Ложные надежды

      — Когда мы будем запускать программу? — спрашиваю у Глеба ещё до того, как он успевает опуститься на бархатный стул напротив, и сразу же отмечаю недовольную мину, появившуюся на его лице.       Да-да, я помню, что о делах лучше не разговаривать в общественных местах, но в кафе сегодня на удивление немноголюдно, а страстно сосущаяся парочка студентов в углу не похожа на подосланных шпионов. По крайней мере со стороны все попытки мальчишки залезть своей подружке в трусики незаметно для окружающих не выглядят наигранными.       — Ответ на этот вопрос знает только Кирилл, — он смотрит на меня испытующе и наверняка замечает разочарование от прозвучавших только что слов. Потому что мы оба знаем, что спрашивать у Зайцева я не буду, несмотря на то, что оба уверены — мне бы он ответил.       Вот что самое паршивое в этой ситуации — вновь возникающее ощущение того, что я действительно значу для него что-то особенное. Когда-то давно подобное заблуждение уже закончилось для меня очень болезненно.       — Вика почти в ультимативной форме требует познакомить её с Ромой, — неохотно озвучиваю свою проблему, ни на мгновение не сомневаясь, что именно Измайлов сможет в полной мере понять всю суть. Вика любопытна, настойчива и очень проницательна, а у меня заканчиваются разумные объяснения, почему я прячу от неё парня, с которым практически живу вот уже два с половиной месяца.       Два с половиной месяца открытого присутствия Кирилла в моей жизни. Каких-то чёртовых два месяца и три личных встречи стёрли границу, усердно возводимую мной долгих десять лет.       — Так познакомь их. Думаешь, Ромка не справится?       — А ты думаешь, я справлюсь? — пытаюсь поймать его взгляд, чтобы понять, издевается ли он или правда не видит во всём этом проблемы. Увы, ореховые глаза Глеба только насмешливо блестят в приглушённом свете кофейни, а на расслабленном лице вовсю красуется умиротворённо-беззаботное выражение. — Одно дело просто врать Вике о том, какой Рома замечательный, и совсем другое — разыгрывать перед ней счастливые отношения двух влюблённых.       — С тем парнем из вашего ВУЗа ты тоже от счастья не светилась, так что она ничего не заметит, — в его голосе проскальзывает ехидная нотка, которая отчего-то сильно меня коробит. Я ведь уже давно поняла, что находилась под контролем у Зайцева с первого дня приезда в Москву, но степень осведомлённости Глеба обо всех аспектах моей жизни всё равно удивляет.       — Ты лично следил за мной?       — Приглядывал, — хмыкает Глеб, — для слежки у нас есть отдельные люди, но привлекать их было бы очень опасно, ведь рано или поздно у них могли возникнуть вопросы, кто ты такая. А мы сделали всё возможное, чтобы никто в этом городе не мог связать тебя с сестрой.       — Я думала, ты у Войцеховских большой начальник.       — Я работаю только на Кирилла. Занимаюсь самыми важными проектами, о которых никто не должен знать, вроде того, в котором мы участвуем сейчас.       — И при этом больше трёх лет подрабатывал моей нянькой? — мне хочется нагло ухмыльнутся, но естественное любопытство одерживает верх, и на Глеба я смотрю пристально и выжидающе, не собираюсь давать ему ни единой возможности увести этот разговор в другом направлении.       — Самые спокойные три с половиной года в моей карьере. Никаких тебе попыток покушения, разборок и прочего дерьма, участвуя в котором никогда не знаешь, доживёшь ли до конца дня. Спасибо той Викиной подружке, что мне пришлось выйти из тени — ещё и развлёкся с вами от души, — он улыбается широко, поддразнивает, вопросительно приподнимает бровь, заметив мой хмурый и сосредоточенный взгляд.       — Я не верю тебе, — уверенно выдаю я и игнорирую недовольное фыркание Измайлова, как всегда держащегося с королевским спокойствием. Его вряд ли получится прошибить чем-либо и заставить признаться, но я буду пытаться до последнего. — Зачем нужно было следить за каждым моим движением столько лет подряд? Почему именно ты?       — Меня попросил Кирилл, ты ведь и сама об этом знаешь, — равнодушно пожимает плечами, жестом подзывает к нам официантку, трижды нервно поправляющую причёску, прежде чем подойти ближе и принять у него заказ. Я молча наблюдаю, как он невзначай улыбается молоденькой девушке и просит принести десерт на её вкус, а она растекается сладким ручейком, косится на безымянный палец на его правой руке и следом на угрюмую меня, оценивая свои шансы.       Да, браво, Глеб! Я и так догадывалась, что он ни разу по-настоящему не пытался понравиться ни мне, ни Вике. И нет смысла бить себя кулаком в грудь и утверждать, что мне хватило бы стойкости не закончить одну из наших встреч в постели, если бы он сам хоть единожды приложил к этому усилия.       Интересно, а спать со мной ему начальник открыто запретил, или это само собой подразумевалось?       — Хотя были у меня и личные причины заниматься этим, — тихо добавляет он, потирает подбородок и смотрит на меня с издёвкой, будто смог прочитать мои мысли и теперь изощрённо мстит за них. Официантка ставит перед ним чашку эспрессо и внаглую стреляет глазками напоследок, на краю белоснежной салфетки виднеется наспех накарябанный авторучкой номер телефона, на который Глеб смотрит с безразличием, словно не сам только что распускал свой павлиний хвост.       — Какие, Глеб? — в последнее мгновение понимаю, что я уже сижу на самом краю дивана, грудью навалившись на стол, но пытаюсь придвинуться ещё ближе к нему, наседаю и отчаянно желаю добиться хоть какой-то правды.       Он раздумывает. Вижу, как мысленно взвешивает все за и против, еле заметно поджимает губы и хмурится, без сожалений комкает салфетку и отодвигает в сторону с какой-то странной брезгливостью.       Остановившаяся возле нашего столика тень кажется смутно знакомой. Я бросаю мимолётный взгляд на высокую девушку и уже почти отворачиваюсь, прежде чем снова изумлённо уставиться на неё.       — Мир перевернулся? — Глеб отмирает первым и улыбается смущённой Вике, успевшей опуститься на соседний со мной стул.       Она судорожно проводит ладонью по своим волосам, ещё в обед, когда она уезжала по очередному поручению от директора, привлекавшими внимание своим ярко-алым цветом. Я настолько привыкла к именно такой дерзкой Никеевой, что невольно теряюсь и вовсе не знаю, что сказать, глядя на спускающиеся к пояснице блестящие шоколадные локоны.       — Да, я знаю как это неожиданно, сама ещё в лёгком шоке, — отмахивается от нас Вика, натягивает дежурную улыбку и поспешно утыкается носом в меню. Вздрагивает от резкого шума, доносящегося из недр кафе, испуганно зажимается, ёжится от наших испытующих взглядов и выглядит удивительно беззащитной, словно вместе с цветом с неё слетела вся прежняя непробиваемая броня, обнажив хрупкое и уязвимое тело.       Глеб упражняется в остроумии, и после третьей его шутки становится понятно, что цель этого импровизированного марафона юмора — разрядить обстановку, отчего-то сгущающуюся грозовыми тучами в тот же момент, как мы замолкаем. Разговор не клеится, фразы обрываются на середине, суть ускользает юркой ящерицей, вильнувшей зелёным хвостом перед своим побегом.       Я и сама отвечаю невпопад, мысленно возвращаясь к прерванному недавно разговору. И сверлю, сверлю пронзительным взглядом самодовольное лицо Измайлова, предпочитающего моё внимание будто не замечать, и правильно. Потому что постоянно вскипающая внутри меня злость, такая непривычная, нездоровая и неконтролируемая, на самом деле предназначена совсем другому человеку.       Внезапный звонок заставляет его напрячься и выбежать на улицу, а мы с Викой молча наблюдаем сквозь огромное окно, как он нервно расхаживает взад-вперёд, выкуривает две сигареты подряд и раздражённо ковыряет ботинком рыхлый снег, продолжая выслушивать что-то по телефону. И в сердце противно так ёкает от волнения, но я убеждаю себя, что это нормально — переживать, если на работе вдруг проблемы.       А весь этот сраный проект, придуманный Зайцевым, для меня просто работа.       — Извините, но мне нужно срочно уехать, — разводит руками Измайлов, вернувшийся с мороза в наигранно-отличном расположении духа. Наши взгляды встречаются всего на миг, но ему оказывается достаточно и этого: один уголок губ дёргается вверх, оценив степень переживаний, высветившихся на моём лице огромным табло с неоновыми буквами.       Ненавижу себя особенно остро, потому что ещё несколько минут не могу успокоиться и перестать думать о том, что не должно меня касаться. Сегодня у меня выходной, но если бы возник форс-мажор, то Рома бы уже сообщил, а на любые возможные личные проблемы Кирилла мне вообще плевать.       На попытки покушения, разборки и всё остальное дерьмо, про которое невзначай упомянул Глеб. Осталось только найти нормальное объяснение тому, почему тогда мой пульс отбивает полторы сотни ударов в минуту.       — Маш, как там у тебя с Ромой?       — Всё нормально. Терпимо. Он милый.       Делаю несколько глубоких вдохов и наконец прихожу в себя, поздно соображая, какую умопомрачительно хреновую формулировку дала своим бутафорским отношениям. Никеева тоже это понимает и хмыкает, очень усердно изображая размешивание ложкой сахара, который она никогда не добавляет в чай.       — Слушай, вы с Глебом сегодня очень странные. Ты хоть сама замечала, что с тех самых пор, как ты с Ромой начала встречаться, ваше общение почти свелось к нулю? И у него каждый раз находится какой-нибудь предлог, чтобы поскорее сбежать. Скажешь, что это никак не связано с тобой?       Мне хочется зажмуриться и выбежать на улицу, чтобы позволить морозному воздуху нагло потрепать меня за щёки, как дальнему назойливому родственнику. Конечно, все эти странности связаны со мной: теперь мы с Глебом видимся по три-четыре раза в неделю и возможностей поговорить у нас стало больше, чем нейтральных тем для разговора. И пусть со мной и Ромкой он всегда держится наравне, шутит и ведёт себя совсем не как начальник, у меня всё равно больше не получается общаться с ним так, словно мы хорошие приятели. Отныне для меня он — часть работы, а заодно и троянский конь, исподтишка засланный Кириллом.       — Ему не понравилось высказанное мной мнение касаемо его личной жизни. Ты же знаешь, как со мной это бывает: ляпнула правду, не подумав, и обидела его, — сочиняю ложь, отхлёбывая остатки кофе с осевшим на самое дно сиропом. Скулы сводит то ли от приторной сладости, то ли от попытки изобразить улыбку. — Вик, что у тебя случилось?       — Решила, что пора повзрослеть, — мнётся она и снова теребит пальцами шоколадные пряди, — мой бунт против условностей этого мира и предрассудков окончен. Суровая реальность всё же победила.       — А у этой суровой реальности есть имя? — спрашиваю наугад, вспоминая свой побег в Москву и коротко остриженные на эмоциях волосы. Уж если даже такому чёрствому сухарю, как я, оказались не чужды банальные импульсивные выходки, то что говорить о Вике, которая в моих глазах до сих пор выглядела как девочка-гимназистка с двумя милыми косами, охотно позирующая для фотографии на торжественной школьной линейке и ещё не догадывающаяся о том, что спустя пару месяцев она потеряет любимого дедушку, по наивности так и не оформленную им в собственность родную квартиру и свой прежний интеллигентно-образцовый образ жизни.       Она прикусывает нижнюю губу, отводит взгляд в сторону и раздумывает. А потом шумно выдыхает и скороговоркой выпаливает:       — Илья Сергеевич.       Оторопь проходит очень быстро, но вопросы до сих пор хаотично движутся в моих мыслях, не желая выстраиваться в логично связанную последовательность.       — Лирицкий? — переспрашиваю, не скрывая своего удивления в духе дешёвых бульварных романов, а на самом деле как могу тяну время, чтобы успеть прийти в себя и сосредоточиться.       Она кивает в ответ.       Вечер преподносит мне сюрприз за сюрпризом, как щедрый покровитель, мечтающий уже затащить меня в постель. Только вот подарки выходят сомнительные и отнюдь не приятные.       Я надеюсь, что Вика сама захочет поделиться со мной подробностями, поэтому не спешу с расспросами. Но молчание так затягивается, что я впервые замечаю, что в кафе всё это время играла непринуждённая музыка, под умело слепленной акустически обработанной мелодией припрятавшая пресную попсовую банальщину.       — Сама не знаю, как так вышло, — тихо подаёт голос Никеева, упрямо не отрывая взгляда от поверхности стола. — Честное слово, Маш, ты же помнишь как я всегда высмеивала и презирала рабочие романы? Особенно такие, как у нас: молодой пижон-начальник и новенькая рядовая сотрудница на испытательном сроке. А однажды я забыла свой телефон в офисе и пришлось за ним возвращаться — это был вечер пятницы. Мы встретились у лифта, обменялись парой фраз и он предложил подбросить меня до метро, но довёз в итоге до самого дома. И я уверена, так бы всё и закончилось, если бы не этот проклятый новогодний корпоратив.       — Так эти слухи про то, что он с кем-то…       — Да, Маш. Мы перебрали и заболтались, он повёл меня к себе в кабинет, чтобы доказать, что всё — гнусные сплетни, и там просто физически невозможно с кем-либо потрахаться, и тогда мне это показалось дико забавным. И переспать с ним прямо в приёмной тоже выглядело очень заманчиво, пока Илья не вспомнил, что там стоят камеры. Как же это всё стыдно, — она прикрывает ладонями лицо, встряхивает головой с копной густых длинных волос и до меня добирается запах табачного дыма, такой концентрированный и едкий, что на мгновение я словно переношусь на светлую кухню снятой для Ромки сталинки. И со страхом, ужасом, удивлением понимаю, что именно там мне хочется очутиться, когда прежде крепкая земля под ногами вдруг превращается в зыбучий песок.       — Никто об этом не знает. Если бы вас заметили, или запись увидел кто-то из охраны, слухи давно бы уже пошли. В нашем отделе так уж точно, — успокаивать я отродясь не умела, поэтому просто перечисляю сухие факты, которые могут хоть как-то обернуть всю эту ситуацию в плюс. И вспоминаю, думаю, злюсь на себя, потому что я ничего не заметила.       Не сопоставила факты, не стала анализировать странности в поведении или просчитывать возможности. Такое чувство, что пока я училась запускать написанную Добронравовым программу, напрочь забыла, как пользоваться своей собственной, давно уже функционирующей в голове. Поддалась эмоциям. Стала слишком слабой, чтобы нормально выживать в мире, где каждая неурядица прилипает пиявкой и стремится высосать кровь до последней капли.       — Он всё крутится где-то рядом в офисе, а я с ума схожу от мысли, что кто-нибудь узнает или догадается. Я ведь работать хочу. Хорошим специалистом стать, строить нормальную карьеру, а не числиться очередной любовницей шефа. И что мне теперь делать? Я не могу уволиться: кто меня потом возьмёт на нормальное место, если на первом я и полгода не продержалась. И продолжать спокойно работать у нас в компании, а все выходные проводить у него — это невыносимо же. А отказаться от него я не могу, хотя каждый понедельник обещаю себе, что с меня хватит. Но не могу! Он такой… я лет с пятнадцати ни в кого так искренне, отчаянно не влюблялась.       — Потерпи ещё несколько месяцев. Получишь минимальный стаж для трудовой и уйдёшь в любую другую компанию, — Вика судорожно кивает в ответ на мои слова, но по её щекам уже вовсю бегут слёзы, остановить которые мне точно не под силу. Единственное, что могу сейчас сделать — взять её за руку, крепко сжать в своей ладони и не отпускать, пока она сама не успокоится и не начнёт весело тараторить о разных глупостях, доказывая, что отныне всё отлично.       На душе невыносимо тошно и я намеренно не говорю о том, что всё будет хорошо. Потому что с максимально приближенной к ста процентам вероятностью понимаю: всё закончится очень плохо.       Хотя бы потому, что они люди разного социального уровня, а сказка про принца и золушку в столичной реальности не имеет счастливого конца, сурово обрывается после нескольких месяцев страстного секса и оставляет после себя горькие слёзы одной стороне и в лучшем случае приятные воспоминания — другой.       Хотя бы потому, что рабочие романы редко выходят за рамки работы, а на смену одной сексапильной молоденькой работнице с восхищённым взглядом обязательно придёт другая, с грудью на размер больше или восхитительным умением орудовать своим ртом.       Хотя бы потому, что по какому-то охуенно ироничному совпадению именно я помогаю достать компромат, который будет стоить её возлюбленному жизни.

***

      Я ненавижу сюрпризы. Потому что всё, что не укладывается в алгоритмы, не вписывается в формулы и не отвечает теории вероятности моментально вышибает меня из равновесия, и стремительно, неумолимо раскачивает из стороны в сторону, заставляя почувствовать себя той дешёвой китайской собачкой, которые в моём детстве все ставили к себе в машины.       У меня есть полезно-дурная привычка просчитывать всё наперёд и очень опрометчиво верить своим расчётам, порой забывая, что люди — не цифры, и не подчиняются строгим правилам.       Именно так, по сложившейся уже традиции, я ожидаю в следующий раз увидеть Кирилла через месяц.       Но месяца не проходит. Не проходит даже недели с нашей последней встречи, когда я возвращаюсь после работы в особенно дерьмовом настроении и натыкаюсь взглядом на две пары мужских туфлей, пристроившихся в коридоре рядом с потрёпанными кедами Ромы.       В ушах до сих пор пульсирует скрипучее: «Машенька, как же вам повезло! Какой заботливый у вас мужчина!», с придыханием произнесённое Ларисой Ивановной, нашим куратором в финансовом отделе, при виде привычно ожидавшего меня на улице такси. И именно тогда меня начало трясти, а горло перехватило болезненным спазмом, потому что я-то знаю правду, кто на самом деле заказывает и оплачивает всё это.       Не мой мужчина. И если это везение, то как у утопленника.       С кухни доносятся оживлённые голоса и взрывающимся праздничными фейерверками мужской смех, что ставит меня в тупик. Во время рабочих встреч я непременно сижу с непроницаемо-серьёзным лицом, Рома предельно сосредоточен и явно боится хоть на мгновение показать себя не как отличный профессионал, и только Глеб может позволить себе вольготно раскинуться своим почти двухметровым ростом на половину свободного пространства и пытаться вести с нами беседы о жизни. А уж Кирилл и вовсе походит на Медузу Горгону: под его безэмоционально-ледяным взглядом все моментально каменеют.       — Все уже слышали, как ты пришла, Ма-шень-ка, — доносится из-за двери громкий голос Зайцева, от которого меня пробивает высоковольтным разрядом тока. Я не уверена, что вообще когда-либо раньше слышала его настолько весёлым, поэтому совсем нелепо останавливаюсь в нескольких шагах от кухни и врастаю ногами в пол.       Он пьян?       Мне есть до этого дело?       Вперёд я прохожу медленно и неуверенно, как та самая дурочка из сказки, которая согласилась терпеть невыносимую боль от каждого шага и лишиться собственного голоса ради призрачной любви. Только мои страдания обусловлены исключительно желанием найти и расквитаться с виновным в смерти сестры, а все остальные сантименты здесь ни при чём. Никакого нелогичного чувства вины, никакого желания разобраться в прошлом, никаких ложных надежд, так и не вытравленных до конца за столько лет.       — Если хочешь подслушивать, не стоит так громко хлопать входной дверью, — с самодовольной ухмылкой замечает Кирилл, взглядом указывая мне на свободное место, оставшееся за столом.       То самое место, на котором я сижу всегда. Прямо напротив него, а мне категорически не хочется на него смотреть.       И именно поэтому, наверное, я замираю в дверном проёме, скрещиваю руки на груди и не отвожу от него взгляда, которым мысленно хотела бы донести всё, что испытываю к нему. И это даже не ненависть, а злость, презрение и жалость к тому, что он отчаянно пытался из себя представлять, прикрываясь новой фамилией и деньгами папочки.       — С чего вдруг такое веселье, Зайцев?       — А почему бы и нет, Соколова? — он удивлённо приподнимает одну бровь и картинно разводит руками, а я успеваю заметить краем глаза, как недовольно хмурится и качает головой Глеб. За одну минуту мы умудрились ляпнуть слишком много лишнего при Роме, знавшего меня исключительно как Соболеву, а Кирилла — Войцеховского.       — Последний раз твоё неадекватное веселье закончилось для меня незапланированной остановкой на МКАД, — я всё же опускаюсь на свой стул, выждав достаточное время с момента его отвратительно-властного приглашающего жеста, хотя дурой себя всё равно ощущаю. Как будто все странные причины, руководящие моими поступками, вместе с моими звонками, смс и историей браузера транслируются прямиком к нему в ноутбук.       Стыдно вести себя ещё глупее, чем в свои тринадцать.       — Я бы рад обсудить самую незабываемую ночь в твоей жизни, но у нас есть работа, — он искренне забавляется и ждёт от меня хоть какой-то реакции, а получает лишь равнодушный пустой взгляд и мизерную преграду между нами в виде специально приоткрытого мной ноутбука. — Сейчас будем запускать программу у меня в офисе. Флешку я оставил, систему безопасности продублировал на свой телефон, так что любой сигнал тревоги из компании моментально поступит лично мне. Если всё пройдёт как следует, к утру получим первые данные.       — Почему к утру? — встреваю я, сразу улавливая расхождение с той информацией, которую рассказывал мне Рома при первом знакомстве с программой.       — Потому что у нас возникли проблемы и поменялись планы, — пожимает плечами Кирилл и тут же обращается к крайне взволнованному Ромке, взбудораженному и раскрасневшемуся. — Объяснишь, что к чему?       — Да, я это… В общем, как узнал Глеб, в компаниях недавно была установлена система защиты, которая реагирует на попытки быстро и резко передать большой объём информации что внутрь системы, что из неё. Это достаточно частая и простая схема защититься от хакерских атак, но нам она сильно помешала, поэтому программу пришлось подкорректировать так, что данные будут переданы не все разом, как предполагалось изначально, а вытекать небольшими порциями.       Следующие минут десять я старательно выпадаю из общего разговора, сталкиваясь со слишком большим количеством терминов и только в общих чертах понимаю, о чём именно они так увлечённо спорят. Мои задача, цель, работа — цифры, которые совсем скоро появятся передо мной и, возможно, смогут приблизить к ответу на главный вопрос последних нескольких лет.       Что случилось с Ксюшей?       Запуск программы происходит как-то внезапно не только для меня, но и для Ромы с Глебом. Кирилл просто замолкает на пару мгновений, предоставляя им возможность закончить обсуждение того, в какое время лучше начинать, а потом коротко сообщает «готово» и спокойно выдерживает на себе их возмущённо-испуганные взгляды.       Первые секунды наполнены волнением и предчувствием чего-то ужасного, и все оторопело смотрят на ноутбук Зайцева, словно тот может взорваться как недостаточно испробованный перед первым запуском космический корабль. И только Кирилл улыбается торжествующе, а в глазах его разгорается лютый пожар, беспощадно охватывающий хвойную зелень и обращающий её в чёрные угли. Это огонь победы над своими страхами и опасной решимости идти до конца в этой войне.       И я бесстыдно пялюсь на него и понимаю, что ему важна не столько успешность задуманного плана, сколько само ощущение того, что у него хватило наглости вообще всё это начать. Спланировать. Продумать. Претворить в жизнь собственное детище, которое нагнёт раком две компании с отменным штатом специалистов в области информационной безопасности.       И самое главное — компанию собственного отца.       Ожидание растягивается и противно липнет к рукам, как пережёванная жвачка, сигаретный дым нагло заползает в квартиру с балкона, куда все выбегают покурить, чтобы отвлечься на пару минут и охладиться влажным мартовским воздухом, а растворимый кофе сегодня какой-то особенно паршивый на вкус, зато привычно бодрит своим горьковатым ароматом.       Я пытаюсь заниматься своими делами для аспирантуры, но сосредоточиться никак не получается, и мысли расползаются бесформенной вязкой субстанцией, и слух против воли цепляется за каждый шорох. Но самое отвратительное, что я из раза в раз обнаруживаю, что сфокусировалась уже не на мигающем на экране ноутбука курсоре, а на верхней пуговице белой рубашки Кирилла.       Мой прямой и пронзительный взгляд он трактует по-своему, как и чрезмерную задумчивость и рассеянность, вообще мне не свойственную.       — Полагаю, особой необходимости сидеть здесь у нас нет, — замечает он, демонстративно поглядывая на часы, — можем расходиться спать. Если нам нужно будет срочно бежать из страны, я дам вам знать.       — Я пока разложу кресло в гостиной, — срывается с места суетящийся пуще прежнего Ромка, но оказывается решительно перехвачен за руку уже почти в дверях.       — Не надо. Кирилл не будет ложиться, а я пока уйду, — спокойно поясняет Глеб и получает согласный кивок от Зайцева, слишком усердствующего с самоуверенной улыбкой, чтобы можно было в неё поверить.       В постели я долго кручусь, жмурюсь и стискиваю пальцами подушку, но заснуть получается только в тот момент, когда приходит смирение с очередной бессонной ночью.       Сквозь густое сплетение ветвей над головой почти не видно солнечного света, и тьма издевательски неторопливо подбирается ко мне со всех сторон, когтистыми лапами впивается в щиколотки, сбивает с ног, наваливается сверху тяжёлой ледяной тушей и сдавливает моё горло, не позволяя дышать. Я дёргаюсь, извиваюсь, отчаянно хриплю, пытаясь скинуть её с себя, но как и всегда отчаянно проигрываю в этой неравной схватке. Сердце заходится от страха, грудь сдавливает невыносимой болью и вместе с противным хрустом трескающихся рёбер меня вышвыривает обратно в реальность, гнетущую намного сильнее этих кошмаров.       В ванной комнате я оказываюсь быстрее, чем успеваю толком проснуться. Стою прямо в темноте, вцепившись в края скользкой раковины и склонившись так низко, что в лицо бьют брызги включённой на максимальный напор холодной воды. И мне так страшно, чёрт побери, что хочется забиться в ближайший угол и никогда оттуда не вылезать. Покрыться плесенью, заржаветь, сгнить заживо или исчезнуть.       Всё, что угодно, лишь бы больше не оставаться на очную ставку со своими внутренними демонами.       На кухне горит свет, и ноги сами несут меня к нему навстречу, а разум охотно подкидывает достойные варианты оправданий собственной слабости. На этот раз меня не удивляет вид работающего в половине четвёртого ночи Кирилла, как не задевает и тот факт, что моё появление он снова предпочитает не замечать.       — Хотелось бы верить, что спать тебе мешает совесть, — срывается с моих губ, по которым тут же хочется сильно хлопнуть ладонью. Разбить их до крови и наказать за предательство, за чёртов сговор против меня же, пронесённый сквозь многие годы.       — Увы, спать мне мешает только переписка с деловыми партнёрами из Токио, — его взгляд продолжает избегать меня, но один уголок губ тоже предательски ползёт вверх, словно моё предположение кажется ему по-настоящему забавным. Пальцы отрываются от клавиатуры, быстро снимают и откладывают в сторону очки, а потом яростно трут переносицу.       Рукава рубашки закатаны им почти до локтя, выставляя напоказ огромный шрам, тянущийся через всё предплечье его правой руки. Длинный, кривой и глубокий, вызывающе-алого цвета, он выглядывает из-под белоснежной ткани, перекручивается и сплетается с рисунком сильно выпирающих вен и внезапно останавливается на запястье, словно ныряет вглубь загорелой кожи и прочно закрепляется под ней.       Я смотрю на эту метку, грубую и уродливую, и от участившегося дыхания во рту становится почти болезненно сухо. Чувства, противоречивые и не до конца понятные, сплетаются внутри тугим комом, который распекает грудь, резко срывается, падает в самый низ живота и разлетается там горячими искрами.       Растерянно мечусь взглядом по столу, по инерции хватаю кружку, успевая отметить, что теперь она точно моя, — на краю белой глазури ещё красуется смазанный отпечаток персиковой помады, — и делаю жадный глоток.       Кофе горячий, крепкий и ароматный. Явно сварен, а не разведён кипятком из гранул, потому что у меня на языке остаётся лёгкий осадок мельчайших кофейных песчинок. И на этот раз — с сахаром.       Не представляю, какие эмоции сейчас можно увидеть у меня на лице, потому что контроль над собой я теряю окончательно и бесповоротно. С немым вопросом, недоверием и изумлением гляжу на Кирилла, пока тот не бросает в мою сторону один мимолётный взгляд и не произносит отрешённо-короткое:       — Я могу пить и сладкий.       И возвращается к своей важной рабочей переписке, словно этим дал ёмкое объяснение всему происходящему: и тому, какого чёрта взял мою кружку, не удосужившись её даже помыть, и тем более тому, зачем готовил с расчётом на мой вкус.       Но вместо того, чтобы задать свои правильные — неправильные вопросы, я молчу и делаю вид, словно ничего не было. Отвлекаюсь. Нервно вычёркиваю это происшествие из своей памяти и обещаю себе никогда больше о нём не вспоминать.       Потому что не уверена, что смогу выдержать его ответы. Какими бы правильными они ни были.

***

      Первые полученные из компании Войцеховских данные я обрабатываю на каком-то автоматизме, не вникая и не вдумываясь. Цифры мелькают перед глазами чёрными мушками, сливаются друг с другом и складываются в один и тот же сигнал азбуки Морзе, ритмично отстукиваемый длинными худощавыми пальцами по клавиатуре.       Три коротких — три длинных — три коротких.       Осознание того, что мне всё равно придётся этим заниматься, совершенно не успокаивает и не помогает смириться. Я наспех просматриваю новые таблицы и стараюсь не замечать ничего вокруг. Не слышать обсуждения программы между Ромой и Кириллом и шутки Глеба, не видеть постоянно направленный на меня тяжёлый, мрачный взгляд и не пить этот блядский кофе, исправно появляющийся передо мной на столе.       Просто кружки у нас до сих пор только три, и Глеб с Ромой не спешат отказываться от своих в чью-либо пользу. А я впервые в жизни не спешу решить проблему сразу же, как только она возникла. Вместо этого я просто убегаю — делаю действительно важную работу на отъебись, лишь бы скорее уйти в спальню и погрузиться в череду изнурительных снов.       А потом просыпаюсь под утро и, задыхаясь, стою у настежь распахнутого окна, судорожно выхватывая ночной воздух. И повторяю, повторяю про себя наставление Бродского, даже сквозь гулко колотящееся сердце различая, как там, на кухне, с тихим щелчком проваливаются под подушечками вечно прохладных пальцев клавиши.       Три коротких — три длинных — три коротких.       Мне страшно думать, что до апреля ещё, — всего, — пара недель. И скоро я буду засыпать и просыпаться под звук разбивающихся о карниз капель, а снег под ногами снова растает и потечёт по улицам грязными ручейками, и каждый раз, когда заклевавший носом водитель резко затормозит и шины его машины громко взвизгнут от приложенных усилий, на меня накатит невыносимая тревога, из-за которой придётся обхватывать себя за плечи и делать вдох за вдохом.       Три коротких — три длинных — три коротких.       Меня трясёт от страха и холода, но подняться не получается, потому что ноги оплетают извилистые и длинные корни, торчащие прямо из земли. Ярко-алого цвета, они намертво впиваются в мои лодыжки и медленно прорастают под бледную кожу. Всё, что выходит сделать, — лишь повернуть голову вбок и прислониться щекой к мягкому и влажному мху, рвано выдохнуть, закусить губу, чтобы не заскулить от боли. Густая чаща леса расплывается и размазывается перед глазами, превращаясь в огромные тёмные пятна. Зелёный, серый и коричневый. Живое, умирающее и разложившееся.       Запах у хвои тяжёлый, терпкий, но согревающий. И мне становится не хорошо, но нормально. Словно тело больше не собирается умирать. Словно мысли о смерти уже не пугают меня так, как прежде.       И просыпаюсь я с этим навязчивым запахом, которого неожиданно так много, что во рту слегка горчит. Подушка подо мной мокрая, и пальцами удивлённо провожу по лицу, потом трогаю чуть спутавшиеся на затылке волосы, — нет, не плакала, просто вспотела во сне. Одеяло перекрутилось вокруг ног и мне приходится присесть и раскрутить его, чтобы всё же выбраться из кровати.       Анализировать что-то нет сил. И так знаю: нервы уже на пределе. На меня свалилось слишком много, чтобы выдержать такой темп и не дать сбой в самый неподходящий момент.       Например, сегодня, в три дня ровно. Когда мне нужно будет вставить одну маленькую флешку в свой рабочий ноутбук и запустить ту самую программу.       Я целенаправленно иду именно к Зайцеву, даже не глядя на время, наверняка застрявшее где-то в интервале между трёх и пяти часами утра. Хотя бы в этом моё тело пока ещё придерживается постоянства.       — Мне не положено никаких дополнительных инструкций? — спрашиваю прямо с порога и чуть сникаю голосом к концу предложения, сразу заметив перемены.       Кирилл ничего не печатает. Видимо, давно, потому что его очков нигде не видно. Просто сидит, подпирая рукой подбородок и смотрит в пустую стену. Задумчиво, напряжённо. Болезненно. Не как человек с огромным могуществом, привыкший получать своё любым путём и брать от жизни больше, чем причитается, а как ребёнок, лишённый детства и слишком рано и чётко осознавший, что надежды нужны лишь для того, чтобы разбиваться в пыль при столкновении с реальностью.       Мне больно видеть его таким. И обычный-то раздражающе нахальный Зайцев отбрасывает меня на десять лет назад эффективнее любой машины времени, а сейчас я настолько отчётливо чувствую под собой продавленный бабушкин диван и слышу скрип раскладушки, что по телу пробегают мурашки.       — Глеб скоро придёт, — отзывается он и поднимается с места, в один шаг оказываясь у плиты.       За тем, как он варит кофе в турке я наблюдаю без особенного интереса. Просто механически слежу взглядом за отточенными движениями обтянутых чёрной водолазкой рук и тем, как длинные пальцы ловко управляются со всеми банками — крышками — ложками, а потом ныряют вглубь сахарницы и достают два кубика рафинада. Именно в этот момент я ловлю себя с поличным и резко отворачиваюсь, мысленно отвесив себе смачную оплеуху.       Что же ты делаешь, Маша.       Он ставит кружку на стол аккурат посередине между нашими местами. Медленно. Вдумчиво. Не случайно. Теперь уже точно — нет.       Я хочу задохнуться от кофейного аромата, так бесцеремонно ворвавшегося в моё пространство. Хочу посильнее оттолкнуть человека, влезшего в мою жизнь ещё более нагло и словно действительно не испытывающего ни капли сожаления из-за того, что лишил меня сестры. Ещё тогда, десять лет назад, задолго до её смерти.       Но мы замираем оба. Он — сбоку от меня, опасно возвышается исполинской статуей и как будто даже не дышит. Я — набираю полные лёгкие пьянящего кислорода, чтобы наконец уверенно послать его нахер, но сдуваюсь как выпущенный из рук шарик, чувствуя прикосновение.       Его пальцы зарываются в мои волосы и аккуратно перебирают прядь за прядью, а я не могу отстраниться или спросить, что он делает. Не могу совладать со своими мышцами, заледеневшими и ноющими от разрывающих их изнутри кристаллов льда, не могу пошевелить губами, онемевшими и дрожащими, не могу сдержать дикую злобу, которая разрастается, закручивается внутри и рвётся наружу разрушительным смерчем, желающим разорвать нас обоих в мелкие клочья.       Он опускает что-то на стол, на мгновение касается пальцами тыльной стороны моей ладони, мёртвой хваткой вцепившейся в мышку. Пёрышко. Маленькое, светлое, с коричнево-рыжим пятном. Наверняка вылезло из подушки, пока я крутилась во сне.       — Пойду собираться, — отмираю я только в тот момент, когда он возвращается на своё место. Просто потому что нет сил и дальше смотреть на эту равнодушную, лишённую эмоций маску и гадать, кроется ли под ней хоть что-то человеческое.       Мне не интересно. У меня давно уже своё скучное, размеренное существование, в котором нет места призракам прошлого.       Только нет оправдания, почему на языке я снова чувствую кислый вишнёвый привкус вперемешку с коньячной горечью.

***

      Глеб обещал, что будет ждать в первом переулке от здания нашей компании. Весь продуманный, идеально отточенный план заключался в том, что в три часа ровно я запускаю программу, и при любых проблемах немедленно сбегаю. Только поверить в то, что при тревоге службы безопасности меня свободно выпустят из офиса, никак не получалось.       Я стараюсь не выделяться. Заваливаю рабочий стол папками с документами, завариваю себе кофе, к которому за несколько часов так и не нахожу сил прикоснуться. Живот сдавливает болезненными спазмами страха, тревога проходится по телу ударами раскалённого ремня и посыпает свежие раны снегом, и мне приходится намного чаще обычного бегать в туалет, чтобы холодной водой смыть с лица выступившие капельки пота и полюбоваться своей нездоровой бледностью.       По всему отделу торчат пожухлые бутоны красных роз, преподнесенных нам ещё на восьмое марта и теперь свято хранимых как тотем для преклонения перед щедростью начальства. К удивлению Никеевой, я свои тоже храню: пурпурная коробка, из которой торчит ранее шикарный букет, удачно прикрывает от чужих глаз тот самый разъём на ноутбуке, из которого ближайшие недели две должна будет выпирать маленькая полоска выданной мне флешки.       Телефонная трель вплетается в монотонный бубнёж переговаривающихся бухгалтеров, шуршат перебираемые наманикюренными пальчиками листы, клацают клавиши и тихо сопит над головой кондиционер. Звуки, звуки, звуки заполняют сознание и ритмично отсчитывают минуты до злополучного часа, никак не желающего наступать и изводящего меня неопределённостью.       — Маш, может сходишь с нами? — Вика тормошит меня за плечо и удивлённо приподнятыми вверх бровями показывает, что это отнюдь не первый вопрос, который прозвучал от неё прежде, чем я вынырнула из-под мутной толщи собственных страхов в окружающую действительность.       — Нет, я не хочу есть, — по тому, как она закатывает глаза, у меня получается примерно прикинуть будущее количество уговоров присоединиться к коллективу — раз, и не бросать её одну в тех местах, где слишком вероятна встреча с нашим обворожительным директором — два.       Илья Сергеевич и так слишком часто стал наведываться то на общую кухню, куда обычно отправлял своего секретаря, то лично приходить в финансовый отдел за какими-нибудь ерундовыми бумагами, и после третьего подобного случая это начало казаться странным даже с учётом того, что кабинет его находился на одном с нами этаже.       Вика, которой выделили самое неудачно расположенное место, — спиной ко входу и боком к основному коллективу из наших опытных финансовых мегер, — только заслышав приторный мужской голос цепенеет, бледнеет, покрывается румянцем и смотрит на меня жалобно. И я прохладно отвечаю на все его вопросы, игнорирую попытки пошутить и слишком грубо намекаю, что он мешает нам работать. Как будто очень хочу оказаться внезапно уволенной.       Как будто очень хочу развести руками перед трясущимся от злости Кириллом, выйти из придуманной им игры по стечению почти независящих от меня обстоятельств и даже вернуться к себе домой с дыркой в груди, — на этот раз самой что ни на есть настоящей.       — Мы вчера с Ромой пили вино и, кажется, я перебрала. Мутит, — бросаю я вдогонку Вике, когда большая часть отдела уже плотным косяком рыбёшек продвигается в коридор и наш разговор может услышать разве что тихая курносая женщина, уже привыкшая к моим странностям и с недавних пор переставшая изумлённо оборачиваться после каждой фразы, не укладывающейся в рамки этикета.       — Мне уже нравится этот Рома, — её губы складываются в довольную «ты-мне-ещё-всё-расскажешь» улыбку, — знаешь, с тех пор как вы вместе, ты стала намного мягче. И перестала высыпаться.       Я качаю головой, а она смеётся, подмигивает мне и уходит есть, даже не подозревая, что должна бы быть уже сыта по горло моей ложью.       Оставшись один на один со своими опасениями, я медленно схожу с ума. Дрожу. Дышу глубоко и размеренно, уставившись в одну точку и пытаясь ни о чём не думать. Мечтаю перейти в авиарежим: не принимать звонки и сообщения, не обмениваться ни с кем данными, зависнуть на каких-нибудь относительно цветных картинках из своей памяти и стать настолько бесполезной, чтобы никому больше в голову не пришло пытаться меня использовать.       Ни-ко-му, сукин сын Зайцев, больше никогда и никому.       В два все возвращаются с обеда, а у меня к горлу подкатывает тошнота и начинает кружиться голова. Несколько глотков кофе делают ещё хуже: кровь пульсирует в венах рваными, асинхронными толчками, ищет наиболее тонкое место, чтобы прорвать его и выскочить за пределы не по годам изношенного тела. Сердце сдавливает, стягивает стальными нитями, пробуждая только что задремавшую косматую панику.       Только не здесь, Маша, только не здесь и не сейчас!       У меня нет ни единого шанса спрятаться от панической атаки, зато есть несколько мгновений, чтобы спрятать себя, трясущуюся в агонии, от окружающих.       Срываюсь с места, на ходу бросая скомканное «я сейчас». На подгибающихся ногах пересекаю огромное пространство, покачиваюсь на тонких высоких каблуках и бедром задеваю несколько острых углов на расставленных шахматкой рабочих столах. Осознанно отвлекаю себя от страха ноющей болью, чтобы успеть дойти хотя бы до коридора, а потом бежать, бежать, бежать по извилистому стеклянному лабиринту, не оглядываясь и не оборачиваясь на вытягивающиеся в отвратительные хищные морды лица людей.       Мне нужен воздух. Много воздуха, чтобы справиться с собой, вернуться на положенное место и сделать всё как следует. Потому что я не умею иначе, хотя очень хочу.       За первым же поворотом судьба хватает меня за шкирку и издевательски подбрасывает навстречу небольшой делегации, важно вышагивающей в сторону кабинета директора. Илья Сергеевич идёт на полшага впереди, лениво выслушивает своего занудного заместителя и блистает в самом прямом смысле: на нём белоснежная рубашка со слишком уж небрежно закатанными до локтя рукавами и костюм-двойка пепельно-голубого цвета из ткани, отливающей перламутром под офисным освещением. Он безупречен ровно настолько, чтобы фантазия смело перенесла его в какой-нибудь ролик с рекламой мужской одежды.       Но не настолько, чтобы поверить, что этот баловень судьбы с лукавой улыбкой и лёгкой небрежностью в светлых волосах действительно способен возглавлять огромную компанию.       И как бы не был хорош собой Лирицкий, мой взгляд всё равно перескакивает на идущего рядом с ним Кирилла. По нему и не скажешь, что не спал уже три ночи подряд: выглядит отдохнувшим и расслабленным, со скукой смотрит на офисные стены и с обидным снисхождением — на меня.       — Машенька, день добрый, — игриво бросает мне Илья Сергеевич, когда расстояние между нами остаётся совсем ничтожным и мне остаётся лишь благодарить своё тело, по инерции продолжающее нестись вперёд, к спасению от накатывающего удушья.       — Добрый, — киваю в ответ, из-за шума в ушах вовсе не различая свой собственный голос. Пол дрожит и покачивается под ногами, трескается, разъезжается передо мной в стороны, открывая вход в персональный ад. Удушающе жарко. Страшно. Необратимо.       И высокая фигура, облачённая во всё чёрное, словно замирает на мгновение, поравнявшись со мной, и вскользь задевает мой локоть. Еле ощутимо. Горячо. Специально. Так, чтобы я от неожиданности подняла голову, встретилась взглядом с самим Дьяволом и обожглась о полыхающий в его глазах огонь преисподней.       Ощущение смерти, серой тенью скользящей за моей спиной, выталкивает меня на маленький балкончик, роняет на колени прямо в лужу подтаявшего снега и задирает мою голову к серому небу. Только глаза затягивает беспросветной тьмой, едким чёрным дымом от адского костра, графитовым туманом гиблого хвойного леса, заливает грязной и тухлой водой бездонного колодца, засыпает рыхлой влажной землёй, поросшей тёмно-зелёным мхом.       Меня душит, давит и разрывает так, что начинают собираться слёзы, которые давно уже следовало выплакать.       Но не сейчас. Сейчас мне нужно собрать по клочкам своё равновесие и научиться заново дышать.       А потом понять, что Кирилл здесь делает.

Десять лет назад.

      Невыносимый зной неохотно отступил после нескольких дней лёгкой мороси, успевшей на удивление хорошо пропитать землю. И я смотрела на свои исчерченные грязными брызгами щиколотки не столько с брезгливостью, сколько с тоской. Потому что могла бы постараться и объехать особенно глубокие лужи. Могла бы пройти вслед за всеми, протоптанной дорожкой, а не влезать в притягательные заросли сорняков, к средине лета уже дотягивающих мне до носа. Могла бы проявить благодарность к щедрости Ксюши и, неохотно надевая очередной её светлый, невесомо-воздушный сарафан, не сидеть в нём на влажной траве, рискуя окончательно заляпать.       Я наблюдала за тем, как ребята плещутся в прохладной речной воде, обливают друг друга, устраивают догонялки вдоль берега, — с удовольствием разогреваются, прежде чем совершить очередной заплыв до островов. Разбитое недавно колено нещадно саднило, — наверное, потому что пальцы до сих пор по инерции тянулись к ранке и беспощадно расковыривали свежую кровяную корочку, снова выдёргивая оттуда несуществующие соринки.       Зажмуриться. Вдохнуть поглубже. Забыть.       О холодных прикосновениях на содранной коже, и как скользил вдоль кровавых ниточек тёмный вязкий взгляд, под которым всё застывало, замерзало, немело. И как собственное имя неожиданно пробрало до мурашек, стало резким, оглушающим и горячим, как пощёчина.       Это был сильный испуг. Болевой шок. Последствия почти бессонной ночи, когда я проснулась за полночь от трели капель по карнизу и больше не смогла уснуть: лежала, прислушиваясь к щелчкам открываемой-закрываемой входной двери и чувствуя запах сигаретного дыма, тянущегося из окна лестничной площадки и воровато прошмыгивающего внутрь комнаты через приоткрытую форточку.       Меня изводила необъяснимая тоска, не тихая и светлая, а съедающая изнутри огромной тёмной субстанцией, чёрной дырой, которая засасывала в себя все только появляющиеся импульсы эмоций. Сколько бы я не пыталась вырвать это из себя, становилось только хуже. Мы соединялись, приживались, становились зависимы друг от друга, и мне больше не хотелось оставаться одной. Пусть с тьмой, обволакивающей сердце, лишь бы не наедине с реальностью.       — Чё, ботаники опять на берегу? — ухмыльнулся Паша, выбежавший из воды ради нескольких жадных глотков пива, предусмотрительно оставленного в тени мощного дерева с раскидистыми ветвями. Он придирчиво следил за Зайцевым, который отрешённо разгуливал чуть позади меня, среди бело-жёлтых извилин донника и пушистых кисточек ковыля, изредка присаживался на корточки и увлечённо копошился среди травы, игнорируя все попытки Паши его задеть.       А Тырин и не думал отступать, несмотря на то, что его постоянная агрессия успела порядком утомить всех, включая Ксюшу, чьего внимания он так отчаянно добивался, ежеминутно высказывая готовность вцепиться в глотку любому, кто встанет у него на пути. Кирилл на его пути не вставал и, откровенно говоря, ни разу не попытался вынести на всеобщее обозрение свою симпатию к моей сестре, которая, безусловно, была, — её просто не могло не быть, ведь Ксюша до одури нравилась всем без исключения, и сама она не стеснялась без какого-либо повода строить ему глазки или неожиданно бросаться с объятиями, смотреть на которые мне становилось немного стыдно.       Но как бы себя не вёл Кирилл, он жил с нами под одной крышей. Спал с Ксюшей в соседних комнатах. Ужинал с ней за одним столом на маленькой узкой кухоньке. И за всё это Паша испытывал к нему искреннюю, пылкую, не поддающуюся контролю ненависть, каждый выплеск которой невольно касался всех нас.       — Ну да, ты ж с ногой, — сам себе напомнил Тырин, покосившись на мою голень, до сих пор перепачканную витиеватыми подтёками зелёнки, щедро выплеснутой мне на рану Кириллом. — А ты, Зайцев, почему с нами не идёшь? Стесняешься что ли?       — Да, Паш. Давно стесняюсь признаться, что ты не в моём вкусе и у нас с тобой ничего не выйдет, — голос Кирилла спокойный и отстранённый, и если бы он только поднял взгляд, то увидел бы, как мерзкая улыбочка сползла с лица раскрасневшегося Паши. — Прости и иди плавать без меня.       — Ты совсем охуел что ли? — злобный рык привлек внимание остальных ребят, и Ксюша в одно мгновение оказалась рядом, взмахнула густыми светлыми волосами, обдавая Пашу прохладными брызгами, и схватила его за локоть.       — Паш, а я тебе говорила, что брать с собой больше не буду? — кокетливо напомнила она, неторопливо забрала из его рук бутылку с остатками пива и приложилась к горлышку, насмешливо поглядывая на него из-под полуопущенных ресниц.       Паша смотрел на неё с восторгом и обожанием. Его плечи приподнялись вверх и резко опустились, выдавая глубокий судорожный вздох, рот чуть приоткрылся, словно он хотел что-то сказать, но не смог, и только несколько раз нервно облизал свои губы.       А я не сдержалась и отвернулась, не желая становиться свидетелем этой впечатляющей картины. На языке осела вязкая горечь, имя которой мне не удавалось подобрать. Отвращение? Стыд? Зависть к тому, какое впечатление могла производить родная сестра, пока от меня люди шарахались, как от прокажённой?       Ксюша много раз убеждала меня, что мозги нужно использовать как липкую сладкую ленту, в которую рано или поздно попадётся достаточно большая и жирная муха, а не носиться с ними наперевес, как с огромной бесполезной мухобойкой.       Но я так не умела. Или не хотела. И просто отворачивалась всякий раз, когда она вот так открыто демонстрировала, какой я могла бы быть, откажись от своего упрямства.       — Ксюх, да мы же шутим просто, — пролепетал подтаявший и размякший Паша.       — Ну-ну, знаю я твои шуточки, — фыркнула она, сунула ему обратно пустую бутылку и, погрозив пальчиком, пошла к воде, бросив через плечо: — Ждать тебя не будем!       — Я уже бегу! — заверил её Паша и, дождавшись когда она отойдёт на достаточное расстояние, злобно зыркнул в сторону Зайцева, продолжавшего делать вид, будто всё происходящее его никак не касается. — Продолжай собирать свои цветочки. Будешь много пиздеть, в больничку с ними и поедешь.       Кирилл проводил его широкую, накачанную спину искренней улыбкой и презрительным взглядом, от сочетания которых мне вдруг стало как-то не по себе. Холодно. Словно по оголённой коже медленно водили кубиком льда, заставляя мелкие волоски встать дыбом и оставляя влажный след, растекающийся и медленно впитывающийся в кровь сильным ядом.       Пальцы вновь коснулись ноющего колена, провели по тонкой и шероховатой бордовой корочке, подцепили и содрали её, смахнув подушечкой тут же выступившую капельку крови. Вот только почему же больно всё равно в груди?       Я стала рассеянной. Забывчивой. Перестала заниматься, до сих пор не прикоснувшись ни к одному из увесистой стопки учебников, которые откладывала себе на лето. И каждый раз, сталкиваясь в коридоре с Кириллом, который держал в руках одну из моих книг и с еле уловимой насмешкой, укором, тоской спрашивал, когда же мы снова будем учиться, я придумывала какие-то скомканные оправдания, раздражённо вырывала у него книгу, чтобы потом швырнуть обратно в общую кучу и злилась сама на себя за эти детские выходки.       Я лучше одна. Не сегодня. Я это уже прочитала. Кажется, тебя бабушка искала.       А в его глазах рассыпалась увядшейшей трухой коричневая осенняя листва, сплетались рваным полотном изумрудные перья папоротников, стелился по сырой земле серебристый туман, и всё страдало, выло, извивалось в предсмертной агонии и пульсировало так, что дрожало всё тело. Потому что это неправильный ответ, неправильный ответ. Неправильный. Ответ.       И он это знал.       Зайцев замер совсем рядом со мной. Вроде бы и сбоку, но на каких-то полшага позади. И самым тяжёлым оказалось не повернуться к нему и не попытаться перехватить взгляд, наверняка как и у меня обращённый к удаляющимся по водной глади тёмным точкам.       В каждый чёртов заплыв до островов я с трясущимися от подсознательного страха руками наблюдала за светлой макушкой сестры, под обеденным солнцем отливающей золотом, а на расстоянии превращающейся лишь в обычное блеклое пятно. Смотрела, хотя клялась себе этого больше не делать, ведь где-то там, в подкорке сознания, до сих пор трепыхалась болезненная мысль о том, что родители умерли прямо у меня на глазах и я не смогла ничего сделать. Вдруг прямо сейчас, в этот тусклый летний день, всё повторится вновь?       — Не шевелись, — внезапно прошептал Кирилл, и я подчинилась. Только обратилась не в камень, а в наспех слепленную песчаную фигуру, готовую рассыпаться от любого грубого прикосновения.       И я вплетала в свой погребальный венок только что распустившиеся бледно-розовые бутоны оставшихся в голове вопросов, оборачивала шершавую, тугую лозу гордости вокруг хрупких светлых стебельков сомнений и расправляла острые и колючие листья совершенных ошибок. Оставалось только вложить туда кровавые цветы, проросшие прямиком в моём сердце и до сих пор не получившие правильного названия.       Он неторопливо перебирал мои волосы, перекидывал пряди вперёд, рассыпал их по груди и по-детски пухлым плечам, лишь изредка касался шеи самыми кончиками прохладных пальцев. И сердце больше не стучало маленькими молоточками, оно замирало, сокращалось и болезненно дёргалось, когда из него прорывались один за другим всё новые и новые капельки-зачатки, набухающие с током крови и распускающиеся, раскрывающиеся невинно-белыми хрупкими лепестками.       Я зажмурилась, задержала дыхание и медленно умирала. Молилась Богу, чтобы прошло, отпустило, закончилось. Уверенно раскладывала свои мысли по полочкам, где им быть и положено, а чужие, раздражающие и неправильные чувства запирала в самый тёмный и страшный чулан, для достоверности закрывая дверь на тяжёлую задвижку «простых биохимических реакций», амбарный замок «элементарного тактильного голода» и скрипучую цепочку «детской впечатлительности».       Только вот ничего не помогало. Я чувствовала. Впервые так ярко, чётко и на разрыв чувствовала что-то, с чем никогда ещё не сталкивалась и что не могла, — не хотела, — понимать.       — Вот, — довольный собой, подытожил Кирилл, и я в тот же миг распахнула глаза и обернулась к нему. В пальцах у него был пурпурный шарик репейника, заботливо вытащенный из моих волос и быстро перекочевавший ко мне на раскрытую ладонь. Найти бы ещё разумное объяснение, зачем он мне нужен. — На твоём месте я бы назвал его Пашей.       Пока он садился рядом со мной на траву, я начала смеяться. Так искренне, звонко и неугомонно, что пришлось закрывать себе рот ладонью, чтобы как-то сбавить громкость, пока мой смех не успел донестись до Ксюши, которая устроит из этого целое памятное событие и не успокоится, пока не вытрясет все подробности.       А рассказывать ей не хотелось. Пусть у меня её игрушки, на мне её сарафан и меня принимают только в компании её друзей. Хотя бы это должно остаться только моим.       Это — привязанность.       Та самая, от которой я шарахалась по углам нашей маленькой квартирки, обходя стороной высокую худощавую тень с растрёпанными волосами, наивно полагая, что если избежать физического контакта, то получится и эмоционально отгородиться от нежеланного соседа. Но вот, не вышло.       Иногда так случается — сколько бы сил, времени и упорства не было потрачено ради достижения цели, она всё равно выскальзывает прямо из рук. Или, напротив, сама крутится поблизости, напористо, но аккуратно вторгается в пространство, которое должно было остаться запретным навсегда.       Но главное, что это — привязанность. Потому что в тот же самый миг, как я дала имя этому дикому, хищному, неизведанному чувству, оно замурчало и покладисто легло на брюхо.       Это — просто привязанность. И теперь осталось только найти нужный учебник, чтобы разобраться, что же делать с ней дальше.       — Ты не умеешь плавать? — вопрос вырвался из меня легко, как и любые другие слова, заставлявшие людей вокруг ощущать себя некомфортно. Вот и ухмылка Кирилла, впервые с воскресенья третьего мая так сильно напоминавшая улыбку, оборачивается мрачным оскалом.       — Не умею, — на удивление спокойно согласился он и пошарил рукой по своим карманам, пока не вытянул наружу помятую пачку сигарет и потрёпанную зажигалку. Впервые так близко я видела, как он зажимал сигарету тонкими, чётко очерченными губами, прокручивал пластиковое колёсико худощавыми длинными пальцами с выступавшими суставами, выдыхал из себя маленькое сизое облачко с запахом, который почему-то знала наизусть. А потом он покосился на меня и добавил: — Меня никто не учил.       Даже смешно, но меня плавать учил тот самый Паша Тырин, который сейчас скорее бы утопил своими собственными руками. Четыре года назад я ещё не была настолько раздражающе-противной всезнайкой, стремящейся высказать своё мнение в любой неподходящей для этого ситуации, а ему в голову тогда ещё не успели ударить спермотоксикоз и щенячья любовь к моей сестре, из глупого, но доброго и отзывчивого домашнего мальчика сотворившие неадекватную гориллу с интеллектом чуть выше среднего среди себе подобных.       — И не сказал никому из-за Паши?       — Пока что он и так отлично выворачивается, на пустом месте находя новые причины, к чему бы придраться. Не ожидал от него такой изобретательности, — его голос низкий и тихий, серый и пасмурный, как октябрьское небо, а взгляд пугающе-пустой, глубокий и затягивающий, словно раскинувшаяся под ногами тёмная бездна. Он посмотрел на небо, покрытое сетью трещин-ветвей над нашими головами, повернулся ко мне, усмехнулся. — Можешь подарить ему эту информацию на день рождения. Воспользуется, как только я сюда вернусь.       — Зачем тебе сюда возвращаться?       — А ты думаешь, меня там ждут? Сомневаюсь, что спустя восемнадцать лет все родственники встретят меня с распростёртыми объятиями и примут, как родного.       — А ты сам их примешь? — я подтянула колени к груди, поёжилась от пробежавшегося по плечам холодка, когда Кирилл случайно задел меня локтем, и заодно прикрыла краем сарафана разбитое колено. Снова чешущееся от жгучей боли и сочащееся кровью, размазывающейся по хаотичным разводам зелёнки.       Только бы выбросить из мыслей смелое предположение о том, что он действительно сюда вернётся. И сотню раз повторить, что это — привязанность, вот отчего внутри всё трепещет и тянется навстречу заведомо гиблому холоду.       А он придвинулся ещё ближе, позволяя прочувствовать исходившие от него волны ненависти, настолько обескураживающей, пугающей, объяснимо-предсказуемой, что мне хотелось протянуть руку и узнать, какова же она на ощупь. Словно я уже тогда знала, что мне суждено будет примерить эту ненависть на себя на долгие, мучительно пропахшие хвоей годы.       Кирилл же прищурился, яростно вдавил бычок во влажную землю под своими ногами и уверенно произнёс:       — Никогда.