Обещай вернуться: мы встретимся вновь

Маттео

Чаще всего в моей жизни жалости не было места. Мне не приходилось глубоко горевать из-за сделанного или несделанного. Но сейчас я мог сожалеть лишь об одном: тогда я не сказал ей «люблю» и позволил уйти.

      Каждый день до безобразия похож на предыдущий. Я давно перестал различать даты или дни недели, полностью погрузившись в процесс реабилитации Луны.       И это явилось единственным способом убежать от ужасающей реальности, вспарывающий брюхо правды, обжигающей язык горечи и язвительного голоса подсознания, мерзко облизывающего меня с головы до пят. Если бы Луна не пробила чернеющую пелену собственным светом — я окончательно утонул в несоизмеримых последствиях, позволяя трясине отчаянья поглотить меня полностью.       Стимул продолжать жить — Луна. Только Луна. Стоит ей взглянуть на меня со всей искренней благодарностью, о какой только можно мечтать, или улыбнуться, так, по-свойски, совсем легко, еле-еле заметно, но отдавая все силы, — я плавлюсь, словно мороженное в самый жаркий день.       Я понимаю, что проживаю эту жизнь не зря.       И мне больше ничего не нужно.       Один взгляд. Одна улыбка. И я уплываю в забвение.       Когда минула неделя после пробуждения Луны, в больницу наведался следователь и расспросил о похищении. Моё сердце требовало правды. Жаждало быть рядом с сердцем Луны в такой ответственный момент. Я испытывал потребность в том, чтобы сжимать её пальцы в своих, в поддерживающем жесте. Но следователь потребовал беседу «с глазу на глаз».       Позже нам всё же раскрыли все карты: похитителем выступила Шерон и мужчина, чьё имя неизвестно.       Но это меня мало волновало. Главное, что Луна Валенте жива и почти здорова, а состояние улучшается с каждым днём.       После месяца, проведённого в реабилитационном центре, Луна впервые встала на ноги. Получилось у неё весьма скверно. Но девушку это вовсе не смущало. Луна бродила от стены до стены, пока я осуществлял страховку и поддержку. Влажные прядки, завитые колечками от выступившей испарины, она смахивала с лица, будто бы не замечая ни пота, ни боли, ни зверской усталости.       Ей, кажется, совершенно наплевать на все сложившиеся обстоятельства. Единственное, что видела Луна, — белая стена, которую она стремительно, для её положения, достигала.

***

      Раскрываю зонт над головой, всматриваясь в проносящиеся мимо машины. Темно, грохочет гром, но улицы Буэнос-Айреса переполнены, хотя едва минуло восемь. Одной рукой поправляю воротник кожаной куртки и втягиваю шею в плечи, ёжась от стойкого мороза.       Совсем недавно меня заполнило желание встретиться с отцом. Мы не виделись и даже по телефону не разговаривали на протяжении нескольких месяцев.       Дороги скользкие от воды. Отблески играют на тёмно-сером асфальте. Не могу поверить в то, что почти каждый из дней последней недели оборачивался ливневым дождём и громом, провоцировавшим мурашки под кожей.       Луна каждый раз тряслась, стоило лишь молнии сверкнуть. Она вздрагивала, а я хихикал данному обстоятельству и прижимал возлюбленную к своей груди так сильно, что мог ощущать ритм отплясывающего чечётку сердца Валенте. Оно, по обыкновению, билось в своём собственном рваном ритме. Девушка прижимала дрожащие пальцы к грудной клетке и тяжело вдыхала в попытках успокоения.       Но сегодня с Луной остался Мануэль. Они не виделись около трёх недель. Мёрн улетал в Италию, чтобы навестить родных, а Валенте, кажется, даже и не заметила его отсутствия. Конечно, ведь всё её время, всё пространство вокруг неё занимал я. И мне было в каком-то смысле стыдно за то, что я ущемляю других Валенте.       Но мне необходимо быть рядом с Луной!       По-другому я просто не могу.       Без труда поймав такси, я откинулся на заднем сидении и попытался выкинуть все лишние мысли из головы и сердца. Я боялся того, что отец не примет меня. Что не пустит дальше порога. Даже разговаривать не захочет.       Машинально покрутив кожаный браслет на левом запястье, шумно выдохнув, поглядываю на виды за окном. Ничего нового я там не видел. Неизменные мрачные высотки и приевшиеся пейзажи. Да ещё и подобная погода явно не украшала столицу.

***

      Двери лифта передо мной неумолимо раскрылись. Представший коридор казался бесконечным, а путь до дверей офиса отца — мучительно длинным. С каждым шагом нарастающее ощущение невозврата захватывало меня всё больше и больше.       Я занёс кулак над головой, но помедлил, предаваясь форменному страху перед ожидающей меня неизвестностью. Казалось, как только я надавлю на дверную ручку — страшная сущность ухватиться за меня и уволочет в забвение! Но я тряхнул головой, отбрасывая пустые фантазии куда подальше, и, собрав остатки воли в кулак, всё же постучал, заведомо зажмуриваясь (я ожидал услышать леденящий тон отца). Но ответа так и не последовало.       — Папа?       Тогда, переборов всякий страх, пальцы сжали металлическую ручку, и я, выдохнув раза три, надавил на неё, неуверенно заглядывая в кабинет. В ту же секунду мне будто нож в живот воткнули и безжалостно вспороли брюхо! Глаза отца, обращённые на меня, на секунду блеснули неподдельной скорбью. Большая шишка, вспухшая у него на лбу повыше левого глаза, рдела. Моё сердце остановилось, а я вовсе забыл об оголтелом неврозе, спешно преодолевая порог, и закрывая за собой дверь.       — Папа!.. Ч-что произошло? Что с твоим лицом? Откуда эта шишка?       Недавно остановившееся сердце пустилось галопом. Преодолев расстояние в считанные секунды, я упал на кресло напротив него. Папа по-прежнему пытливо молчал, глядя на меня. Но сейчас его взгляд не казался настолько суровым и леденящим.       — Папа?.. — вновь спросил я.       — Зачем ты пришёл? — Это был едва слышный шепот, но шепот вполне повелительный. — Что-то произошло?       — Я пришёл, чтобы навестить тебя, а тут… такое! Ты собираешься рассказать мне хоть что-то?       Я впервые видел отца таким потерянным. Ещё никогда папа не позволял узреть себя в таком свете. И я чувствовал себя слишком странно, становясь свидетелем подобного, совершенно не знакомого мне, амплуа. Ещё никогда папа не смотрел на меня столь осторожно, с нескрываемой опаской.       — Думаю, — начал он. — Пришёл момент правды. Ты имеешь право знать то, что я так трепетно хранил всё это время. Возможно то, о чём я тебе поведаю, совершенно опровергает мораль. В твоём понимании.       Его голос толчком сердца отозвался в моей груди.       — Маттео, правда в том, что… сегодня я встречался с твоим отцом. — Мужчина нахмурился, снова предаваясь сердитому отчаянию. — С твоим биологическим отцом.       — Что?       …И в моей голове вмиг стало пусто. Как ревущий поток сносит ветхую дамбу, так и это известие разрешило мои внутренние стены. Он не мой отец? А я не его сын? Колени вмиг задрожали, а сердце преисполнила бессильной злобой из-за неожиданности и определённой неизвестности.       Мышцы живота напряглись. Я крепко зажмурился, и столь же резко разлепил веки, надавливая ладонями на глазные яблоки.       Я взглянул на отца с немым вопросом в глазах и надеждой получить ответы. Мужчина замешкался, но решил не пытать меня душащим молчанием, вытягивая из ящика загадочный документ, который оказался свидетельством об усыновлении.       — «Маттео Касерес усыновлён Алехандро Бальсано с присвоением фамилии Бальсано»… И ч… что это значит?       Он молчал, не осмеливаясь посмотреть на меня. Но после нескольких минут моих молчаливых упреков, мужчина прочистил горло, покашляв, и жадно втянул воздух глубоко в лёгкие через ноздри, приготовляясь говорить долго и пылко:       — Мне стоило давно рассказать тебе об этом обстоятельстве, но я всё не решался. Боялся, что ты не поймёшь, что осудишь меня. Упрекнёшь в безответственности или, вовсе: не пожелаешь общаться. Но нет больше смысла скрывать, ведь твой биологический отец… как вы говорите? «Начистил мне морду»? — Он усмехнулся, но тут же принял то же стойкое выражение лица, что главенствовало до этого. — Твоя мама… Мария Касерес была одной из тех невероятных особ, с которыми я бы часами мог водить задушевные беседы, не ощущая ни усталости, ни скучающего настроения. Все дамы до неё были весьма ушлыми и до безобразия пустыми. Сам не понимаю: почему жизни сводила меня с такими женщинами… Но Мария была той необыкновенной. И я никогда не испытывал любви к ней. Она была моей близкой приятельницей. Фактически сестрой… Когда она забеременела тобой… Патрик бросил её. А она не впала в отчаянье. Мария была рада ребёнку. Она светилась от счастья лишь от одной мысли о том, что скоро станет мамой… Но… Судьба распорядилась иначе. — Я видел, как папа судорожно сглатывает, как еле сдерживает подступающие слёзы. Подметил дрожащие губы и то, как он заикался. От этого я сам невольно понял, что вот-вот отдамся рыданиям. В значимости той женщине не стоило и сомневаться. — Она умерла, Маттео! Умерла во время родов! Напоследок пожелав, чтобы тебе назвали Маттео. Она всегда знала, что назовёт сына так. А я не мог позволить сдать тебя в дом малютки. И усыновил тебя, Маттео. И я вкладывал всё в тебя! Я хотел только лучшего, но, кажется, в один момент перестал различать абсолютный тоталитаризм и обыкновенную заботу. Ты вырос, а я не поддержал тебя, когда ты изъявил желание связать жизнь с музыкой. При любой возможности попрекал. И мне правда жаль! Мне очень жаль, Маттео! Я очень сильно люблю тебя. Как сына. Как своего родного сына. Я всегда считал тебя своим родным сыном! И я пойму, если ты не пожелаешь более общаться со мной, ведь я мало того, что не считался с твоим мнением, а ещё скрывал правду…       Теперь по его шершавой щеке покатилась слеза.       Я хотел было разозлиться, накричать, уйти, демонстративно хлопнув дверью, но глубоко выдохнул и вдохнул.       Не стоит.       Он этого не заслуживает.       Папа не заслуживает моей ненависти.       В другой раз я бы осердился, но сейчас не то время, когда стоило бы предаваться этим обидам. Я взял его руку в свою. Я помнил её мускулистой и мозолистой. И она была именно такой, какой в своей памяти я её запечатлел, от чего я легко улыбнулся. Это всё навеяло детские воспоминания. Куда подевался пронзающий взор его глаз? Я постарался согнать со своего лица выражение ужаса.       — Ты прав, папа, — сообщил я с деланной весёлостью. Мужчина поднял на меня помутневшие глаза. — Ты любишь меня. И я люблю тебя. Я знаю, что ты таким образом выражал свою любовь всё это время. Пусть в последние года я думал, что ничего для тебя не значу. Считал себя пустым местом. Да, я пока не до конца осознал всё, что ты мне сказал. Да, мне дурно; в какой-то степени — до безобразия обидно, но ты вырастил меня. Вырастил несмотря на то, что не обязан был. Ты попытался дать мне ту заботу, ту ласку и любовь, в которых я нуждался… И…       — У меня не получилось, знаю. — Перебивает меня папа, роняя голову на грудь.       — Нет. Совсем наоборот, папа. Я чувствовал это. Фибры моей души всегда откликались на твою любовь. И пусть ты не мой биологический отец… Я буду считать тебя таковым! Наши души неразрывно сплетены. Мы связаны на ментальном уровне. И несмотря на все наши разногласия… я хочу звать этого мужчину перед собой — папой! И буду делать это с гордостью!       Папа мне ничего не сказал. Он лишь крепко обнял меня. А я точно понял, что больше не стоит сомневаться в его любви ко мне.       — Мне действительно больно от того, что ты никогда не говорил мне об этом. Мне непонятна твоя ложь, касательно моей матери. Дескать, она бросила нас, когда я был малюткой. Я всё ещё помню все светские мероприятия, на которых я только и успел зевать от скуки. И я, наверное, с трудом забуду «Оксфорд», твои суровые лекции о том, что «Музыка — дохлый номер! Ты никогда ничего не добьёшься!» и то, как я пытался доказать тебе, что чего-то стою.       — И это будет правильным.       — Ты снова меня не дослушал, — я хихикнул.       — Прости.       — Но ты любишь меня, и мы всё прояснили. И это ли не самое главное?       — Думаю, да, Маттео. И с этого момента всё измениться! Я обещаю тебе!       — Всё уже изменилось, папа. Всё уже изменилось…