Глава 6.
5 ноября 2020 г., 14:24
Мне невероятно везёт, что балкон, часто используемый особенно ленивыми сотрудниками в качестве ближайшей доступной курилки, на этот раз пуст. В голове до сих пор роятся и жужжат тысячей пчёл вопросы, сомнения и догадки, но размеренное, глубокое дыхание помогает прийти в себя, несмотря на то, что каждый жадный глоток колючего воздуха больно царапает глотку.
Ладонь цепляется за перила, смазывает капельки подтаявшего снега и опасно проскальзывает по ледяной аллюминиевой поверхности, прежде чем удаётся найти надёжную опору для дрожащих и подгибающихся от слабости ног. К счастью, последствия моего недавнего жёсткого приземления на колени сквозь плотные чёрные чулки совсем незаметны, и остаётся только промокнуть салфетками оставшиеся на них мокрые пятна.
И привыкнуть не морщиться каждый раз, когда плотная ткань облегающей офисной юбки и шелковистые волокна капрона елозят и трут по содранной коже.
После дикого жара, обдавшего тело во время неожиданной встречи с Кириллом, меня так трясёт от холода, что зубы громко клацают друг о друга, а кожа чешется и ноет, словно вот-вот с хрустом потрескается и осыпется, как тонкая корочка льда. Я обхватываю себя руками, растираю плечи, беспощадно сминаю полупрозрачную кремовую блузку и пытаюсь убедиться, что снова способна уверенно держаться на каблуках и не упаду навзничь после первого же опрометчиво быстрого шага.
Не хочу возвращаться обратно. Потому что только переступив порог и вновь оказавшись в издевательски-светлом коридоре со своими тёмными мыслями, мне придётся сделать мучительный выбор: снова добровольно отдать свою душу Дьяволу, который однажды уже поигрался с ней и выбросил за ненадобностью, или развернуться и бежать как можно быстрее и дальше отсюда, надеясь, что в этот раз он не то, что не сможет меня найти, — просто не захочет.
Я тяну на себя дверь, делаю один шаг вперёд и почти врезаюсь в Кирилла. По инерции пытаюсь отступить назад и спрятаться, но он ловко обхватывает меня за талию и припечатывает к стене в тот же момент, когда рядом раздаётся оглушительный хлопок двери, отрезавший мне возможность к отступлению.
— Камеры, — шепчет он сдавленно, горячими губами касается уха, дыханием выжигает тонкую и нежную кожу дотла, носом зарывается в мои волосы и заполняет собой всё моё пространство, мои мысли, мою жизнь. Я ощущаю его прикосновения каждой клеточкой плавящегося в огне тела, смотрю напряжённо на волнистые пряди каштановых волос, на воротник чёрной рубашки, оттеняющей загорелую шею с пульсирующей на ней веной, полной грудью вдыхаю запах свежести и прохлады хвойного леса, горько-согревающий кедровый аромат, отбрасывающий меня в хитросплетения собственных снов.
Нет, нет, нет. Этого не может быть. Не может!
Я выдыхаю резко и испуганно, облизываю губы и клянусь себе, что не хочу сейчас ничего чувствовать. А сама хочу, хочу, больше всего хочу ощутить привкус вишни, глотнуть терпкого коньяка с самого кончика влажного языка, скривиться от горечи, с которой просыпаюсь из раза в раз.
Его ладонь тем временем проводит по спине, спускается на бедро и быстро опускает в карман моей юбки небольшой твёрдый предмет. Новая флешка?
Он отступает на расстояние, достаточное лишь для нормального вдоха, упирается руками в стену по обе стороны от меня, и я дёргаюсь совсем как глупая птичка, готовая разбиться насмерть о золотые прутья подаренной ей клетки. Делаю рывок вперёд, вжимаюсь в него всем телом и тут же пытаюсь отпрянуть, больно ударяясь спиной. Хочу поднять руки, упереться ему в грудь и оттолкнуть от себя, оттолкнуть как можно сильнее и больнее, навсегда прогнать его вон, но пальцы путаются, плутают, в отчаянии хватаются за его предплечья, комкая шелковистую на ощупь ткань рубашки.
И я просто висну на нём, отчётливо понимая, что лишь один шаг назад — и моё тело просто стечёт вниз вязким сгустком сварившейся крови. Я вскипаю, взрываюсь, горю изнутри, не решаясь поднять взгляд и увидеть едкую ухмылку на тонких губах.
Последнее, на что хватает сил — отвернуться, когда Зайцев снова наклоняется ко мне и ломает к чертям всю ничтожную дистанцию, позволявшую хвататься за ложные надежды о том, что мне удастся выйти из этого боя живой.
— Если я дам сигнал тревоги, ты немедленно бежишь, — хрипло, остро, до мурашек пробирает голос, вонзается прямиком в давно замороженное сердце, трескающееся и готовое вот-вот разлететься осколками. Сжигает, топит в океане растаявшего льда, утаскивает на самый край обрыва, с которого проще прыгнуть и разбиться, чем перетерпеть. — Первый уровень, машина сразу напротив лифта. Уезжаешь как можно дальше. И возьми с собой телефон.
Мне слишком тесно, чтобы попробовать вырваться. Слишком тесно под собственной пылающей кожей, чтобы отвечать за свои поступки. Слишком тесно сдавливает невидимой рукой шею, чтобы снова пошевелиться, рыкнуть, оттолкнуть его от себя. Или себя от него.
Лбом почти касаюсь его плеча. Щекой почти трусь о приятно прохладную ткань его рубашки. Затылком почти ощущаю лёгкое успокаивающее поглаживание его ладони. На виске почти чувствую его мимолётный поцелуй.
Дрожу. Задыхаюсь. Боюсь.
Господи, как же сильно я боюсь.
Прикрываю глаза всего на мгновение, позволяя себе побыть той слабой и испуганной девочкой, не понимавшей, что можно сделать с чувствами, от которых безжалостно раздирает на куски. А потом резко распахиваю их и вспоминаю, что выход как всегда логичен и прост: запретить себе чувствовать.
Вырваться от Кирилла оказывается удивительно легко. Одно решительное и быстрое действие, от которого перед глазами мерцают тёмные точки и приходится опереться ладонью о стену, чтобы не упасть, и я уже на свободе. Замираю в паре шагов от него, смотрю с искренней ненавистью и презрением, передёргиваю плечами и разглаживаю юбку, невзначай проверяя, надёжно ли лежит в кармане оставленный им предмет.
— Держите себя в руках, — выплёвываю из себя нарочито громко, а голос севший и обиженно дрожит. Напоследок позволяю себе один раз взглянуть ему в лицо, но на нём — ни единой эмоции, холодная равнодушная маска, лишённая даже ожидаемой мной самодовольной усмешки.
Это мне, мне нужно было держать себя в руках! Орать, драться и кусаться, как в те тревожные вечера, когда Паша приползал в снимаемую нами квартиру к полуночи, еле держался на ногах и дышал на меня перегаром, но всё равно лез обниматься и выплёскивал свою злобу, снова и снова повторяя, какая я чёрствая и фригидная сука.
Я привыкла быть чёрствой и фригидной сукой. А вот справляться со страхом и накатывающими слезами, прижимаясь к мужскому плечу — не привыкла. И теперь понимаю, что категорически не стоило даже пробовать.
В туалете яростно умываюсь, размазываю потёкшую тушь по щекам и сама не знаю зачем тру бумажными салфетками губы, пока их не начинает печь от боли. Если бы у меня оставалось чуть больше времени, я бы обтёрла себя целиком, попыталась смыть этот чёртов хвойный запах, россыпью маленьких глубоких рубцов проступивший на коже.
Настойчиво заставляю себя успокоиться и не истерить. Повторяю, что ничего не случилось и всё — лишь игра воображения, поддевка собственного разума, затуманенного стрессом. Нерешительно достаю из кармана тот самый загадочный предмет и изумлённо разглядываю красно-золотую эмблему Порше. Ключ от машины.
Ключ от машины Кирилла.
И это лишь злит меня ещё сильнее, потому что мне кажется отвратительно несправедливым, что он готов спокойно отдать машину такой цены в руки постороннего человека с опытом вождения только на допотопной Ладе, подаренной Паше сердобольными родителями.
На своё рабочее место я возвращаюсь за десять минут до назначенного для запуска времени. С хмурым и бледным лицом, взвинченная и будто надломившаяся где-то внутри, с одним единственным простым желанием: чтобы всё закончилось. Неважно, хорошо или плохо, лишь бы поскорее.
— Девочки, занесите документы на подпись к Лирицкому, — так не вовремя подскакивает к нам куратор со своей любимой серенькой папкой наперевес, и останавливается ровно в том месте, с которого без сомнения успела бы поймать любую из нас во время побега.
У меня сбивается пульс. Вика бледнеет даже сильнее меня.
Лариса Ивановна осматривает нас придирчивым взглядом. Никееву, легко вспыхивающую от смущения, но всё равно постоянно отшучивающуюся в ответ на лёгкие подколки от Ильи Сергеевича. Меня, смотрящую на директора бешеным голодным волком, загнанным в угол, и не умеющую выдавливать из себя улыбку даже ради прописанного в рабочем контракте корпоративного этикета. И наконец на Юлю, всё делавшую именно так, как положено, от диплома того самого МГУ до выгодной дружбы со старожилами отдела.
— Юля, сходи ты. Там наши партнёры по бизнесу, так что прошмыгни в кабинет мышкой, две подписи и сразу обратно, — Юля подскакивает со своего места довольная и поблёскивающая от выпавшего ей счастья, а мне почему-то становится не по себе. Настолько, что хочется послать всё нахер, вырвать из её рук эту проклятую папку и пойти к директору самой.
Чтобы ещё один раз взглянуть на Зайцева и выбить его из хвалёного самоконтроля.
Почему именно меня так сильно трясёт от всего происходящего?
Пока меня выкручивает наизнанку от страха и уязвлённого сценой в коридоре самолюбия, швыряет от жалости к себе до искрящейся ненависти, заполняет до краёв тревогой, мир вокруг продолжает двигаться по предписанному сценарию. Флешка занимает положенное ей место, несколько окон тут же всплывают на экране, требуя ввода необходимой для запуска информации, маленький значок около индикатора заряда батареи призывно мигает мне и испаряется, словно никогда не существовал.
Время переваливает за отметку «три часа ровно», а я напряжённо вглядываюсь не в ноутбук, а на вход в наш отдел. И злюсь, невероятно и необъяснимо злюсь, когда Юля возвращается совсем нескоро и с удовлетворённо-мечтательной улыбкой на своём миловидном личике.
***
До конца рабочего дня я равнодушная ко всему мартышка: ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не говорю. И ничего не чувствую. Не чувствую же? Мне плевать на то, как в отделе увлечённо обсуждают начальство, до отвратительного часто упоминая обоих Войцеховских и уверенно заявляя, что старший — приятный, эффектный и галантный мужчина, а младший — подозрительный, себе на уме и наверняка со скандальным прошлым, раз его так долго где-то прятали. Мне плевать даже на то, что их уверенно называют братьями, ведь разница примерно в шестнадцать лет не позволяет чопорным бухгалтерам предположить что-то иное, а семья Кирилла, по-видимому, и правда очень пристальное внимание уделяет сохранению максимальной конфиденциальности. Но усмешка всё равно то и дело касается губ, а прогнать её насовсем не получается. Единственное, в чём выражаются все мои переживания относительно недавно совершённого преступления, — а наказание, прописанное в уголовном кодексе за кражу данных, ничуть не уступает краже обычной, — это постоянно потеющие ладони и ощущение, словно по спине ползают слизни, и их густой и липкий секрет намертво склеивает мою кожу с тканью блузки. Выхожу из офисного центра я одна: Вика потупила взор и промямлила, что сегодня ей нужно немного задержаться, и дополнительные пояснения уже не требовались. Впрочем, как оказалось, это к лучшему: в первом же переулке рядом со мной тормозит чёрный Лексус и Глеб жестом предлагает сесть. — Ты в порядке? — спрашивает он, резко срывается с места и ловко встраивается в сплошной поток машин, плетущихся в вечерней пробке. Мне очень хочется огрызнуться в ответ, но что-то останавливает. Наверное, тот факт, что из холёного шикарного мужчины, который встречался с нами рано утром, он вдруг превратился в блеклый силуэт, словно сжавшийся, сгорбившийся, выцветший за последние часы. — Я всегда в порядке, — бурчу себе под нос и отворачиваюсь, больно прикусывая внутреннюю сторону щеки. Несколько минут губы и язык ноют и чешутся от распирающего их изнутри желания начать говорить: вывалить скопившуюся обиду, поделиться своим отчаянием, выскрести все свои слёзы до дна. Мне слишком давно хочется поделиться своими настоящими чувствами хоть с кем-то. Именно поэтому я снова молчу. Прикрываю глаза и под пальцами скользит и мнётся шелковистая тьма рубашки, дыхание выжигает кожу огнём, а виска еле уловимо касаются губы. Тёплые. Сухие. И хриплый голос где-то там, на расстоянии многих бесцветных лет шепчет мне пылко «тише, тише». — Не объяснишь мне, что за херню сегодня устроил у нас в офисе Кирилл? — я начинаю говорить так внезапно, что задумавшийся о чём-то своём Глеб дёргается и удивлённо поворачивается в мою сторону, и только в последний момент успевает притормозить, чтобы не врезаться в машину, ехавшую перед нами. — Или об этом я тоже должна спросить у него лично? — Ну почему же, — задумчиво тянет он, потирая подбородок, но отвечать не спешит. — Глеб? — вместо злости из меня прорывается усталость. Солоноватая, как разбавленные водой слёзы, густая и прохладная. Она льётся на моё тело и оно тут же немеет, размягчается, оседает серым месивом по шикарному кожаному сидению машины. Однако на Глеба это почему-то действует сильнее, чем тщательно просчитанный алгоритм успешного разговора, который я привыкла безотлагательно применять в нашем общении. Он улыбается сдержанно, одним уголком губ, настолько похоже на Зайцева, что меня пробирает до непрошенных мурашек, потом хмыкает, снова раздумывая над чем-то, и неторопливо начинает: — Мы с самого начала планировали, что Кирилл будет у Лирицкого во время запуска. На тот случай, если служба безопасности что-то заметит, ведь первым делом обо всех происшествиях оповещают директора. Он бы вывел тебя из офиса и передал мне, — он делает чёртову театральную паузу и косится в мою сторону, рассчитывая снова увидеть эмоции, не предназначенные для чужих глаз. Не предназначенные даже для меня самой, на самом-то деле, ведь оказалось невероятно больно терпеть, когда с тебя маленькими лоскутками сдирают давно уже вросшую в лицо маску. Достаточно с меня уже проявленной слабости. Достаточно того, что я уже сбилась с изначальной цели, потерялась в собственных мотивах и запуталась в последовательности, казавшейся элементарной. — Но у меня возникли проблемы и я опаздывал. Необходимо было срочно менять план, и вариант с машиной Кирилла выглядел самым приемлемым. Даже если бы он сам остался в офисе, чтобы отвлечь внимание, его машину всё равно никто не стал бы останавливать или проверять на выезде, и ты смогла бы уехать. С ним или без него. — И в дополнение к промышленному шпионажу получить ещё и обвинение в угоне. Отличный план. — Думаешь, он хотел тебя подставить? — с искренним интересом спрашивает Глеб, беспечно отвлекается от дороги и разглядывает меня, как юный натуралист впервые вспоротую лягушку. Так и хочется протянуть ему палочку и позволить от души покопошиться в торчащих наружу переплетениях внутренностей. Может быть, хоть у него бы получилось найти там что-то ещё, кроме злости, ненависти и безысходности. — Нет, просто уверена, что его главной целью было зажать и облапать меня, — равнодушно бросаю в ответ и снова отворачиваюсь, не желая видеть, как это забавляет Измайлова. Мне не обидно и даже не стыдно, хотя вспоминать, как именно я вела себя в тот момент, всё равно не хочется. Но страшно. До сих пор очень очень страшно. Со мной и раньше мало кто церемонился. К тому времени, как я достигла возраста сексуального согласия, для большинства сверстников зажать и облапать за гаражами вообще было чем-то сродни признанию в любви, на которое стоило отвечать однозначно: терпеливо соглашаться или пытаться верещать, чтобы завтра тебя зажал уже кто-нибудь другой. А потом Ксюша уехала в Москву к своим большим мечтам и к большой взаимной любви с Зайцевым, и в моей жизни случился Паша. Паша, к которому я по странной прихоти пришла сама. Паша, который не понимал отказа. Паша, у которого через пару лет появились совершенно отшибленные друзья, воспринимавшие слово «нет» как провокацию и попытку их изощрённо соблазнить. Но раньше, в ответ на всё это, я могла сжаться, абстрагироваться от происходящего и перетерпеть. Могла брезгливо поморщиться и открыто сказать, что меня тошнит от отвращения — настолько равнодушно-отстранённым тоном, что у многих пропадал запал показать свою бесспорную принадлежность к мифическому классу альфа-самцов. Могла оттолкнуть, укусить или вырваться. И всё это работало безотказно, никогда не давало сбоя и легко просчитывалось, как математическая формула. А рядом с Кириллом моя программа давала сбой. Всё мигало, искрилось, дымило и вырубалось. Всё стиралось, забывалось, исчезало и становилось бессмысленным. Всё летело в тартарары, и я как маленькая девочка тушевалась, робела перед ним и неумело делала вид, что мне всё равно. И мне снова было тринадцать, и я снова не понимала, что происходит и как с этим жить. — Расскажешь, что тогда произошло у вас с Кириллом? Честность за честность, — предложение Глеба звучит настолько заманчиво, что я не раздумывая согласно киваю. Глеб — не Зайцев. Соврать ему о чём угодно мне ничего не стоит. — Он грубо запихнул меня в машину, наорал, запугал и выбросил прямо на обочине. В целом, достаточно, чтобы считать его мудаком. — Я говорю не об этом, Маша. Что случилось ещё тогда, перед его отъездом в Москву? — голос Глеба льётся липкой приторной сгущёнкой, от сладости которой у меня сводит лицо. Ресницы хлопают часто, глаза широко распахиваются и округляются, рот чуть приоткрывается, — всё говорит о том, что я понятия не имею, про что он сейчас говорит. Кирилл ведь не мог ему всё рассказать? Даже если помнит, он бы не рассказал. Скорее вычеркнул бы ту ночь из своего прошлого, как пытаюсь сделать это я. — С чего ты взял, что что-то случилось? — ни единой эмоции, усталый взгляд следит за переходящими через дорогу людьми, и только пальцы крепче вжимаются в ткань пальто ровно над тем самым местом, где в кармане юбки лежит ключ от чужой машины и маленькое светлое пёрышко с коричневым пятном. — Догадываюсь, что между вами что-то было, — без стеснения озвучивает он, своей откровенностью загоняя меня в тупик. Там, за чередой неправильных поворотов и сомнительных закоулков, вырастает прямо из-под земли высокая стена с огромной надписью ПРАВДА, и бежать становится некуда. Но и сдаваться ещё слишком рано. Больно. Неправильно. — Когда он уезжал в Москву, мне было тринадцать, а ему — восемнадцать. Что у нас могло быть? — я смотрю Глебу прямо в лицо, теперь уже сама ожидая его ответа. Блеф. Ложь. Вот в чём мне удалось значительно продвинуться за последние десять лет. — Показания сходятся один в один. Удивительно, — ухмыляется он, радостно потирая руки, — знаешь, что это значит? Когда все свидетели по одному делу говорят одно и то же одинаковыми словами? — Что это правда? — Что они в сговоре и замешаны в преступлении, — поясняет Глеб и укоризненно качает головой, когда я недовольно фыркаю от такой наглости. Становится тепло и почти уютно. Мягко, хорошо и спокойно, как в своей кровати под тёплым одеялом, когда нега подступающего сна уже утягивает тело в пушистую невесомость. Потому что он не знает. — Ты хотел мне что-то рассказать, — напоминаю спустя некоторое время, не особенно рассчитывая на откровенность. Скорее на очередные попытки так или иначе доказать мне, что Зайцев на самом деле не такая сволочь, какой намеренно выставляет себя перед всеми. Вообще-то я и сама это знаю. Под его продуманным и тщательно поддерживаемым амплуа кроется нечто ещё более тёмное и страшное, неконтролируемое и разрушительное, несущее смерть. Холодный, мрачный, гиблый лес в его глазах — как отражение души. — Нет, Маш, это ты хотела от меня что-то услышать, — Глеб издевается надо мной с упоением, заранее отыгрываясь за то, что вынужден, — очень сильно хочет, — мне рассказать. Он как никто другой умеет уходить от прямых ответов, переводить тему или давать такие подсказки, после которых возникает ещё больше вопросов. Глеб не говорит «нет». Не опускается до элементарного «не знаю» и не пачкается о дешёвое «не скажу». Он шутит, заботится о твоём настроении и самочувствии, проявляет понимание и даже оказывает поддержку. Уточняет, что именно тебе хочется узнать, расспрашивает почему и с усмешкой интересуется, что ты будешь делать с этим. А потом отвлекается на важный звонок, отходит по делам, уезжает домой, — оставляя тебя наедине с правдой, так и повисшей где-то внутри облачка от его сигарет и испаряющейся вместе с ним же. И я из раза в раз чувствую себя обманутой. Но как же умело, умно и красиво обманутой, чёрт побери! — Ты ведь догадываешься, что Кирилл хочет отобрать власть над компанией у своего отца? — Догадываюсь, — киваю почти отрешённо, а сама вспоминаю недавний ночной разговор и думаю о том, что власть практически ничто в сравнении с жизнью, хотя многие бы со мной не согласились. А Зайцев наверняка хотел бы отнять у своего отца вообще всё, что только сможет. Медленно, планомерно, безжалостно. Может быть, даже растянуть удовольствие на долгие-долгие годы, чтобы свести счёты за всё то время, которое его мать угасала в нищете и страданиях. Это очень в духе Кирилла: не совершать никаких импульсивных действий, не торопить события и следовать плану. Холодный, расчётливый и изворотливый, как змея, он и десять лет назад был способен затаиться и терпеливо выжидать, когда жертва сама опрометчиво подойдёт слишком близко, и только тогда совершал рывок вперёд. Укус — и смертоносный яд растекается по венам, жжёт и терзает, причиняет невыносимую боль. И стоит только этой боли ослабеть, почти утихнуть, забыться, как тело ослабевает и немеет, перестаёт сопротивляться хладнокровному гаду, который постепенно обвивает, оплетает своими удушающими объятиями и стискивает крепко, сильно, до ломающихся костей и лопающихся органов. Он может даже отпустить свою добычу на многие годы. Дать ложную надежду, что яд когда-нибудь бесследно исчезнет из организма, что найдётся достаточно эффективное противоядие, что хватит сил вынести все последствия однажды пережитого отравления. А потом появляется из своего укрытия и требует всё ему причитающееся. Как же я ненавижу тебя за это, Кирилл. — Но я удивлена, что ты ему в этом помогаешь, — добавляю прежде, чем Глеб успевает снова открыть рот, и вызываю у него ещё одну усмешку. Эта ложь мне явно не удалась. — У власти должны стоять люди, которые знают, что с ней делать. — И ты считаешь, что Кирилл знает? — скепсиса в моём голосе столько, что во рту пересыхает и хочется запить этот мерзкий привкус самообмана. Мне просто нравится думать, что он недостоин чего-то хорошего, потому что так проще лелеять свою загибающуюся с каждым днём ненависть. — Люди меняются, Маша. Раскрываются. Глупо судить о человеке по тому, каким он был десять лет назад. — Не забудь сказать ему то же самое обо мне, Глеб, — если бы после этого изматывающего дня у меня оставались силы злиться ещё на кого-нибудь, кроме себя-Кирилла-себя, то Измайлов рисковал бы снова оказаться на первой линии перекрёстного огня со своим упрямым заступничеством. Машина внезапно виляет вправо, заезжает в маленький неприметный двор в нескольких кварталах от моего общежития и тормозит в узком закутке между гаражом и накренившимися вбок тополем. Глеб что-то щёлкает слева от руля и фары выключаются, позволяя нам достаточно надёжно спрятаться от редких прохожих в вечерней мгле. Я смотрю на него недоверчиво и ёжусь от пробежавшегося по телу холодка: печка перестала работать, а он слегка опустил окно и уже достаёт из кармана пачку сигарет, нервно дёргая коленом. Меня пока ещё не пугает происходящее, но настораживает сильно — последний раз я видела его таким сосредоточенным в тот вечер, когда сама того не зная ехала на встречу с Зайцевым. — Недоверие к Кириллу встроено у сестёр Соколовых в генетический код? — Приобретено на личном опыте, — отвечаю тихо, еле слышно. Тема Ксюши для меня болезненна. Тема Ксюши и Кирилла — запретна. Я не знаю, что было у них на самом деле. Зная приоритеты своей сестры и её крайне свободный взгляд на построение отношений с мужчинами, могу только делать некоторые предположения, озвучивать которые почему-то не хочется даже в своих мыслях. Единственное, что сказала мне сама Ксюша через две недели после переезда в Москву: «Мы с ним не сошлись». Никаких подробностей, никаких больше объяснений. Словно это не он, уезжая, оставил ей записку с обещанием исполнить все мечты и забрать с собой. Словно не она два года ждала возможности поехать вслед за ним. — Когда пропавшие деньги решили повесить на Ксюшу, Кирилл отправил меня забрать её, привезти в аэропорт и посадить на ближайший рейс в любую страну шенгена — она как раз собиралась в отпуск и открыла визу. Но я опоздал. А знаешь, почему? — Глеб выпускает струйку дыма в окно и поворачивается ко мне, смотрит прямо и уверенно, и только глаза его странно поблёскивают, отражая голубоватую подсветку приборной панели. — Я был с женщиной, которая теперь стала моей женой. Мой лучший друг, на тот момент ещё её муж, уехал в командировку и мне очень не хотелось тратить своё драгоценное время на твою сестру. И рисковать ради неё собственной жизнью мне тоже не хотелось, если честно. Он ждёт от меня какой-то реакции, а я жду продолжения внезапной исповеди. И с пугающим равнодушием отмечаю, что я его понимаю. Немного растеряна, немного злюсь, немного обижена — но всё равно понимаю, что он не обязан был спасать Ксюшу из того дерьма, в которое она сама с удовольствием влезла. Почему же тогда я не могу простить её смерть Кириллу? — Тогда никто и подумать не мог, что её убьют. Слабое оправдание, но всё же. Ввязываться в её проблемы мне абсолютно не хотелось, тем более сама Ксюша… не умела отказывать себе в удовольствии. Ни в мужчинах, ни в деньгах, ни в перспективе спихнуть на кого-нибудь ответственность за то, что натворила. — Это и есть твои «личные причины»? — Да, — он кивает и отворачивается, упираясь взглядом в расстилающуюся на улице ночь. И мы оба молчим, вслушиваясь в гудящие в отдалении машины и чуть вздрагиваем, когда наклоняемые порывом ветра ветви дерева скребут по крыше. — У меня, к сожалению, ещё осталась совесть и она не даёт мне спокойно спать по ночам из-за случившегося. — Почему не рассказал об этом раньше? — Кирилл был против. Стандартная игра в «плохой-хороший». Ты изначально была настроена к нему сугубо отрицательно, значит мне досталась роль того, кому ты хотя бы теоретически смогла бы довериться, — непроизвольно фыркаю, ощущая, как начинает накатывать истерический смех. Слишком много для одного дня. Слишком много правды, прошлого, чувств. Я и сама как эти голые, кривые и почерневшие ветви над нашими головами: бьюсь в заведомо ложные двери, жалобно сгибаюсь под дуновением проблем и чувствую, что вот-вот сломаюсь. — И зачем мне это знать сейчас? — с вызовом интересуюсь у него, сжимая ручку двери с такой силой, что пальцы ноют от боли. Сжать бы их в кулак и бить со всей силы, обдирая кожу в кровь, завывая от безысходности и с наслаждением и ненавистью к себе смотреть, как на сухой извилистой коре остаются алые мазки. Отчаяние — талантливый и беспощадный художник, рисующий линии жизни прямо на теле. Светлые пятна на вечно сбитых коленях, белёсые чёрточки на пальцах и чёрную трещину на душе. — Ты же умная девушка, Маша. Сделай из этого правильные выводы.***
Прохладный воздух так и льётся из приоткрытого окна, и соски встают колом, призывно выпирая под наброшенной прямо на голое тело тонкой клетчатой рубашкой. Я прикрываю глаза, но всё равно чувствую его настырный, бесстыдный взгляд, направленный прямиком на грудь, и не пытаюсь прикрыться. Напротив, откидываюсь на спинку сидения и максимально расслабляюсь, уже ощущая приятно-давящее тепло между ног. Пальцы медленно обводят сначала один сосок, потом прихватывают второй, ловко действуя даже через ткань. Неторопливо распахивают края уже расстёгнутой рубашки и повторяют то же самое на голой коже, очень нежно поглаживают живот и снова грубо сминают грудь. Больно. Приятно. От этого контраста завожусь намного быстрее и сильнее обычного, шумно выдыхаю перезрелый воздух, скопившийся в лёгких, пока я напрочь забывала дышать. — Я знаю, как сильно ты этого хочешь, — голос Глеба еле различим, хриплым шёпотом прорывается сквозь бушующий водопад моральных принципов в моей голове. Они скрываются и падают вниз, разбиваются брызгами и расползаются влажным пятном желания по моим трусам. Всё происходит так быстро, будто кто-то прокручивает киноплёнку, чтобы поскорее добраться до самого интересного места. Из памяти выпадает момент, когда его ремень и ширинка Глеба оказываются расстегнуты, и в мою ладонь ложится горячий и налившийся кровью член, уже чуть влажный на головке от выделившейся смазки. И ритмичные, поступательные движения становятся хаотичными и резкими, когда его зубы сжимаются вокруг ареолы и язык усердно вылизывает сосок. Перелезть к нему на колени получается за какие-то доли секунды. Сразу раздвигаю ноги и направляю член прямо в себя, протяжно стону от почти забытого потрясающего чувства наполненности внутри. Чувствую, как сквозняк проходится по нашим разгорячённым телам и исподтишка шлёпает холодом по внутренней стороне моих бёдер, перепачканных собственной влагой. Из меня так течёт, что первые же размашистые толчки сопровождаются пошлыми мокрыми шлепками тел друг о друга. Сдерживаться больше не получается, и я стону, скулю, вскрикиваю, насаживаясь на него так глубоко, что порой становится больно. Кажется, ещё чуть-чуть и меня просто порвёт изнутри, но остановиться сейчас точно будет подобно смерти. И мои ладони впиваются в его широкие плечи, царапают шелковистую ткань рубашки, дёргают за воротничок, отрывая верхние пуговицы, лишь бы добраться до шеи и покрывать её быстрыми пылкими поцелуями. Язык с нажимом проходится по сильно выступающему кадыку, зубы покусывают подбородок и сжимают кожу над быстро пульсирующей веной. Он прижимает меня ближе, одной ладонью давит на поясницу, а второй зарывается в волосы, хватает их в кулак и с силой оттягивает, срывая с моих губ жалобно-удовлетворённый вскрик. Сводит с ума ощущение на себе этих сильных рук, с раздувшимися от желания и напряжения венами, с длинными тонкими пальцами, прикосновения которых мне хочется узнать на каждом сантиметре своего тела. Хочется почувствовать, как они будут яростно и грубо трахать меня, как надавят подушечками на нижнюю губу, безмолвно приказывая открыть рот и облизать их. Я беспомощно дёргаюсь на нём, боясь спугнуть подступающий огромной горячей волной оргазм. Замираю и позволяю вколачиваться в себя, посылая нахер самоконтроль и отдаваясь на волю его бешеному темпу. Только зарываюсь в плотные волнистые волосы и жадно вдыхаю в себя наркотически-приятный хвойный запах. — Тише-тише, — шепчет он мне на ушко, но непрошеные слёзы уже по-осеннему шквальным ливнем бегут по щекам и впитываются в его угольно-чёрную рубашку. Я всхлипываю, отстраняюсь и решаюсь наконец открыть глаза и взглянуть в пугающе-тёмные глаза Кирилла. Но вместо этого вижу полосы света, падающие на потолок из узкого окна. Кажется, ощущаю что-то горьковатое на губах и слышу странные шорохи прямо за стеной своей комнаты. Подскакиваю с кровати так резко, что тут же начинает кружиться голова, но всё равно подлетаю к двери, не задумываясь открываю замок и настежь распахиваю дверь. В коридоре стоит, привалившись к ближайшей стене, растрёпанная и уже слегка потрёпанная этим вечером девушка. Короткое облегающее платье задралось так, что еле прикрывает ягодицы, а пальчики мёртвой хваткой сжимают маленькую блестящую сумочку. — Прааасти…те, — еле протягивает она, с трудом сфокусировав на мне взгляд, и я тут же хлопаю дверью и закрываюсь изнутри, с трудом справляясь с замком из-за нервной дрожи. Шляющиеся по ночам пьяные студентки в нашем общежитии стали нормой с приходом нового вахтёра, за тысячу готового закрыть глаза на нарушение режима, а за пять — пропустить внутрь хоть целую футбольную команду гостей. Что-то тянет внутри, словно камень привязали к сердцу. Какое-то раздражающее разочарование от того, что мои сомнения, опасения, предположения не оправдались, и наяву я не увидела того, кого снова почувствовала во сне.***
— Может быть сделаешь лицо попроще? — исподтишка бросает Кирилл, и я приподнимаю глаза над ноутбуком, бросая на него совершенно равнодушный взгляд. Хочется плюнуть ему в лицо, застывшее в надменно-презрительном выражении, чтобы обильная, пропитанная его же ядом слюна скатывалась по этому тонкому носу с раздувающимся от гнева крыльями и чётко очерченным, недовольно скривившимся губам. Останавливает только осознание того, что своим показным спокойствием я вывожу его из себя ещё сильнее. — Может быть ты будешь работать, а не смотреть на меня? — моё предложение зависает над столом, запутавшись в плотной пелене настолько густого и едкого сигаретного дыма, что выгнать его из кухни не получается даже настежь открыв окно. Глеб и Рома усердно изображают из себя глухонемых, уставившись каждый в свой экран, и я тоже опускаю взгляд вниз, на разложенные под рукой таблицы, сплошь усеянные цифрами. Слишком много чести продолжать на него смотреть. Это стало уже привычным: попытки Кирилла задеть меня всё больше напоминали поведение маленького задиры, в силу возраста ещё не понимающего, как можно иначе отыграться за нанесённую обиду. Всё началось три дня назад, на следующий же вечер после запуска программы, когда я молча положила перед ним ключ от машины и смело встретила мрачный взгляд исподлобья, своим холодом, влекущей к себе глубинной тьмой, пугающей прямолинейностью обещавший мне настоящую войну. Не знаю, чего он ждал: разговора по душам, признания собственных ошибок или благодарности за дерзкий план моего побега и мимолётную роль утешителя, — за которую мне до сих пор невыносимо стыдно, — но мне явно не удалось оправдать его ожиданий. И вроде бы не случилось между нами ничего особенного. Но воспоминания о том откровенном сне с его участием бьют в голову серией отточенных апперкотов, и мне начинает казаться, что он всё знает, догадывается, видит насквозь все мои мысли. И хочется вывести его из себя ещё сильнее, ответить ещё резче, послать ещё дальше, подтолкнуть к выплеску ярости, после которого ему стало бы проще отстать от меня. Или напротив, перейти на тот уровень военных действий, который позволил бы мне ненавидеть его яростно и слепо, как прежде. Дурацкая Маша с дурацким недотрахом. Ну почему, почему, почему присутствие Глеба не ворочает раскалённой кочергой мои внутренности? Нет стыда, нет неловкости, нет даже злости на того, кто мог бы помочь моей сестре остаться в живых. И ведь он тоже был в том сне — а как будто и не было. Нам приходится работать так много, что я фактически живу на съёмной квартире. Приезжаю сразу после офиса и сажусь за очередные стопки бумаг и электронные сводки счетов, стараясь не думать о том, как меня тошнит от мельтешащих перед глазами цифр. Есть становится некогда, и приходится ограничиваться только перекусами, приготовленными на скорую руку кем-нибудь одним из нас. Нормальный сон в мой график тоже не вписывается, поэтому несколько часов беспокойной, поверхностной дрёмы уже кажутся спасением. Ближе к полуночи от табачного смога у меня краснеют и слезятся глаза, но осознаю я это только в тот момент, когда Зайцев останавливает доставшего новую сигарету Глеба и предлагает ему выйти перекурить на балкон. — А твоя подруга не будет расспрашивать подробности ну… наших отношений? — осторожно спрашивает Ромка, поглядывая на меня с опаской, объяснение которой тяжело подобрать. То ли он настолько стесняется лишний раз поднимать тему будущего знакомства с Викой, то ли опасается, что моё дрянное настроение как-то коснётся и его тоже. Я до сих пор не уверена в своём решении пойти на поводу у любопытства Никеевой и представить ей Рому. Но даже в нынешнем бешеном темпе нам предстоит ещё около двух месяцев ежедневных встреч, поэтому отнекиваться и дальше будет очень подозрительно. При всём моём отличном отношении к Добронравому, он меньше всего похож на того мужчину, с кем я действительно могла бы выстроить отношения. Он спокойный, добрый, немного наивный, покладистый и очень душевный. Отличный и надёжный парень, на самом-то деле, и слишком хорош, чтобы всерьёз связаться с той, у кого вместо сердца — микросхема, вместо эмоций — сплошные баги в системе, а вместо искренности — заложенные разработчиком шаблонные сообщения. И когда я в порыве неясной весенней тоски пытаюсь представить, какой мужчина смог бы быть со мной рядом, мне представляется только абсолютная пустота. Или кто-нибудь типажа Паши, кому женщина рядом нужна исключительно как замена резиновой куклы для перепихона по вечерам. — Со всеми вопросами я сама разберусь, — замолкаю и раздумываю, стоит ли заранее его смущать, но вспоминая импозантную манеру общения Вики понимаю, что да. Лучше пусть заранее понимает, в какой именно роли ему придётся выступать. — Слушай, Ром, для неё наши отношения строятся в первую очередь на сексе. Ничего особенного она от тебя ждать не будет, ей скорее всего просто интересно, что из себя представляет парень, с которым можно столько времени не вылезать из постели. Он краснеет, но при этом покорно кивает головой и утыкается носом в ноутбук. И я уже собираюсь расслабленно выдохнуть, когда с его стороны снова доносится тихой и сдавленное: — Ну, а нам надо будет типа… целоваться? — Я не целуюсь, — отвечаю на автомате, хотя в данном случае подошло бы и обычное «нет», не вызвавшее лишних вопросов. — Как Джулия Робертс из «Красотки»? — улыбается он, пальцами почёсывая затылок с отросшими волосами. Надо признать, лёгкая лохматость ему к лицу: придаёт образу мечтательность и невинность, отлично отражающие его характер. — Она была шлюхой, — замечаю укоризненно и ловлю испуг в его резко округлившихся глазах. — Я не это… — Забудь. Я просто не целуюсь. Мне не нравится, — желание свернуть тему настолько велико, что я невольно начинаю раздражаться, слишком резко и громко вдавливаю клавиши на клавиатуре, словно это они виноваты и в моих психологических проблемах, и в вырвавшемся откровении, которое следовало оставить при себе. — И предугадывая все дальнейшие стандартные вопросы: да, я пробовала, да, точно в этом уверена и нет, я не лесбиянка. Просто каждый блядский раз, когда чужие губы касаются моих, меня начинает трясти в приступе паники, справиться с которой почти нереально. Страх разливается во рту концентрированной кислотой, выжигает язык, разъедает глотку и приносит боль, дикую и невыносимую боль, от которой хочется схватиться за горло и выть в голос. Мне не просто неприятно, а физически невыносимо чувствовать прикосновение к себе чужака, и от мерзкого инородного привкуса во рту, каким бы он не оказался, начинаются рвотные позывы, а от настойчивых или трепетных, нежных или страстных, аккуратных или грубых движений губ охота содрать с себя кожу. Я целуюсь только в своих снах, никогда не похожих на реальность. Там, где следом за ледяной тревогой, липким страхом и скользким ощущением боли обязательно приходит спасительное тепло, способное согреть даже сердце Снежной Королевы. Только под гнётом навалившегося сверху тела у меня получается полностью отпустить себя, сбросить мохнатые лапищи паники, чтобы ощутить вместо них чувственные и властные прикосновения, слизать с кончика языка коньячный вкус желания и укутаться в насыщенно-горячий запах. Во сне я могу позволить себе избавиться от своих внутренних монстров, чтобы полностью отдаться лишь одному настоящему. Кажется, чьё-то присутствие я замечаю на уровне инстинктов. Чувствую взгляд, заточенным остриём полоснувший по спине, и тут же оборачиваюсь. Кирилл проходит на кухню и садится на своё место. Молча. На лице его — ни единой эмоции, и лишь на одно мгновение мне кажется, будто он дёргается, как от сильной пощёчины. Для него это вполне нормально: уже тогда, десять лет назад, он постоянно уходил в себя и отстранялся от внешнего мира, а теперь научился мастерски скрывать гложущую изнутри безысходность за показным хладнокровием. Только мне не нужно ни его яростного взгляда, ни едких слов. Я и так уверена в том, что он всё слышал. Знаю это, чувствую на расстоянии, ощущаю тонкими иглами разочарования, вонзающегося под кожу. Иногда я жалею, что не курю. Не могу вдохнуть полные лёгкие медленно действующего яда и забыться хоть на один короткий миг. Не могу прямо сейчас сделать глоток крепкого алкоголя и закрыть глаза, сосредоточившись только на ощущении пожара, стремительно распространяющегося по давно уже увядшему и иссохшему изнутри телу. Не могу пустить по крови искусственно синтезированную эйфорию, которая заставит подняться, кружиться, танцевать на обломках собственных ложных надежд и наконец-то кричать от счастья, а не от боли. Я ошибаюсь раз за разом. Путаюсь, сбиваюсь, просчитываюсь. Трачу энергию впустую, скатываюсь к нулевой энтропии и топчусь где-то в самом начале системы собственных координат. Раздражённо перечёркиваю пару строчек, даже не удостоверившись, успела ли их проверить, и ухожу спать под напряжённым взглядом трёх пар глаз. Меня швыряют, дёргают, терзают особенно беспощадно. Вскрывают и потрошат наживую, бьют ледяной и влажной плетью по лицу, выкручивают руки и ноги, чтобы не дать возможности ползти по потрескавшийся рыжей земле, оставляя за собой кровавый след. Капли крови скатываются со лба и утопают в разметавшихся волосах, струятся по шее, текут по животу и падают, падают, падают. И прорастают солнечно-жёлтыми цветками лапчатки, сиреневыми головками клевера, нежными белыми лепестками ромашки и светло-розовыми мальвы, хилыми зубьями васильков и воронками вьюнка. Набухают, стремятся ввысь, раскрываются прямо из меня, превращая тело в огромное цветущее поле. И я задыхаюсь от отчаяния и плачу кровавыми слезами. Рвусь и сопротивляюсь, пока силы окончательно не покидают. Вслушиваюсь в шёпот колышущейся под ветром травы, жду спасение: знакомый шёпот, решительное прикосновение, родной запах, кисло-горький вкус. И не получаю ничего, проваливаясь в бездну собственной рвущей боли. Первым делом подскакиваю с кровати, чтобы прикрыть случайно оставленную открытой форточку. Разбитая и растерянная, привычно бреду в сторону приглушённого света, тонкой стрелкой устремляющегося по полу к кухонной двери. Обхватываю себя руками, почти что нежно поглаживаю собственные дрожащие от холода (от страха, от волнения, от пугающего одиночества) плечи. Знаю, что он будет там. Что бы не происходило вечером, мы снова встретимся глубокой ночью за одним столом: я — после кошмарного сна, он — перед кошмарной реальностью. Это время негласного перемирия, которое почему-то изо дня в день становится жизненно необходимо нам обоим. Время, когда можно сбежать от прошлого и не думать о будущем, не ждать ножа в спину и даже пить ненавистно-любимый кофе из одной кружки, пока никто не видит. Только сегодня всё оказывается совсем по-другому, и я мнусь на пороге, комично топчусь в дверном проёме, то делая шаг вперёд, то разворачиваясь, чтобы уйти обратно. Кирилл спит, уперевшись лбом в согнутый локоть. Обтянутые тёмно-синей рубашкой плечи чуть приподнимаются на вдохе и резко опускаются, длинные пальцы свободной руки нервно дёргаются, почти сжимаются в кулак. Извилистая нитка шрама пылает алым заревом, словно сквозь неё вот-вот прорвётся бушующий внутри пожар. И я ухожу. Минуту, две, пять. Возвращаюсь в спальню, скручиваюсь калачиком на взмокшей постели, укутываюсь в одеяло, чтобы торчал только кончик носа, трясусь от того, как ледяной воздух комнаты царапает кожу под ставшей колом футболкой. Но это всё — в мыслях. А на самом деле я замираю на расстоянии вытянутой руки от разделяющего нас стола и сосредоточенно смотрю, отмечаю каждую маленькую деталь. Сравниваю. Убеждаюсь в том, что помню всё удивительно подробно, будто и не прошло столько лет. Те же волосы, чуть взъерошенными густыми каштановыми волнами обрамляющие лицо. Непослушные, отливающие синевой из-за включенного экрана ноутбука. Только короче, чем раньше — теперь нет необходимости продирать их, спутавшиеся и растрепавшиеся от ветра, пальцами. Те же руки, сильные и жилистые, с выступающими на предплечьях венами, которых стало ещё больше, с худощавыми ладонями и торчащими косточками. То же странное ощущение, словно только коснись его кожи — и затянет смогом, утащит в непроходимую чащу, накроет холодом с головой и погубит, непременно погубит все жалкие остатки живого у меня внутри. И я очень хочу протянуть руку и сделать это. Прикоснуться самыми кончиками пальцев. Еле-еле. Почти незаметно. Только на одно мгновение. Он вздрагивает, дёргается испуганно, поднимает на меня растерянный взгляд и застаёт с поличным, прямо на месте запланированного преступления. С поднятой дрожащей рукой, которую мне только и хватает сил тут же убрать себе за спину. А вот глаза отвести не выходит: мы продолжаем смотреть друг на друга, и немая сцена затягивается до неприличия, перейдя тот шаткий рубеж, в течение которого наше молчание ещё можно было счесть нормальным. — В гостиной есть ещё одно спальное место, — сама не знаю, как мне удаётся первой сбросить с себя сумрачное наваждение и произнести это уверенно и спокойно. Потому что под кожей у меня бушует океан, встают на дыбы и пенятся огромные волны, неистово клокочут толщи тревожной тёмной воды, от которых пошатывается всё тело. И я сажусь. Падаю на стул, не выдерживая собственного веса, цепляюсь пальцами за ноутбук, ещё наивно пытаясь что-то показать, доказать, не выдать себя с потрохами, хотя знаю ведь — всё и так уже давно понятно. — Я шёл к своей цели слишком долго, чтобы теперь тратить драгоценное время на сон, — отвечает он таким тоном, словно обвиняет в том, что я сама не догадалась до настолько очевидного факта. — Тебе ведь должно быть это знакомо. Кирилл часто моргает, трёт глаза и выглядит поразительно беспомощным, и ощущение это только усиливается по мере того, как он пытается огрызаться и вернуть себе прежний вид безоговорочного хозяина ситуации. Мне не помогает думать о работе, не спасает быстрый щипок в области запястья, не пугает его прямой откровенный взгляд. Губы сами собой растягиваются в улыбке, замечая которую он смущается и злится. Это оказывается сильнее меня. Сильнее желания что-то ему доказать и отомстить за то, что когда-то он стал значить намного больше, чем я хотела бы допустить. Сильнее нашего противостояния, в котором победитель становился проигравшим, а сдаться — не значило отступить. Сильнее всех клятв, что я произносила про себя, пока закапывали гроб с прахом моей сестры внутри. Чёрт с тобой, Кирилл. Сегодня я сама выброшу белый флаг, чтобы пережить эту ночь. Я поднимаюсь с дурацкой, ненужной, нагло подброшенной мне кем-то улыбкой, подхватываю со стола нашу кружку и молча иду варить кофе.***
Наступление весны вызывает во мне чувство никак не проходящей брезгливости. Снег тает и смешивается в отвратительное грязное месиво под ногами, выглядящее и того ужаснее под тёплыми и жизнерадостно-яркими солнечными лучами. На деревьях начинают набухать почки и вылезать первые, нежные и нерешительно-стеснительные зелёные листочки, между кусками утрамбованного льда и пожухлых наполовину сгнивших остатков осеннего великолепия пробиваются первые ростки травы. Природа пробуждается, отряхивается, ленно потягивается и начинает оживать. И пока всё возрождается из пепла мифической птицей, я, напротив, продолжаю корчиться и гореть в вечном пламени собственных ошибок, надёжно связывающих меня по рукам и ногам у жертвенного столба гордости. Всё расцветает, а я чахну и загибаюсь день ото дня, превращаюсь в жалкую выцветшую тень себя прошлой. Чтобы забыться, я с головой погружаюсь в работу. Чувствую настоящий, искренний восторг в тот миг, когда первый раз нахожу несоответствие в числах. А следом все тщательно запрятанные помарки в бухгалтерии вылазят одна за другой, выскакивают неожиданно и бессвязно, не поддаваясь никакой логической системе. Пока не поддаваясь — потому что эту загадку мне нужно разгадать ничуть не меньше, чем Кириллу, и сдаваться я не намерена. Только бы не думать, что будет дальше. Только бы заглушить панику, холодным металлическим ошейником защёлкивающуюся на шее, стоит напомнить себе, что когда-нибудь всё это закончится. И меня снова вышвырнет в настоящий мир. Одиночества, неясной тревоги и гнетущих воспоминаний, на которых можно будет протянуть ещё десяток унылых лет. Наша вечерняя рабочая рутина прерывается внезапно и непредсказуемо даже для Большого Начальника Зайцева, которого грохот входной двери застаёт прямо на середине очередной придирки ко мне. — Отпусти меня немедленно! — верещит противно-тонким голосом девушка, которую Глеб заталкивает к нам на кухню. Она упирается в дверной проём своими ненормально худыми и длинными руками и ногами, которые придают ей забавное сходство с пауком, получает смачный подзатыльник от Глеба и тут же чуть не приземляется носом в край стола, аккурат между мной и изумлённым Ромкой. — Блять, ты совсем больной уже? — Закрой рот, — морщится Измайлов и приподнимает её за объёмный ворот свитера, как бестолкового котёнка. Густые тёмные волосы выбиваются из наспех скрученного пучка и рассыпаются длинными блестящими прядями почти до поясницы, и именно по ним я узнаю в незваной гостье его сестру, увиденную вскользь почти год назад. Диана тихо ворчит себе под нос комбинацию из отборного мата, но сопротивляться больше не решается и уже через пару мгновений оказывается в том углу, где всегда сидит её брат. Ростом она лишь немного уступает Кириллу и Роме, а последнего ещё и втихаря пинает под столом, вытянув ноги и демонстративно скрестив руки на груди. — Здесь не вытрезвитель, — замечает Кирилл очень сдержанно, хотя по одной лишь тени, промелькнувшей на его лице, я уже вижу, что он в бешенстве. Брезгливо отодвигается подальше от Дианы, от которой несёт перегаром на всю кухню, упирается хмурым взглядом в Глеба, судорожно выдёргивающего пачку сигарет из нагрудного кармана куртки. — Кир, пойдём переговорим, — бросает Глеб напряжённо и с опаской косится на свою сестру, раскинувшуюся на стуле огромной тенью. Помимо алкогольного флера, от неё явно веет желанием испортить жизнь всем, кто сейчас попадётся под руку. — Зачем ты притащил её сюда? — я вижу, как в голове у Зайцева запускается счётчик вопросов, ответы на которые необходимо получить немедленно. В воздухе повисает напряжение, вынуждающее напрячься всех нас, кроме самой Дианы. — А что, я не вписываюсь в вашу элитную компанию? Какой-то лошарик, — она кивает головой в сторону сгорбившегося и стушевавшегося Ромы, — разведёнка с приступами неконтролируемой агрессии, — ехидная улыбка летит в адрес Кирилла, — и, как я понимаю, сестра той бабы, которую ебал мой брат? — взгляд её густо подведённых глаз останавливается на мне, а мой застывает на Глебе. Оказывается, он умеет изображать каменную глыбу ничуть не хуже Кирилла. И быть настолько убедительным, что даже у меня, привыкшей искать во всём подвох и не доверять людям от и до, не возникло никаких сомнений о честности всех уже ранее озвученных им «личных причин». — Или ты уведёшь её отсюда сам, Глеб, или я спущу её с лестницы, — Зайцев на удивление спокоен и даже сопровождает свою реплику классической мерзкой ухмылкой. Примерно такой же, с которой вышвырнул меня из машины на обочину четыре года назад, именно поэтому у меня есть все основания полагать, что его угрозы не беспочвенны. — Это на час, максимум два. Я заставлю её замолчать, — цедит Глеб, кажется, ненавидящий собственную сестру сейчас не многим меньше, чем все мы. — То есть делать вид, что ты возишь начальника на поебушки к собственной сестре — это нормально, да? — Диана переходит на визг и подскакивает со стула, тыкая пальцем Глебу в грудь. — А как мне по-настоящему с кем-нибудь потра… Измайлов затыкает ей рот ладонью, второй грубо давит на плечо, заставляя присесть обратно, а я не отрываясь смотрю на Кирилла, который становится только веселее вопреки всей абсурдности ситуации. Ранее вытянувшийся, как натянутая до предела струна, он расслабляется и откидывается на спинку стула, картинно закрывает ноутбук одним нажатием указательного пальца и подпирает кулаком подбородок, с насмешкой и интересом разглядывая слабо барахтающуюся в углу девушку. — Шоу «семейные разборки» прервалось на самом интересном, — протягивает он с издёвкой, останавливает взгляд на сконфуженном Ромке и улыбается вполне человечно, даже приятно — каждый раз удивляюсь, что он действительно так умеет. — И почему только все пьяные дебоши мне устраивают чужие сёстры? Воздух застревает комком посреди горла и мне кажется, словно мой рот сейчас тоже зажимает огромная и сильная ладонь, не позволяющая вымолвить ни слово. Иначе почему я молчу? Почему не могу просто послать его нахер вместе с постоянными скользкими намёками в адрес Ксюши, моей родной, любимой и убитой кем-то Ксюши? Что бы она ни натворила в своём прошлом, у него нет права тыкать меня в это. У него — точно нет. Ведь в Москву она поехала за ним, к нему, по его же желанию, на проверку оказавшемуся лишь очередной прихотью странного мальчика. — Что здесь вообще происходит? — мне наконец удаётся прервать затянувшееся молчание с нелепой игрой в гляделки. В маленькой кухне становится очень душно, так противно-горячо дышать, что начинает кружиться голова. — Вот это пьяное нечто в углу — Диана, младшая сестра Глеба, — лениво отзывается Кирилл, — мы снимаем ей квартиру в этом же подъезде. Если бы у кого-нибудь возникли вопросы, почему я постоянно приезжаю сюда, наш с ней липовый роман стал бы прикрытием, как и у вас с Ромой. — Максимум два часа и я заберу её отсюда, — повторяет Измайлов и чуть расслабляется, когда Кирилл быстро кивает ему в ответ. — Кирилл Андреевич, я могу пока побыть там, в гостиной, если нужно. Или последить… — предлагает Рома, очень смело подставляясь под гнев пьяной паучихи, чтобы дать нам возможность продолжить работу. Или чтобы оградить от помоев, так и льющихся из её симпатичного рта? — Пусть лучше посидит здесь. Вообще её бы в наручники и к батарее, а в рот кляп, чтобы меньше болтала, — мечтательно тянет Зайцев и достаёт свои сигареты. От мысли о том, что с этим чудовищем нам придётся просидеть здесь пару часов мне тоже хочется закурить, но вполне достаточно того, что мы уже делим на двоих кружку с кофе, а с недавних пор — ещё и наспех сделанные бутерброды. А вот о том, что Глеб и Рома тоже курят, я предпочитаю просто забыть. Моя память вообще становится крайне избирательной, когда это нужно. — Плётку ещё предложи, сраный извращенец! Понятно, почему жена от тебя ушла, — полушёпотом выпаливает Диана, стоит только Глебу выйти из комнаты, и почти комично надувает губы. Почти — потому что ситуация, несмотря на общую комичность, желания посмеяться не вызывает. И работа, сроки которой и так затянулись уже на месяц дольше изначально предполагаемых, маячит прямо перед глазами, но вникнуть в неё под аккомпанемент пьяных откровений никак не получается. Кирилл выжидает момент, когда замок входной двери щёлкает третий раз и разворачивается к нагло ухмыляющейся Диане. Выражение его лица настолько пугающее, что я по инерции передёргиваю плечами, чтобы скинуть с них ощущение опустившихся сверху тяжёлых и ледяных ладоней. Задерживаю дыхание, первой понимая, что скоро грянет гром, — и мне бы хотелось сейчас оказаться как можно дальше отсюда, чтобы не видеть его плохо скрываемую ярость. — В твоей квартире четыре скрытых камеры, ведущие круглосуточную запись. Одна на кухне, встроена в вытяжку, две в гостиной, чтобы полностью охватывать всё происходящее в комнате, одна в ванной, над зеркалом. Хочешь, чтобы Глеб их посмотрел? Тишина может оглушать. Вибрировать в воздухе незримыми волнами, больно бить по ушным перепонкам и сдавливать голову вакуумом. Тишина может звучать набатом, орать тревожной сиреной и говорить намного больше, чем слова. И в этой напряжённой тишине я смотрю на него, самоуверенного и беспринципного, нагло врущего сейчас или совравшего уже давно, готового подтолкнуть в бездонную пропасть совершенно любого, как сделал это со мной и с моей сестрой. И восхищаюсь им, и ненавижу себя снова и снова, разваливаюсь на две равные кровоточащие половины, одна из которых сочится чёрной гнилью ненависти, а вторая — горькими слезами надежд. Ложных, ложных надежд, отказаться от которых я не в силах. — Нет, — выдавливает Диана почти неслышно, с трудом шевелит губами и смотрит на него затравленно. — Тогда ты закрываешь свой поганый рот и сидишь здесь тихо-тихо, чтобы через пару минут я смог забыть о твоём существовании. Согласна? — она кивает, а Зайцев лишь мельком бросает взгляд на нас с Ромой и сухо подытоживает: — Спектакль окончен, возвращаемся к нашей работе. Глеб не возвращается ни через час, ни через два. Он приходит только под утро, когда притихший пуще прежнего Добронравов очень галантно отдаёт Диане для сна свой диван и сам ютится на узком кресле, а мы с Кириллом уже совершаем свой утренний кофейный ритуал, даже не глядя друг на друга. Неугодный любовник Дианы найден, запуган и навсегда от неё отважен, и мы вздыхаем с облегчением. Как становится понятно на следующий же вечер — слишком рано. — Ты! Нет у меня в квартире никаких камер! — на этот раз она явно трезва, но всё так же визглива и безрассудна. Врывается на кухню тёмным смерчем и разъярённо тыкает пальцем в Кирилла, отвечающего на это нахальной ухмылкой. — Я всё проверила! — Конечно же нет, дура. Зачем бы я стал собирать доказательства того, что на самом деле никогда там не был? — он закатывает глаза и краем глаза я замечаю, что у Ромы не получается сдержать улыбку. А следом улыбаюсь и сама, и Диана, заметив это, краснеет и растерянно сникает, вмиг лишаясь прежней воинственности. Но она не уходит. Демонстративно рассаживается на месте своего брата и действует на нервы, вставляет неуместные комментарии и нападает на каждого из нас по очереди. Пытается подцепить и вытащить наружу раздражение Кирилла, смакуя всё новые и новые вопросы про его неудавшийся брак, длившийся всего семь месяцев, а ещё с наигранной заботой интересуется, до сих пор ли ему приходится посещать психолога, чтобы разобраться со своими проблемами. Потом проходится своими острыми зубками по Ромке, ловко вычисляя в нём приезжего и говоря с таким гонором, словно принцесса, вынужденная сдерживать гримасу отвращения перед попавшимся на пути поберушкой. Он старается подражать невозмутимости Зайцева, но выдают всё алые от стыда уши и проявляющееся от волнения лёгкое заикание. Последняя в очереди — я. Диана склоняет голову вбок, причмокивает, по-видимому придумав что-то особенно остроумное, и с ироничной усмешкой начинает: — А твоя сестра… — Спала и с тобой тоже? — грубо обрываю её и ставлю в тупик прямым и вызывающим взглядом глаза в глаза. Она часто моргает, явно сбитая с толку подобным вопросом, потом до смешного неуверенно выдаёт своё «нет». — В таком случае нам с тобой нечего обсуждать, — уверенно подвожу итог и утыкаюсь обратно в свои таблицы. Только Диана снова остаётся у нас на ночь. И на следующий день, и через день, и через два — свободно вторгается в наше пространство, исправно получает пиздюлей от Глеба, но всё равно возвращается, чтобы нанести серию новых укусов и насладиться хоть жалкой каплей выпитой из нас крови. Приезжая с работы, я уже не удивляюсь звукам её тонкого, режуще-острого голоска, не отшатываюсь, столкнувшись с ней нос к носу в дверном проёме и не поджимаю раздражённо губы, когда приходится опять убирать оставленную ей прямо посередине коридора обувь. Мне не впервой приспосабливаться. А уж к таким избалованным капризным девочкам и подавно. — А зубы вы тоже одной щёткой чистите? — ехидно интересуется она как-то утром, когда я, забывшись в ходе сборов на работу, по инерции хватаю кружку Кирилла и отхлёбываю кофе. Оставить эту шпильку без внимания — легко. Просто развернуться и уйти, не посчитав нужным даже огрызнуться в ответ. Но только сердце моё падает вниз куском льда, разбивается вдребезги, а на месте его — ноющая пустота. И это не проходит ни в толкучке метро, где мне приходится задыхаться от спёртого воздуха и обилия раздражающих запахов вокруг, ни на проходной огромного офисного центра, где я чувствую себя лишь самым мелким и ненужным винтиком огромной слаженной системы шестерёнок, способных перемолоть любого неугодного. Отчаяние не проходит в обеденный перерыв, когда я наконец остаюсь одна в огромном пространстве, усеянном гудящими жучками-процессорами, и не отступает ни на шаг, когда я упираюсь лбом в огромное панорамное окно в нашем отделе, сквозь которое Москва видна, как на ладони. Я приехала сюда, чтобы добиться чего-то. Доказать себе, что я могу, способна, заслуживаю исполнить собственные цели. Стать личностью. Отбросить прошлое, в котором мне всегда была уготовлена роль странной младшей сестры, единственной живой внучки, удобной и нелюбимой девушки. Наивной тринадцатилетней девочки, способной поверить в то, чего никогда бы не случилось. По моим щекам бегут слёзы. Вязкие и болезненные, перезревшие за десять лет ожидания своей очереди. Слёзы безнадёжности. Слёзы понимания, что я снова угодила в ту же ловушку. Пошла навстречу, потянулась к прекрасному, чужому и неизведанному и снова заблудилась в проклятом хвойном лесу, до последнего отказываясь признаваться в этом. И сейчас мне остаётся сделать последний выбор: без оглядки бежать обратно, пока не стало слишком поздно, или позволить себе дойти до конца.***
— Здравствуйте, Илья Сергеевич, — медово-приторный голос Юли отрывает меня от работы, где мне нравится пропадать целыми сутками. Три дня. Игнорировать телефонные звонки очень просто, не садиться в упрямо ожидающее меня каждый вечер у офиса такси — легче лёгкого, а скинуть Зайцеву одно-единственное сообщение «я хочу отдохнуть» — и того заняло всего одну минуту. Сложно становится занять себя чем-нибудь, чтобы не передумать. Не сдаться в самом начале трудного пути, не пожалеть о собственном решении и смириться с собственными истеричными замашками. Просто потом будет слишком поздно. Я боюсь, что уже слишком поздно. — Юлия, Виктория, — кивает Лирицкий, растягивая последнее имя и удлиняя звонкую, слегка картавую «р», отчего Вика еле заметно дёргается. — Машенька, а я к вам. Под моим хмурым напряжённым взглядом он по-хозяйски сдвигает стопку из папок на моём столе, освобождает себе уголок, чтобы вальяжно присесть на него и привлечь к нам внимание всего отдела: ни одна из сотрудниц даже не пытается сделать вид, будто работает, а не следит за разворачивающимся действием. В целом, поведение его — обычное. И эпатажные выходки случаются раз-два в месяц, позволяя работникам обсуждать их нон-стоп, от одной к другой, ни на день не забывая своего любимого директора. Но у меня всё равно неприятно ёкает в груди, и огромных сил стоит не бросить мимолётный взгляд туда, где из ноутбука до сих пор торчит мизерный, почти незаметный вооружённым взглядом хвостик флешки с программой-шпионом. — Я вас внимательно слушаю. — А нужно красноречиво говорить, — подмигивает мне Илья Сергеевич, исподтишка бросая взгляд на Никееву, на лице которой можно разглядеть все оттенки эмоций от ненависти до обиды. А у меня холодок бежит по спине и в висках пульсирует «он узнал, узнал, узнал!». — Наши партнёры попросили прислать им одного из моих стажёров, чтобы вы рассказали о своей работе здесь. Поделились честным и откровенным мнением. Хотят попробовать повторить. — Вы отправляете именно меня, чтобы они передумали? — уточняю, не до конца осознавая, как фривольно прозвучит моя фраза со стороны. Чужие взгляды так жгут спину, что мне хочется встать под ледяную воду. Впрочем, и недавнего ледяного страха хватило бы с лихвой. — Я могу поехать! — пылко восклицает Юля, пока наш директор вовсю забавляется моим предположением. — Выбор уже пал на Соболеву. Собирайтесь, Машенька. ИнТех Лимитед уже прислали за вами машину. Лирицкий уходит, а я не сдвигаюсь с места, впившись пальцами в подлокотники своего стула и нервно облизывая губы. Я знаю, кому принадлежит озвученная им компания. Здесь это знают все. Только бы понять, что именно я испытываю от скорой неминуемой встречи с Кириллом: разочарование или радость.Десять лет назад.
— Кирилл красивый, правда ведь? — вопрос Ксюши застал меня врасплох. Хорошо, что в темноте не видно ни покрасневших щёк, ни округлившихся от испуга глаз. — Нет. — Нет? — удивлённо переспросила она и рассмеялась звонко и весело, как не смеялась даже над действительно смешными шутками весельчака-Васи. Чуть подтолкнула меня локтем в плечо и бросила быстрый взгляд в сторону Кирилла, чей одинокий ссутулившийся силуэт маячил у кромки воды, лишь изредка наклоняясь, чтобы подобрать с берега самые крупные камни и запустить их по реке. А я ведь не врала: назвать его красивым как-то не получалось. Высокий, измождённо-худой, ещё по-подростковому нескладный, с длинными тощими руками, острыми костлявыми плечами и торчащими рёбрами — он выглядел болезненным, заброшенным и потерянным, и со стороны походил на одного из тех детей, кто фактически жил и рос на улице. Хотя ему, возможно, не повезло ещё сильнее: его детство и юность прошли преимущественно в больничных стенах или дома, наедине с умирающей матерью, поэтому не удалось приобрести ни наглости, ни стойкости, ни хитрости, присущих всем местным беспризорникам. И даже правильные, аристократически-тонкие черты лица искажались и теряли привлекательность под действием его мрачного, тяжёлого взгляда. От него веяло холодом, тоской, безысходностью — кажется, стоило сделать лишь один шаг навстречу, чтобы глотнуть их и подавиться, закашляться, задохнуться от невозможности справиться с этим. Он справлялся. Сам, один. Потерял ту очаровательную улыбку, — единственное, что действительно было в нём бесспорно красивого, — но выдержал и не сломился. Только из треснувшей души начала сочиться густая и опасная тьма. Зовущая, искушающая, влекущая. И собственная реакция на него пугала меня до дрожи. Мне должно было быть противно, страшно, брезгливо, неприятно общаться с ним, смотреть на него, слушать его. А получалось всё наоборот, и это чувство сводило меня с ума. Странное давящее чувство в груди, не дававшее уснуть ночами и подталкивающее просыпаться на рассвете, чтобы лежать в своей кровати и прислушиваться, как свистит на кухне закипающий чайник и как звонко ударяется о края чашки ложка, перемешивая кофейные гранулы. — Нет, он не красивый, — ещё раз упрямо повторила я, теперь уже уверенно и даже как-то настойчиво. — Просто тебе нравится образ загадочного грустного принца, которого злые родственники изгнали из собственного королевства и заколдовали. Нравится думать, что именно ты сможешь помочь и исцелить его раненную душу своей любовью, как в сказке. По голым плечам пробежали непрошеные мурашки, которые так хотелось бы списать на прохладный, освежающий ветерок, что дул с реки с наступлением вечера, приятно остужая разгорячённую дневной жарой кожу. Но на самом деле меня обдало ледяной волной осознания: это жалость. Вот отчего так ноет сердце, отозвавшееся навстречу ещё одной потерянной душе. Вот почему мы с ним, две сироты, словно понимали друг друга с полуслова, полувзгляда, полувдоха. — Маш, и откуда в тебе это всё только берётся, а? — в голосе её смешались в равной пропорции грусть и восторг, и от этого терпкого, ранее незнакомого напитка сильно жгло горло. Вслед за Ксюшей я смотрела за тем, как Зайцев откидывал с лица длинные пряди волос, как футболка на нём надувалась пузырём под порывами ветра, и испуганно вздрогнула, оказавшись застигнутой врасплох её заговорщическим шёпотом. — А кто тогда нравится тебе? Воздух застрял в лёгких россыпью остроугольных камней, ночная прохлада стала слишком душной, липкой, противной на ощупь, а взгляд резко переметнулся с тёмной фигуры на клочки травы, торчащие из песка под нашими ногами. — Мне нравится понимать, что любовь — лишь обычный биохимический процесс, направленный на продолжение рода и на самом деле лишённый того ореола романтичности, который ему усиленно приписывают, — отчеканила я тем же тоном, которым всегда пересказывала выученные наизусть параграфы из учебника. Подтянула колени ближе к груди, обхватила их одной рукой, а пальцы второй запустила в прохладный, чуть влажный песок. Мне не нужно было приходить сюда вместе с ними. Не нужно было идти на поводу у нелепых опасений бабушки, скептически воспринявшей идею Ксюши сходить к реке после заката наедине с Кириллом. Не нужно было с самого начала делать вид, словно я не понимаю, что мешаю им. Как же противно. Невыносимо гадко от каждой медленно ползущей слизняком минуты, от этого невинного по сути разговора, почему-то налипающего на тело корочкой присохший грязи. — Знаешь, может быть ты и права, — протянула Ксюша задумчиво, а потом передёрнула хрупкими плечиками, откинула за спину прядь светлых волос и, высоко вздёрнув свой маленький, слегка курносый носик, мечтательно добавила: — Но можно ведь надеяться, что принц расколдуется, влюбится и заберёт тебя в своё огромное королевство? — Это ложные надежды, Ксюш, — пожала плечами я, усиленно отводя взгляд в сторону, и с облегчением заметила, что Кирилл уже направлялся к нам. — Наверное, пора возвращаться домой. Баб Нюра будет волноваться, — он остановился на расстоянии в пару шагов и загородил плечами серебристый круг Луны, изящным украшением лежавший на чёрном бархате неба. Так выражение его лица было совсем не рассмотреть, но почему-то мне не переставало казаться, будто он смотрел именно на меня. С ненавистью, потому что помешала их с Ксюшей свиданию? С насмешкой, ведь в отличие от других он всегда замечал, когда я смущалась, терялась, сбивалась с элементарной последовательности шаблонных действий и реакций, которыми привыкла жить? Или с ответной жалостью к нелюдимой и странной заучке, вынужденной ходить тенью за собственной блестящей во всех отношениях сестрой? — Сейчас я только ноги ополосну, — спохватилась Ксюша, ловко подскочила и унеслась к воде, оставив после себя лёгкий ветерок с тонким сладковатым ароматом. Я отряхивалась от песка нарочито долго, не желая поднимать взгляд и встречаться им с Кириллом, так и маячившим на опасно-близком расстоянии. Как назло, Ксюша совсем не торопилась обратно, и всплески воды доносились до моего слуха сквозь ровный гул стрекочущих цикад. А потом мне пришлось остановиться и перестать стряхивать с подола несуществующие песчинки. Судорожно выдохнуть из себя страх вместе с глупым ощущением, что вот-вот должно что-то случиться. Сжать трясущиеся не от холода пальцы в кулаки и посмотреть на него прямо и открыто, как будто это никогда не было для меня проблемой. Будто мне всё равно, и пульс не разгоняется до смертельной скорости, и тело не подводит своей слабостью, и мысли не взрываются, проигрывая в ожесточённой схватке с эмоциями. Он сделал размашистый шаг навстречу и протянул руку к моему лицу. Между пальцами успели блеснуть в лунном свете белоснежные лепестки маленькой ромашки, тонкий стебелёк которой так и остался торчать в моих волосах, оказавшись проворно заправленным за ухо. — Отлично смотрится, — заметил Кирилл, отступив и смерив меня взглядом. А я растерянно коснулась цветка самыми кончиками пальцев, провела по бугристой жёсткой сердцевине и лепесткам настолько нежным, что грозили вот-вот растаять в воздухе мягкой невесомой дымкой. Всё это — лишь иллюзия. Ночная прогулка, странные разговоры и взгляды, ощущение мимолётно коснувшихся виска прохладных пальцев, цветок в волосах и мои чувства. Я ведь не могу ничего чувствовать. Я ведь просто не умею. — Можем идти, — приглушённый, тихий голос сестры доносился издалека, с другого берега жизненных приоритетов, с другого континента моральных ценностей, с другой планеты взаимоотношений с окружающими, из чужой галактики со своей реальностью, куда меня постоянно по ошибке забрасывало. В той, несуществующе-выдуманной вселенной мне отведена роль человека, который действительно способен значить для других что-то особенное. А на этом ненавистном берегу мне суждено только выдумывать какой-то смысл для ничего не значащих поступков, пугаться своих собственных эмоций и пытаться не закричать от выкручивающей боли. Никогда бы не подумала, что жалеть кого-то может быть настолько больно. Осознание того, насколько я лишняя для них обоих, сильно ударило под дых и чуть не сшибло меня с ног. Подтолкнуло в спину грубо, как хамоватый здоровяк-одноклассник, и сочувственным голосом предупреждающе шепнуло: «Убегай». И мне захотелось оказаться как можно дальше не только от непредсказуемого Зайцева, но и от собственной сестры, никогда бы не сумевшей меня понять. — Я пойду вперёд, — успело вырваться из меня, прежде чем ноги сами понесли в сторону дороги. Медленно, размеренно, изредка запинаясь о незаметные в темноте выступающие корни деревьев. Торопливо, нервно, не обращая внимание на ухабы и щекочущую ноги траву. Быстро, быстро, ещё быстрее, прочь от протоптанной всеми тропинки, сквозь густые заросли высоких сорняков, не разбирая дороги и не оглядываясь, задыхаясь и захлёбываясь собственной паникой, нарастающей с каждым хлёстким ударом листьев по лицу. Я бежала и не слышала ничего за своей спиной, не видела ни одного ориентира, чтобы понять, как далеко успела зайти, не издавала ни единого звука, боясь расколоть стеклянный купол над своей головой, сквозь который прорывались только шорохи травы и слаженное пение сверчков. Меня не пугала даже возможность потеряться по-настоящему, навсегда, засохнуть и сгнить по осени вместе с луговыми цветами. Что угодно, лишь бы избавиться от этой жалости. Усеянное светлыми крошками звёзд чернильно-синее небо подмигивало мне, подсвечивая голубоватым светом верхушки и прокладывая ими дорожку, вдоль которой я продолжала идти, растерянно озираясь по сторонам. Меня никто не искал, и это было так прекрасно: ощущать свободу, упиваться собственной беспечностью и забывать обо всём, — и обо всех, — оставшихся где-то там, далеко позади бескрайнего поля. Меня никто не искал, и это было так грустно: получить неопровержимые доказательства того, что я снова оказалась права. Только громкий шорох раздался где-то совсем рядом, сбоку, сзади — и меня перехватили за талию длинные и худые, ледяные на ощупь руки. Оплели плотными тугими ветвями, сдавили почти до хруста костей, прижали спиной к мощному, твёрдому стволу и укутали тёплым хвойным запахом. И держали так долго, так крепко, надёжно и согревающе-нежно, что не оставалось ни единого шанса вырваться. И я не вырывалась. Восстанавливала сбившееся после бега дыхание и приходила в себя, словно только что пережила ещё один приступ ночного удушья. Словно спустилась в ад, прошла сквозь неистовое пламя чистилища, нырнула в бурлящий котёл лавы, станцевала на пылающих углях грехов и вернулась обратно, к страданиям более жестоким и изощрённым. — Ксюша ждёт у дороги, — спокойно сообщил Кирилл, и только тогда я почувствовала, что его подбородок всё это время лежал на моей макушке. Вопросов он не задавал, отругать меня за глупое поведение не спешил и даже раздражения своего не высказывал. Только в голосе звучало что-то такое усталое и грустное, чуть дрожащее, мягкое и плавное, тягучее. Такое странное, проникающее насквозь в душу и обхватывающее её этим холодом, неожиданно способным приносить тепло. Такое родное и знакомое, отзывающееся внутри и тянущееся к нему навстречу. Никаких сомнений: просто он тоже меня жалел. — Ты знаешь названия всех этих цветов? — спросил он, сжав мою ладонь в своей и потянув за собой сквозь траву. Я отставала всего на шаг, но этого оказалось вполне достаточно, чтобы заметить, что покрывавшие меня с головой верхушки еле дотягивались ему до шеи. — Знаю, — вышло так тихо, что мне до последнего казалось: он не услышит. Но услышал, обернулся ко мне и задумчиво кивнул головой, словно получил очередной правильный ответ на задачку из моей методички. Его глаза искрились в темноте отблесками беспокойной воды под лунным светом и выглядели более тёмными, чем ночная мгла. А мой ответный взгляд был растерянным и беспомощным, испуганным, почти просящим сжалиться надо мной. Сжалиться и не выпускать мою руку. — Ты всё знаешь, — выдохнул Кирилл и один уголок его губ чуть дёрнулся вверх. — Когда я был маленький, мы с мамой часто сюда ходили. Она любила собирать цветы и называла мне каждый вид, что встречался нам по пути. А я ни один не запомнил. Вряд ли мне действительно пригодились бы эти знания, но всё равно как-то тоскливо от этого. Он повёл меня дальше, больше не оглядываясь и не делая неожиданных остановок. Словно все тихие, навсегда врезающиеся в память слова нашёптывал мне ветер, слегка поглаживая трясущиеся от волнения листья сорняка. Слегка поглаживая большим пальцем тыльную сторону моей ладони. — А потом мы с ней вместе делали гербарий. И она говорила мне, что настоящие чувства похожи на эти цветы: со временем они могут стать очень хрупкими, но никогда не потеряют своей истинной красоты.
Примечания:
Мне очень-очень нужны ваши отзывы и ваша активность!
Порадовать меня так же можно нажатием кнопочки «жду продолжения» под главой, чтобы я видела вашу активность и чувствовала отдачу. А этот- прямой путь к более частому выходу глав)
