил таракан. — Или, ты что-то рассказать желаешь? Что видел? Что знаешь? Кого?       — Это был я. Ваш сын напал на меня, хотел меня съесть, и я убил его, — сказал Тирел, не отрывая взгляда от таракана. Тот покачнулся.       Трибуны ахнули, загудели. «Да как ты можешь?», крикнул кто-то. «Неблагодарный», «убийца», «тварь», «неблагодарный», «неблагодарный» — росло, перехлёстывая друг друга. Автоматчики стукнули в щиты. Всё стихло. Таракан повернулся к трибунам, поднял лапу. Защёлкали вспышки. Суетились операторы с камерами.       — Ему простите, — певуче просвиристел он, — за команду боится. Юноша смелый. Юноша глупый, — уже Тирелу.       Походил, переваливаясь, вдоль выстроившихся элов, останавливаясь возле каждого. Прошёл мимо Юры с Ибо и вернулся, приблизившись, развернувшись всем сочленённым желтоватым корпусом.       — Ты же фигурист, так?       Юра согласно дёрнул подбородком, не желая в полноценный кивок. Вот оно, подумал. Улыбнулся широко, ядовито. В груди горело холодной решимостью.       — Это сделал я, — сказал и сам поразился тому, как щедро отсыпал льда в голос.       — И я, — заявил громко Ибо. — Мы вместе.       Юра посмотрел на камеры, телефоны, убедился, что все направлены на них. Кто-то и стримит наверняка, если опять всё не блокируют. Хотя вряд ли, не должны, раз такую армию согнали.       — Но быстрого наказания не хотим, — вскинув голову, сказал Юра.       — Потому что так неинтересно, — поддержал Ибо.       — Правитель Норен не видел моего номера. Только моего и не видел. Уверен, что он простит тебе, если так и не увидит?       — И без моего жаль его оставлять, - припечатал Ибо.