Ложные надежды

      Слабая ты, Маша.       И глупая.       Смотрю на его профиль, задерживаюсь взглядом чуть дольше приличного. Да что там — глаз от него не отвожу, запоминая каждую мелкую и даже несущественную деталь. И мне это нравится. Всё, вообще всё: и откровенно изучать-любоваться, и не испытывать от этого смущения или привычной злости, и признавать перед собой, что он чертовски красив в своём напряжении готовящегося к бою хищника.       От него веет мраком. Тьмой, которая больше не живёт в душе, не зазывает через непроходимые болотные топи его глаз. Отныне она висит над ним ореолом, клубится вокруг тела, тянется по следам преданным слугой и надёжным помощником, отпугивая всех… и привлекая меня.       Он ведь догадывался, наверняка догадывался, что мне станет обо всём известно. И я, что таить, хорошо понимала, чем может обернуться моя с ним откровенность. Но за те три дня, что прошли с момента разговора с бабушкой, так и не смогла поднять с ним эту тему.       Не решилась. Не захотела.       На Пашу завели уголовное дело. За изнасилование несовершеннолетней, шестнадцатилетней девушки. А при задержании при нём обнаружили ещё и оружие с наркотиками, что в совокупности делает грозящий ему срок максимально приближенным к пожизненному.       И меня совсем не мучают угрызения совести за то, что теперь будет с ним. Хотя, по-нормальному, должны бы. Мне должно быть стыдно. Жалко.       Но нет, я закрываю глаза, считаю до десяти, открываю их и морщусь от особенно яркого, беспощадно палящего перед наступлением заката солнца, но отвратительные, тёмные, не имеющие ничего общего с моралью и человечностью мысли так и отбивают свою издевательски-весёлую, бодрую чечётку в моей голове.       Так ему и надо.       Так и надо, такинадо. Так. И. Надо.       Мы все получаем то, что заслуживаем. Иногда искупаем свои будущие грехи затянувшимся на месяцы и годы криком, разрывающим лёгкие изнутри, омываем ошибки литрами слёз, более солёных, чем океан; живём в ожидании того момента, когда судьба потребует с нас всё, что мы ей задолжали.       Я никогда не вскидывала взгляд к небу и не спрашивала: «За что?». Принимала всё, что мне доставалось, с максимально возможным хладнокровием и болезненной улыбкой, с пронизанным ненавистью и презрением «так мне и надо», словно всегда, заранее знала — мне суждено натворить ещё много страшного и непоправимого.       Кирилл остаётся спокоен. Внешне, потому что даже я не всегда могу понять и догадаться, что на самом деле творится у него внутри. Там — своя собственная галактика, сотканная из мрака и холода, с мерцающими искрами пронесённой сквозь всю жизнь ненависти, с атмосферой бескрайней, порой удушающей власти над людьми, с раскинувшейся от края до края подобному млечному пути ложной надеждой на счастье, за которую мы оба держимся так отчаянно. И мне иногда, редко, — до безумия часто и постоянно, — хочется узнать, есть ли там место для меня.       Или всё, что мне уготовано — пролететь по небосклону падающей звездой, что поможет исполниться одному заветному желанию.       — Маш? — зовёт он, насмешливо поглядывая в мою сторону. Слишком рассеянной я стала в последнее время. Задумчивой. Мягкой, а из-за этого ещё более уязвимой и слабой.       Кажется, в тягостном ожидании момента неизбежного расставания я увядаю, истончаюсь, высыхаю сорванным цветком, становлюсь зависимой от него, как от столь необходимой для жизни воды, и надламываюсь, крошусь, осыпаюсь под грубым трением тоски.       Я загибаюсь, Кирилл, по-настоящему загибаюсь.       — Ты до сих пор отказываешься от встречи с Валайтисом?       — Глеб успел тебя завербовать? — его губы растягиваются в усмешке, и я неосознанно примеряю её на себя, пытаюсь повторить, отразить как в треснутом, помутневшем зеркале, и ловлю себя на этом внезапно, встряхиваю головой. Чем глубже я увязаю в нём сейчас, тем хуже будет потом.       Больнее. Смертельнее.       Ты ведь это уже проходила, Маша, тебе ли не знать?       — И всё же? — настаиваю на своём, на этот раз упрямо смотрю в противоположную от него сторону, разглядываю фасады старых зданий и банально-глянцевые витрины расположившихся на первых этажах бутиков, налепленных так щедро, словно этими нарочито-яркими, выделяющимися неоном заплатками хотели прикрыть старину.       — Отказываюсь, — спокойно отзывается он, но слышно сразу: продолжать этот разговор ему не хочется. Вот только меня эта каменная твёрдость его голоса подначивает наседать ещё сильнее, тонким ручейком пытаться выточить ход в выстроенной им преграде.       Нет, это не упрямство или гордость. Лишь отчаянное желание удержать между нами хоть мизерное расстояние в четверть дыхания, не слиться с ним окончательно, не превратиться в податливую и безмерно восхищённую тень Кирилла Войцеховского. Не стать рабом и жертвой своих чувств, отныне вырвавшихся из-под долгого жёсткого контроля и руководящих мной так, как им вздумается.       Заставляя тянуться к нему и днём, и ночью. Притрагиваться к длинным прохладным пальцам, переплетаясь с ними, ощущать силу их властных, уверенных ответных прикосновений. Гладить шрам, отзывающийся под моей лаской, движущийся и льнущий ко мне, как к своей хозяйке. Зарываться руками в густые волны волос, беспощадно продирать их и тут же ловить губами порывистые, хриплые стоны, платить за свою дерзость долгими, изматывающими укусами, так и остающимися на тонкой грани между болью и удовольствием.       Между раем и адом. Между светом и тьмой. Между желанием сбежать, пока не поздно, и вцепиться в него мёртвой хваткой, потому что уже слишком поздно. Вот где я нахожусь каждый проклятый день с тех пор, как мы стали вместе.       Не пару недель назад. Не в поезде, увозившем нас в прошлое. Не первым случайным соприкосновением губ через кружку, или совсем не случайным — той жаркой ночью, что разрушила наши жизни и отстроила их заново по кривому и порванному лекалу.       Наверное, всё началось с долгого пути от кладбища до нашего дома, с плотно сомкнутыми ладонями и молчанием, которое могло сказать намного больше любых слов. С первого столкновения на рассвете. С первого слишком уютного вечера и брошенного мне фатальным вызовом: «Неправильный ответ, Ма-шень-ка».       Всё это длится так долго, что уже обязано подойти к своему логическому концу.       — Теперь у тебя нет весомых причин отказываться от его предложения, — замечаю вполголоса, потому что горло сдавливает странной, жгучей болью, когда приходится говорить об этом вслух. — Самое подходящее время обзаводиться влиятельными соратниками.       — Нет, не подходящее, — вибрация его голоса вынуждает меня снова повернуться к ему, увидеть явно проступающие на лице злость и разочарование. — Я подставил тебя. Подставил Илью и вашу подружку. Глеба, который и так трясётся за свою семью. Это точно не самое подходящее время, чтобы думать о своей обиде или тешить собственные амбиции.       Он делает паузу, делает глубокий вдох, делает вид, что рассуждает логически, а не поддаётся чистым эмоциям.       — К тому же, — продолжает он, ловко набрасывая на себя ненавистную мной маску хладнокровия, — если в происходящем сейчас замешан Роберт Байрамов, мне нужно знать об этом наверняка. Говорят, он пробрался в самый ближний круг доверенных лиц Валайтиса, и тогда нам определённо будет не по пути.       — И как ты планируешь узнать, замешан ли он?       — Любыми доступными средствами, Ма-шень-ка, — под его ухмылку и моё далеко не первое разочарование исходом разговора мы въезжаем во двор снимаемой для Ромки квартиры, которая была практически моим домом на протяжении пяти месяцев. А теперь всё, происходившее там, кажется настолько же далёким, призрачным воспоминанием, как и моя жизнь в родном городе.       — Я видела сегодня твоего отца, — сама не знаю, зачем говорю ему об этом, но Кирилл нажимает на кнопку, выключая зажигание, и остаётся сидеть на своём месте, какое-то время смотрит сквозь лобовое стекло на огромный куст уже отцветающей сирени под самым подъездом.       — Произвёл впечатление? — интересуется он, вытаскивает из кармана пиджака пачку сигарет и крутит, сжимает, мнёт между своими длинными и худыми пальцами, каждое движение которых я до сих пор ловлю с ненормальным, кружащим голову, парализующим восторгом.       — Да. Произвёл, — глупо было бы отмахиваться от очевидного или пытаться соврать. Старший Войцеховский действительно производил впечатление и, появившись в дверях за пятнадцать минут до конца традиционного вечернего совещания у Лирицкого, окончательно перетянул на себя и без того рассеянное к исходу трудового дня внимание всех сотрудников.       С Кириллом они были похожи, пожалуй, намного меньше, чем мы с Ксюшей. Такие же каштановые волнистые волосы, тёмные глаза — с другого конца длинного кабинета разглядеть их точный оттенок не представлялось возможным, да и мне не хотелось хоть чем-то демонстрировать свою излишнюю заинтересованность его персоной; аристократично тонкие черты смотрелись гармонично и изящно, придавали его лицу такую красоту, с которой невозможно было поспорить, даже будучи заранее предвзятой к личности этого мужчины.       В сравнении с внешне приятным и дружелюбно улыбающимся всем отцом, Кирилл казался хмурым и нелюдимым, будто до сих пор по-подростковому угловатым, с более заострёнными, ярко выделяющимися скулами и подбородком.       Как забавно: мы оба ходили мрачными тучами, отталкивающими окружающих, имея поблизости более привлекательную, успешную, обожаемую всеми версию. Только в противовес мне всегда шла сестра-солнце, а ему — собственный отец.       Андрей Войцеховский только пожелал всем доброго вечера, мазнул по нашим лицам быстрым, равнодушным взглядом, и молча ждал окончания совещания на стуле около выхода, копаясь в своём телефоне, а большинство мужчин так и ёрзали на своих местах, нервничая и оглядываясь в его сторону, а женщины — теребили волосы, перешёптывались, смотрели на него с интересом и любовались, не особенно пытаясь это скрыть.       — Он решил снова поиграть в главу крупной компании, — цедит Кирилл, упрямо отводя от меня взгляд, — и сделать вид, что разбирается в том, чем пытается управлять. Объехал все наши офисы. Подписал с десяток приказов, разгребать последствия которых мне придётся минимум полгода. Даже к Байрамовым и Илье успел наведаться, создавая видимость бурной деятельности.       — Ну так избавься от него, — говорю тихо, почти шёпотом, и сама с трудом верю в то, что эта фраза принадлежит именно мне. Что это я так просто и непринуждённо, не раздумывая, не сомневаясь и не испытывая сострадания, предлагаю ему расправиться с пусть и ненавистным, но последним родным по крови человеком.       Родным только по крови.       Что с тобой не так, Маша? Когда ты стала такой?       Или как могла так долго не понимать, что именно такой и была всегда?       — Пойдём, — он хмыкает и никак не комментирует мои слова, первым выскакивает из машины и успевает перехватить меня в тот же момент, когда я раскрываю дверь, чтобы выйти. Берёт за руку, придерживает за талию, быстро доводит до подъезда, и мне почти хочется улыбнуться, думая, насколько со стороны это похоже на кадры из какого-нибудь фильма про спецагентов.       Только там, на лестничной площадке, дёргает меня резко и грубо впечатывает в своё тело, обхватывает шею и грызёт, кусает, терзает поцелуями, между которыми я еле успеваю сделать ничтожно маленькие глотки тёплого воздуха.       Мы стоим прямо под узким и вытянутым окном, прилепленным у самого потолка, и через его приоткрытые створки доносятся с улицы звуки детской площадки: громкие голоса, звонкий детский и низкий взрослый смех, взволнованный женский окрик. И я вслушиваюсь в них жадно, улавливаю даже скрип качели и шорох шин проезжающей по двору машины, потому что именно так меня накрывает холодной волной дрожи, приходящим вслед за движением ладоней по моей спине жаром, сумасшедшим волнением и трепетом, подобным синхронному взмаху крыльев тысячи бабочек в моём животе.       В этот момент я понимаю, что всё это — реально. Всё настоящее. Мы существуем, перемещаемся, разговариваем в том же самом мире, что и раньше. Время идёт своим чередом, планета вертится вокруг своей оси и движется вокруг солнца, времена года сменяют друг друга, люди рождаются и умирают, как и прежде. Только мы стали другими.       В том же самом мире, что и раньше, теперь существуем мы.       Поцелуи, — требовательные, яростные, голодные, — сменяются на горячий бархат его дыхания, ложащийся поверх моих измученных, содранных, ноющих губ. Ни шагу назад. Трётся о меня кончиком носа, не поднимает веки с тяжёлыми, длинными и пушистыми чёрными ресницами, и грудь его вздымается часто-часто, судорожно.       У меня же, напротив, не получается закрыть глаза. Я смотрю на него, я слушаю наше дыхание, даже сбившееся в такт друг другу, я без остановки думаю о том, что это происходит именно со мной, здесь и сейчас. И я чувствую.       Как же я люблю тебя, Кирилл.       Он выглядит раздосадованным, хмурится и быстро потирает переносицу, берёт меня за руку, улыбаясь криво и так раздражающе, пугающе, раздирающе беспомощно. Так, словно сам не знает, что на него нашло. Я — не знаю тоже. С каждым новым днём мы оба вообще всё больше напоминаем сумасшедших, импульсивных и капризных детей, ведомых рефлексами и инстинктами животных, не способных контролировать свои желания.       Берём когда хочется. Делаем пока можем. Держимся — только друг за друга.       До нужной квартиры мы не доходим два этажа, но Кирилл уверенно останавливается перед чужой массивной железной дверью и до упора выжимает кнопку звонка, отпуская её только в тот момент, когда замок щёлкает и в сопровождении неизменного мата на пороге показывается взъерошенная и недовольная Диана.       — Ебать какие мы нетерпеливые! — ехидно скалится она, но говорит тихо и косится в сторону кухни, поэтому нет необходимости даже всматриваться в стоящую в коридоре обувь, чтобы понять, что Глеб уже здесь.       Впрочем, как и Ромка: он выглядывает из-за двери, округляет и без того округлые глаза и выскакивает нам навстречу, сходу обнимает меня, так и оставшуюся стоять к нему полубоком.       — Я так рад тебя видеть, Маш! — восклицает он до того искренне, что мне становится горько-кисло, ужасно не по себе, и хочется попяться назад и оказаться по ту сторону двери, обратно в подъезде. Потому что я объективно не заслужила к себе такого обращения. Не заслужила того, чтобы обо мне переживали или заботились. И тех моментов счастья, которые могу испытывать сейчас — не заслужила.       Так мне и надо, так мне и надо. Всё дерьмо, что выходящими из берегов реками разливается вокруг меня — вот что вписывается в собственные представления о жизни.       Но не такое, нет.       Сквозь силу я легонько касаюсь локтей до сих пор обнимающего меня Ромки, делаю неуверенное, скомканное движение, задуманное как дружеское похлопывание, но выходит оно просто отвратительно натужным и неловким. И он, по-видимому ощутив моё напряжение, разжимает длинные худые руки и отходит на несколько шагов назад, улыбаясь и смущаясь своей чрезмерно эмоциональной реакции.       — Как видишь, цела и невредима, — насмешливо замечает Кирилл, взглядом указывая ему на меня, и при этом как бы невзначай встаёт аккурат между нами, отодвигая на максимально возможное в маленькой прихожей расстояние друг от друга.       Серьёзно, Кирилл? Приступ необоснованной и чертовски нелогичной ревности?       Видимо, ты увяз в нас ещё прочнее меня.       — Да я же не… я просто, Кирилл Андреевич… — смущённо мямлит Ромка, но появившаяся у него за спиной Диана бесцеремонно дёргает его на себя и увлекает обратно на кухню.       В сравнении со снимаемой для нас квартирой эта выглядит разбитой и почти заброшенной, маленьким и шатким клоповником, хотя по планировке они абсолютно одинаковые. Выцветшие обои в мелкий цветочек с ржавыми разводами под самым потолком, — видимо, когда-то нерадивые соседи сверху устроили потоп, — громко и противно скрипящие полы, линолеум на которых, не церемонясь, постелили прямо поверх родного паркета, и как завершающий штрих — местами облезлый кухонный гарнитур оранжевого дерева, родной брат того, что по меньшей мере двадцать пять лет прописан в моей родной квартирке.       Забившийся в угол Глеб, лениво ковыряющий вилкой кусок лежащего перед ним на столе торта, смотрится до безобразия иронично на фоне подобной обстановки. Особенно учитывая то, что стоимость часов на запястье руки, которой он подпирает подбородок, наверняка превышает цену евроремонта для этой халупы.       — Мы ждём ещё одного человека, — спокойно сообщает Кирилл и подталкивает меня к ближайшему стулу. Даже забавно, что спустя столько лет его всё так же раздражает моя привычка стоять до последнего, стоять назло ему, стоять, чтобы хоть отчасти ощутить себя с ним на равных. — Поэтому собрались сегодня здесь, чтобы не светить конспиративную квартиру. Тем более Рома вроде и тут неплохо освоился.       Быстро уловив прозрачный намёк, Ромка краснеет и стыдливо опускает взгляд вниз. Диана же, напротив, смотрит прямо на Кирилла с ненавистью и вызовом, скрещивает руки на груди, громко звякая при этом своими браслетами, спрятанными под длинными и широкими рукавами объёмной блузки.       — Он скоро..? — спрашивает Глеб, вскидывая на Кирилла усталый взгляд и сохраняя неподдельное равнодушие к намечающейся за столом перебранке. Впрочем, ответом ему служит один короткий звонок в дверь, отчего-то вынуждающий напрячься именно Диану, которая втягивает голову в плечи и смотрит в сторону коридора напряжённо и хмуро.       — Уже, — бросает Кирилл на ходу, но спустя минуту из коридора помимо незнакомого низкого и хрипловатого мужского голоса звучит ещё один, мелодичный и звонкий.       — Дядя Глееееб! — раздаётся за моей спиной, но прежде, чем я успеваю обернуться, мимо уже проносится юркой тенью маленький человек с вихрем взлетающих в воздух пушистых ярко-рыжих волос. Диана, сидевшая как раз рядом с Глебом, испуганно отшатывается в сторону, отодвигается на стуле как можно дальше от маленькой девочки, ловко пробравшейся в самый дальний угол и уже успевшей обхватить Глеба руками за шею.       На фоне ребёнка Измайлов выглядит не просто крупным мужчиной, а настоящим исполином, и его ладонь, ласково треплющая рыжую макушку, закрывает собой весь детский затылок и доходит до самого лба. И перед моими глазами всплывает воспоминание заляпанной чужой кровью одежды в его машине, и что-то хрустит, шуршит под пальцами — нет, не сжимаемый судорожно край грубой, старой клеёнки, а стремительно трескающиеся представления о чужой жизни.       — Я предупреждал, — кивнув в знак приветствия, кидает Глебу извиняющимся тоном высокий мужчина, зашедший вместе с Кириллом и втиснувшийся в узкое пространство между столом и кухонным гарнитуром.       — Это Слава, — представляет Кирилл мужчину и, обменявшись мимолётными, еле уловимыми взглядами с Глебом, добавляет: — Просто Слава. Наш ведущий специалист по информационным технологиям и системам безопасности. Это Рома и Маша.       Глеба и Диану он пропускает вполне естественно, и я начинаю улавливать иронию всех шуток Кирилла, связанных с тем, что каждый второй человек в Москве или родственник, или друг Глеба. Но внешне Слава не имеет с ним ни одной общей черты: худощавый, с короткими ярко-рыжими волосами и россыпью мелких бледных веснушек по всему лицу; светлые, холодные глаза смотрят с лёгким прищуром, на тонких бледных губах — усмешка превосходства над окружающими, настолько знакомая мне, что невольно закрадываются мысли, не является ли именно она пропуском в этот клуб самоуверенных и циничных властителей судьбы.       Только Глеб продолжает выбиваться из привычного амплуа, и больше он не степенный и разленившийся на солнце глава прайда, не скалящий зубы перед нападением смертельно опасный хищник, не красующийся шикарной гривой и грацией безжалостного убийцы самец, а прямо прирученный к рукам и послушный котёнок-переросток, позволяющий с упоением тискать себя радостному ребёнку.       — А ты чего не в садике, принцесса? — после его вопроса девочка сникает на глазах, оглядывается в сторону отца, чей насмешливый взгляд явно говорит о том, что помогать ей объясняться он не намерен, и обречённо вздыхает.       — Я, кажется, приболела, — выдаёт она заговорщическим полушёпотом, кивает головой и, в качестве последнего возможного доказательства, издаёт громкое «кха», вместо кашля больше напоминающее смешок.       Ромка широко улыбается, с умилением наблюдая за ними, а я встречаюсь глазами с Кириллом и теряюсь ещё сильнее, чем прежде, ёжусь от его слишком назойливого, пристального внимания, от ощущения того, как он прямо сейчас пытается залезть мне в душу и пробраться в мысли.       Его взгляд следует за мной неотрывно, ловит каждую мелькающую на лице эмоцию, — или же их полное отсутсвие, — подначивает и почти невзначай задаёт мне очередной вопрос из раздела «с повышенной сложностью». А я не могу не то, что дать правильный ответ, — не в состоянии выдать вообще никакой. Смущаюсь, путаюсь и пугаюсь, сбиваюсь и впадаю в ступор, словно впервые оказалась на экзамене по предмету, о котором не знаю ровным счётом ничего.       Хватит, Кирилл. Хватит! Это не тот случай, когда можно просто уйти на пересдачу.       Я не могу разобрать, какие именно чувства вызывает во мне чужой ребёнок. Не могу даже попытаться предугадать, какие может вызывать свой собственный, поэтому просто отпускаю контроль и плыву по течению, давно уже напоминающему не то шторм, не то огромное стихийное бедствие. И полагаюсь просто на уверенность Кирилла в собственных проблемах со здоровьем, делаю скидку на своё тело, которое может вслед за мозгом упрямо и остервенело отторгать от себя всё, хоть как-то связанное с ним.       Главное — не думать. Закрыть руками, уши, глаза, рот и не искать ответы на назойливо возникающий в голове вопрос: «А что, если…?»       — Злат, иди в комнату, поиграй, — говорит Слава, и девочка без лишних объяснений и капризов отлипает от Глеба и кивает в ответ отцу.       — А вы будете решать серьёзные дела? — уточняет она, переводя взгляд с отца на Кирилла, и улыбается, получив сдержанное «да». — И говорить плохие слова? И много курить?       — Наверняка, — хмыкает Слава.       — Круто быть взрослыми, — выдыхает она со смесью восторга и разочарования и начинает потихоньку просачиваться на выход из кухни.       — Солнышко, — окликает её Глеб с крайне многообещающей, хитрой улыбкой, — возьми-ка с собой тётю Диану и проследи, чтобы она не маячила в коридоре и не пыталась нас подслушать.       Побледневшая пуще прежнего Диана только смотрит на всех нас взглядом загнанного в угол зверька, громко хватает ртом воздух, кажется, собираясь что-то злобно прошипеть, но в последний момент всё же берёт себя в руки и вылетает из кухни первая, как бы невзначай пихнув плечом Славу, который эту выходку демонстративно игнорирует и подмигивает проходящей мимо дочери.       А когда дверь за ними закрывается, с Глеба и Славы синхронно сваливаются ироничные улыбки и доброжелательный фасад идёт крупными трещинами, из-под которых становятся видны и цепкий, острый, оценивающий взгляд, и жёсткость и бескомпромиссность в выражении их лиц.       — Так что за дело? — деловито интересуется Слава, тут же опускаясь на место Дианы, и спрашивает у меня: — Я закурю?       — Да, — киваю, не задумываясь, но мой ответ тут же перебивает голос Кирилла:       — Нет.       Слава переводит взгляд с меня на него, делает свои выводы — кажется, как и притихший рядом со мной Ромка, — но от каких-либо комментариев воздерживается, просто пожимая плечами. Я же не могу даже разозлиться как следует, незаметно и совсем нежелательно умудрившись привыкнуть к его привычке командовать и распоряжаться моей жизнью так же уверенно, как и прежде, только теперь делать это открыто.       Отлично, Кирилл, в следующий раз не трать время и говори сразу, как есть: это Маша, и я с ней сплю.       — Итак, дело в том, что нам очень нужно посмотреть несколько записей с видеокамер. Из нашего общего хранилища эти записи были удалены, но, насколько я понимаю, где-то в матрице всё равно должна остаться их копия, или хотя бы сведения о том, кто именно их стёр, — Кирилл делает паузу и выжидающе смотрит на Славу, ловко разыгрывающего непонимание того, к чему ведёт этот разговор.       — Ну да, всё верно, — соглашается он с ехидной усмешкой.       — Мне нужна эта информация.       — Необходимо сделать запрос в тех отдел, написать обоснование, собрать комиссию с участием отдела безопасности Байрамовых, подождать разрешения от обслуживающей хранилище службы…       — Я знаю. Но мне нужна эта информация в максимально сжатые сроки, — поясняет Кирилл, оставаясь внешне спокойным и равнодушным, откидывается на спинку стула, задумчиво оглядывает всех нас и добавляет: — И чтобы никто не узнал, что интересовался этими записями именно я.       — Так у вас тут что-то вроде клуба друзей Оушена?       — Сколько времени тебе понадобится, чтобы взломать хранилище? — пропуская его ремарку мимо ушей, открыто интересуется Кирилл.       — Пару часов, — фыркает Слава, глядя с таким укором, словно у него только что спросили, сможет ли он сложить два и два.       — А если сделать это тихо и незаметно? И так, чтобы никто и никогда не вычислил, что это твоих рук дело?       — Два-три дня, какое-нибудь складское помещение с доступом к электричеству и дополнительная техника.       — И за сколько ты сможешь обьяснить Роме, как провернуть всё это?       — Два дня, — недовольно морщится Слава, скептически осмотрев смущённого, растрёпанного, розовощёкого Ромку. — Вы уже и замену подобрали на тот случай, если меня потом грохнут?       — Не замену, а помощь, — уточняет Кирилл, укоризненно глядя на отчего-то развеселившегося и взбудораженного Славу. — Рома способный и перспективный парень, только разберёмся с его документами и возьмём к себе в отдел разработок.       — Тот самый, который уже негласно отдел замороженных твоим папашей проектов? — в голосе Славы проскакивают раздражение и злость, красиво упакованные в обёртку из сарказма с яркой подарочной лентой ироничной улыбки.       Кирилл только разводит руками, признаваясь в бессилии перед подобными решениями своего отца, а я вздрагиваю от резкой боли и солёного привкуса крови, растекающегося по языку, и понимаю, что так сильно задумалась, что ненароком прокусила себе внутреннюю сторону щеки.       С моих губ не срывается ни звука, а его взгляд всё равно тут же упирается в меня, поддевает за ниточку сомнений в до сих пор нервно мнущих край скатерти пальцах и вытаскивает наружу из той раковины отрешённости, куда я всеми силами пытаюсь забиться.       Видит насквозь. Чувствует. Слышит мои мысли.       И как бы мне не хотелось прикрыться за хмуро сдвинутыми к переносице бровями, внутри всё трясётся от тревоги, пульсирует быстрыми ударами сердца от осознания оборотов, которые день за днём принимает изначально простой и безобидный план.       Мы все, собравшиеся здесь, — группа чёртовых смертников. И вот эти ухмылки, этот азарт в глазах, это учащённое сердцебиение — таймер до момента «икс», уже начинающий вести обратный отсчёт.       — Одного будет достаточно, — голос Ромки звучит неуверенно и осипло, так что ему приходится взять паузу и прокашляться, что привлекает к нему ещё больше нежелательного внимания. Добронравов не пытается выделиться напыщенней самоуверенностью, не сыпет остротами, не гримасничает. Взбудораженный и явно испуганный, он просто старается сделать всё, что может. — Одного дня для объяснений. Если система безопасности хранилища построена по тому же алгоритму, что защита данных в компании, то разобраться в том, как её сломать, не составит особенного труда.       — Я достану всё необходимое. Три дня… если нужно будет больше — пусть, — Кирилл внимательно смотрит на Ромку, потом на Славу, который кривится, но всё же неохотно кивает в ответ. — Самое основное для нас это ваша безопасность, потому что по ту сторону стоят люди, способные на что угодно.

***

      Сплетение звуков стоит плотным гулом, сквозь который мне приходится прорываться наощупь; выискивать самые тонкие, уязвимые места. Воздух свистит в ушах и хлещет по лицу, пока я бегу на исходе собственных сил, еле успеваю перепрыгивать через очередные выпирающие из-под земли коряги и уже не замечаю, как тонкие и извилистые ветви цепляются за одежду и царапают кожу, тянутся ко мне со всех сторон бессчётными щупальцами огромного прожорливого существа.       Воздух заканчивается с каждым следующим шагом, с каждым отчаянным рывком вперёд, с каждым биением сердца, громыхающего в районе висков и раздувающегося, разбухающего от приливающей крови где-то среди горла. Я задыхаюсь. Громко хриплю, втягиваю в себя сухой воздух, плотным слоем муки оседающий во рту и забивающийся в ноздри, закашливаюсь и пытаюсь выплюнуть его из себя, но вновь и вновь проглатываю вместе с горечью подходящей рвоты.       За моей спиной всё трещит, осыпается и хрустит, склоняется к земле, прогибается под неистовым жаром и сгорает в развратных языках пламени, подчистую вылизывающих всё: от верхушек деревьев до постилки из мягкого мха под ногами.       Убегать бесполезно.       Но остановиться — просто не получается.       Страх несёт меня вперёд. Толкает в спину, наотмашь бьёт ледяным кнутом между лопатками, подгоняя, поторапливая, не позволяя сбавить скорость и хотя бы оглянуться назад, туда, где бушует вовсю пожар.       Страх кричит мне вслед. Орёт грубым, отчаянным, нечеловеческим голосом. Смеётся звонко и тонко, повторяет снова и снова «мы прокляты, мы прокляты, мы прокляты». Приказывает властно и издевательски: «Смотри!». Спрашивает одно и то же, из раза в раз, из шага в шаг: «Что случилось с Ксюшей?».       Страх сковывает мои ноги и руки, заставляет язык прилипнуть к пересохшему нёбу, исподтишка подставляет мне подножку и наслаждается видом распластавшегося по земле тела.       Мне хочется подняться и бежать дальше, но пальцы медленно утопают в холодной и влажной земле, проваливаются в неё, подминают сухие листья и ломающиеся под ладонями тонкие ветки. Я увязаю. Застреваю. Укореняюсь.       Шелест, хруст. Стон.       Подступающий огонь жжёт парализованные ноги, покусывает босые, грязные, разодранные до крови ступни. Крик зарождается в утробе, растёт и развивается, барахтается и крутится в поисках выхода, безумно бьётся внутри меня, увеличивается и увеличивается в размерах, своей нечеловеческой силой ломает тазовые кости и распирает, раздвигает болезненно скрипящие, трескающиеся рёбра.       — Тише, тише…       И он прорывается наружу, безжалостно вскрывает меня, закладывает уши сиплым долгим звуком отчаяния и боли. И тугие, жёсткие, усеянные колючками стебли прорастают сквозь моё тело: один, второй, третий. Десятки. Сотни. Переплетаются, срастаются, обвивают друг друга. Раздирают, пронзают кожу. Стремятся вверх, к затянутому чёрным смогом небу, раскрываются кроваво-алыми бутонами, плотные лепестки которых тут же покрываются белёсым пеплом.       — Тише, Ма-шень-ка, тише, — я трясусь, резко и сильно вздрагиваю всем телом, ощущая, как из него прорывается ещё один стебель, пронзает острой болью под лопаткой. Вглядываюсь в темноту, смутно различаю расплывающиеся очертания лица напротив и тут же принимаюсь судорожно тереть глаза, смахивая стоящие в них слёзы.       Кирилл распахивает настежь окно и сразу возвращается на кровать, придвигается вплотную, но не обнимает: просто подхватывает сбившееся от моих метаний одеяло и оборачивает вокруг меня, закрывая от врывающегося в комнату сквозняка. Гладит спутавшиеся, мокрые от пота и слёз волосы, осторожно проводит согнутыми костяшками по моему лицу, от виска до подбородка, и я невольно вздрагиваю от этого прикосновения, чувствую его слишком сильно, непривычно остро, болезненно, будто по коже снова проходятся шипы.       Сон. Реальность. Всё смешивается и скручивается, подстёгивает меня резко и безжалостно, как свалившуюся на половине пути обессиленную лошадь, которую проще забить до смерти, чем вернуть в строй.       Подавлена, растерзана. Сломана.       Я вся сломана к херам, и ничто уже это не изменит.       Слёзы бегут и бегут по щекам, давно уже не имея ничего общего ни с фантомной болью из моих ночных кошмаров, ни со страхом, плавно перетекающим из моей повседневности во все остальные грани существования. Это капли на зависть чёткого осознания того, кто я есть и что из себя представляю. Капли пагубных мыслей о том, что ждёт меня впереди.       — Машенька, — в его шёпоте столько вины, будто все мои мысли, чувства, образы скорого будущего торчат перед ним наизнанку, выставлены напоказ, транслируются чёртовым затянутым фильмом, созданным только для того, чтобы прошибить на новые слёзы.       Только ладони обхватывают моё лицо, приподнимают вверх, заставляя смотреть прямо и открыто, видеть без возможности привычно сбежать, чувствовать затопленный отчаянием лес в глазах напротив. Никуда не скрыться от него, от себя, от нашего прошлого и настоящего.       Оно догонит меня везде. Догонит и причинит боль.       — Маша, — снова повторяет, то ли зовёт, то ли ищет новые слова, и никак не находит. Я — тоже не нахожу. Давно уже не нахожу тех слов, что позволили бы нормально выразить происходящее, поэтому твержу как заводная игрушка всё то, что умею.       Ненавижу тебя, ненавижу. Не трогай меня, отпусти. Мне всё равно.       Я тебя тоже. Тоже, тоже, тоже.       — Я не могу так больше, не могу, — бормочу сквозь стучащие друг об друга зубы, и маленькие винтики надёжного засова моей искренности вылетают один за другим, падают-капают на одеяло, теряются в его длинных худых пальцах, в прохладных крепких ладонях, разливаются по пересохшему руслу линии жизни. — Я не могу, Кирилл.       — Скоро всё закончится, — говорит уверенно, мимолётно целует в губы, — сначала правый уголок, потом левый, — и снова смотрит в упор, душу вытаскивает через свой тёмный, бесконечно глубокий взгляд, и забирает её себе навсегда.       Всё твоё, Кирилл. Теперь точно всё.       Тянусь к нему, прижимаюсь, выпутываюсь из плотного и жаркого капкана одеяла, но он сначала идёт закрывать окно, и лишь потом опять привлекает к себе. Грубо, порывисто дёргает меня к себе, стискивает руками, и ладони каменной тяжестью ложатся на лопатки. Мои губы на пару поцелуев ниже его ключицы, вплотную к пугающе-ледяной коже, которую стараюсь отогреть частым и судорожным дыханием, а пальцы суматошно перебирают спадающие на шею пряди волос. Зарываются, путаются.       Теперь все прошлые годы кажутся какой-то бессмыслицей. Все события последних нескольких месяцев сливаются в растянувшуюся агонию перед неминуемым признанием того, что всегда было очевидно, лежало на самой поверхности, вспыхивало внутри меня в каждую встречу, в каждое мгновение мыслей о нём.       Это никогда не было ненавистью. Как бы мне не хотелось.       Отталкивала, убегала. Отрицала. Обещала его уничтожить.       А сейчас держусь лишь за него одного, как за спасательный круг, пока неистовый шторм разносит мой мир в щепки. Спасаюсь им. Крепче и крепче стискиваю пальцы на его коже, ещё немного — и прорву насквозь, чтобы забраться, пробраться под неё, осесть там навечно.       Хочу именно этого. С ним. Навсегда.       — Маш, тебе нужно поспать, — говорит настойчиво, но уже с первых звуков его низкого и властно звучащего голоса начинаю отрицательно мотать головой, словно заранее знала, что именно он хочет мне сказать. Догадывалась, наверное. Мы ведь давно уже стали вполне предсказуемы друг для друга.       — Не хочу. Не могу, — в исступлении скребу ногтями по его плечам, ощущая, как он медленно и уверенно пытается меня отстранить. Внутри что-то натягивается и обрывается, падает плашмя и неприятно пружинит в животе, снова вызывая тошноту. Это ошмётки гордости и упрямства, отрываются один за другим. — Мне так страшно и больно в этих кошмарных снах. Так невыносимо. Только иногда кажется, что в реальности не лучше.       Я перестаю трястись от страха и пришедшего следом холода, но стоит ему только чуть пошевелить рукой, прикоснуться к новому миллиметру тела, как меня прошибает насквозь болезненно-приятной судорогой. Будто кожу стянули, оставив торчать наружу все оголённые, раздражённые нервные окончания.       Затвердевшими, ноющими сосками чувствую холод его груди сквозь тонкую майку. И специально прижимаюсь и трусь ими об него, всхлипываю, пытаюсь обхватить руками шею. Успокоюсь и буду люто презирать себя за такое поведение, но пока оно кажется самым надёжным, самым приятным способом сбросить с себя морок пережитого ужаса.       Не уверена, что хочу именно секса. Скорее максимального тактильного контакта, близости, ощущения того, что я не одинока. Ищу ласки и защиты, которых толком никогда и не чувствовала.       — Иди ко мне, — нелепые слова в нынешней ситуации, когда потребовалось бы приложить огромные усилия, чтобы меня от него оторвать. Но Кирилл утягивает меня вслед за собой, ложась на кровать, почти наваливается сверху всей тяжестью своего тела, вдавливает в матрас, запускает руки под майку, возвращая их на прежнее место — на выступы моих лопаток, только теперь кожа к коже, без преграды тонкой ткани. Соприкасаемся животами. Горячий воздух, срывающийся с его губ, бегает от подбородка к виску, и в ногу с ним по мне бегут мурашки.       В такие моменты особенно хочется спросить, как же это у него получается. Как выходит так, что он быстрее и точнее меня самой знает, что именно мне надо. Почему для него я всегда нараспашку?       Я — для него.       Неправильно думать об этом, когда время так отчаянно поджимает. Неправильно признаваться в своих чувствах тогда, как самым верным решением стало бы закопать их ещё глубже, чем в прежнее десятилетие самообмана.       Ты стала всё делать неправильно, Маша.       — Как ты жила все эти годы? — шепчет он, заглядывает мне прямо в глаза, словно способен увидеть в них что-то в ночной мгле, кроме влажного блеска.       — Ненавистью, — говорю, не задумываясь, выпаливаю свою правду, вряд ли когда-нибудь ещё нашедшую бы свой выход. — И надеждой.       Не знаю, зачем я сама продолжаю всматриваться в него, цепляться пристальными взглядом за тёмные очертания лица, изучать чёткие линии подбородка и плавные изгибы волос. Наверное, чтобы не сойти с ума в темноте, в тишине, прерываемой лишь слабыми звуками нашего дыхания. Не поддаться панике, уверяющей меня, что стоит лишь закрыть глаза на мгновение, как всё исчезнет, развеется, и передо мной окажется лишь расчерченный полосами идущего от уличного фонаря света потолок в комнате студенческого общежития.       — Ты не простила меня, — не спрашивает, утверждает. Напоминает об этом то ли себе, то ли мне, то ли сразу нам обоим, будто пытается провести незримую границу между нашими почти сросшимися телами.       Бесполезно. Сопротивление бесполезно. Даже я наконец-то это поняла.       — А оно нужно тебе? Моё прощение?       — Нет, Маша. Нет, — касается меня сухими тёплыми губами, прижимается, трётся, исступленно целует. — Оно станет непосильным кредитом доверия. А я не хочу… не хочу получать его в долг. Даже если абсолютно уверен, что потом смогу отработать.       Потом. Как бы мне хотелось верить, что у нас есть шанс на это самое «потом». Хоть одна, мизерная возможность оттянуть конец этой истории ещё на несколько месяцев, на год, на всю жизнь.       — А знаешь, — выдыхает он хрипло, громко сглатывает слюну, сжимает меня до боли, до хруста в костях, до тихого звука полной беспомощности, слетающего с губ и разбивающегося об него. — Не прощай меня. Никогда не прощай. Сможешь?       — Почему?       — Что бы не случилось с нами дальше, я хочу быть уверен, что в тебе ещё осталась твоя ненависть. Если не будет надежды, то пусть хотя бы одна ненависть. Чтобы жить ею.       Киваю, потому что горло так сводит судорогой, что не выходит произнести ни звука. Больно, очень больно во всём теле: распирает грудь, выворачивает кости, разъедает превратившейся в кислоту кровью разбухшие вены, и новые слёзы осколками стекла царапают веки, режут по щекам.       Эти чёртовы слёзы должны когда-нибудь закончиться. Должны.       Мы лежим так до рассвета. Пропадаем, поддаёмся дрёме, исподтишка накрывающей наши тела тонкой вуалью, вздрагиваем испуганно, неожиданно проваливаясь обратно в мучительные сны, будим друг друга, застываем, отвердеваем в переплетении рук и ног, сливаемся дыханием.       Только молочная пелена медленно просыпающегося солнца, разливающаяся по чернильному небу, не разгоняет страхи, не отводит их прочь, отправляя вслед за ночью. Они остаются с нами, хитрым и живучим паразитом забираются внутрь тела, прячутся в тени раздутого, пульсирующего за износ сердца и постепенно отравляют, парализуют, убивают.       Я захожу в душевую вслед за ним, тут же ёжусь от брызг долетающей до меня прохладной воды, обхватываю плечи ладонями и это неожиданно выглядит так, словно пытаюсь прикрыть голую грудь. И этим странным движением ещё сильнее просто обнажённого тела обращаю на себя его взгляд: тяжёлый, густой, стекающий по мне горячим мёдом.       Запоздало осознаю, что делать подобное утром — запрещённый и жёсткий приём, но контролировать себя как раньше уже не получается. Это больше не провокация, а невыносимая потребность, удовлетворить которую хочется прямо здесь и сейчас.       Меня не сдерживает больше физической оболочкой. Я вся — сгусток сплошной энергии, ярких эмоций, искрящих порывов и молниеносных импульсов.       Оказываюсь прижата спиной к плитке быстрее, чем осознаю рывок Кирилла прямиком ко мне. Прямо как в первый раз, — эта мысль стремительно накручивает мои органы на острое веретено желания и рисует ненормальную улыбку на искусанных губах. Его ладонь ложится на шею, пытается сжать её крепко и грубо, но выходит лишь мягкое, абсурдное для ситуации нежное поглаживание пальцами.       Мы изменились. Оба изменились так сильно, что обратно уже ничего не вернуть.       И он понимает это тоже. Чувствует. Закрывает глаза и прижимается своим лбом к моему, а пальцы разжимаются и неторопливо спускаются к ключице, обводят её выступ.       — Я сделаю всё, чтобы быть с тобой. И всё брошу, не раздумывая, — забываюсь, пытаюсь покачать головой, но лишь сильнее упираюсь в его лоб и попадаю кончиком носа в выемку над верхней губой. И какая в самом деле разница, смогу ли я его простить, если всё равно доверяю безоговорочно и абсолютно? Сейчас доверяю даже больше, чем самой себе, уязвимой и ослабленной испытываемыми чувствами.       Я знаю, уверена, что он говорит правду. Вот только в конце, как и положено, должно появится хотя бы одно веское и перечёркивающее всё к хуям «но».       — Как только буду уверен, что тебе больше ничего не угрожает. Как только перестану трястись каждую секунду, что тебя могут снова у меня отобрать.       — А что делать мне? Скажи, Кирилл? Просто ждать, снова ждать того, на что я не в силах никак повлиять? — пальцы так и скользят по влажной плитке, дрожат, собираются в кулаки. Сжать бы их и лупить со всей силы, расшибать до крови от отчаяния.       — Хотя бы не помогай нашим врагам добиться желаемого, — говорит чётко, громко, с напором. Придавливает мою голову затылком к стене и отстраняется совсем немного, смотрит мне прямо в глаза и криво ухмыляется, когда мой взгляд наконец с трудом фокусируется прямо на нём. — Не изводи сама себя, Ма-шень-ка.       Смеюсь хрипло, рвано. Истерично. Потому что не знаю, как выполнить его просьбу. Не умею жить иначе, как порывами постоянного безграничного саморазрушения. Не могу перестать остервенело жать на кнопку экстренного уничтожения и со странным наслаждением вслушиваться в обратный отсчёт секунд, остающихся до финального взрыва.       Так мне и надо.       Тянусь к нему губами. Прикусываю совсем немного, одной рукой яростно обхватываю его затылок и царапаю плотную, горячую кожу. Сама не понимаю, кому хочу сделать больно: себе или ему. Всё равно ощущать это буду одинаково сильно.       — Кирилл, я… Я тебя… Я… — запинаюсь, спотыкаюсь и падаю. Падаю, падаю, падаю и пролетаю тысячи километров, но так и не могу произнести вслух несколько обычных слов.       Давай же, Маша. Ты ведь всегда повторяла, что это ничего не значит.       Под льющейся на нас водой не видно, как я снова начинаю плакать. Только тело предаёт, подставляет меня, толкает к нему, снова к нему, с мелкой дрожью и дёргающимися в рыданиях плечами.       — Я знаю, знаю, Маша, — заверяет, прерывая моё сдавленное бормотание вперемешку со всхлипами. Целует утешительно, гладит по голове, рукам. Больше не требует, не просит, не ждёт ничего из того, к чему так упрямо и безжалостно подталкивал меня ответными провокациями, насмешками, жёсткой игрой на эмоциях. — Я это чувствую. Всегда чувствовал.       Меня перемололо. Раскрошило. Размазало.       Вот только сумей я отмотать время вспять — просто бросилась бы в эту пропасть ещё раньше.       Давно нет упрямой, честной и отвратительно правильной девочки Маши Соколовой. Больше нет своенравной, бесчувственной и просчитывающей всё наперёд Маши Соболевой. Меня нет. А может, никогда и не было?       В этот раз не нужно собирать себя по кусочкам. Складывать, сшивать как попало грубыми грязными нитками, создавая нового уродливого Франкенштейна, неполноценного и не способного выжить без толкающей вперёд одержимости. Не нужно восставать из пепла сожжённых за собой мостов и пытаться расправить переломанные, куцые крылья, неприспособленные к полёту.       В этот раз у меня уже есть новая-старая жизнь. С ненавистью, для которой ещё найдутся причины. С надеждой, которая может оказаться ложной. С необходимостью снова быть сильной.       Ты выдержишь это, Маша. Ты выдержишь всё, что угодно, или просто сдохнешь — и любой из этих вариантов не так уж плох.       Я прикусываю свои губы, унимая их раздражительную дрожь. Беру себя в руки, останавливая их судорожные, панические метания по его широкой спине. Выбрасываю нахрен этот жалобный тон, жалобный взгляд, жалобный вид. Делаю всё возможное, чтобы исполнить его просьбу и не дать никому себя уничтожить.       Никому. Ни себе, ни ему, никому другому.       — Пора заканчивать эту комедию, Кирилл, — протягиваю едко, расплываясь в гадкой ехидной ухмылке, и указываю взглядом на наши обнажённые тела, на упирающийся мне в живот торчащий колом член. — Или миленьких разговоров недостаточно, и перед тем, как поебаться, ещё подержимся за ручки?

***

      Зябко. Растираю плечи ладонями, но это ничуть не помогает: только плотный и жестковатый на ощупь хлопок рубашки неприятно елозит по стёртым с утра лопаткам, и кожу жжёт, покалывает, словно под ней опять шероховатые плитки душевой.       Резкий толчок. Движение тела вверх, спиной по мельчайшим неровностям стены, по ощущениям всё больше напоминающей наждачную бумагу. Сбивчивое, яростное, шипяще-рычащее «ещё», подгоняющее и без того быстрое и хаотичное трение у меня внутри.       Приходится отгонять от себя не самые уместные воспоминания и приободряюще улыбаться, замечая на себе настороженный, цепкий взгляд Вики. А потом чертыхаться, раздосадовано сжимать заледеневшие пальцы в кулак, потому что приободряющая улыбка на моём лице смотрится так же пугающе и шокирующе, как расплывающееся поверх одежды огромное кровавое пятно.       Воздух сырой, насквозь пропитавшийся пролитыми за ночь слезами. Вышел вместе со мной из ванной на подгибающихся, дрожащих от слабости и удовольствия ногах, добрался до осточертевшего офиса, забрался в стандартное чёрное кресло и продолжает трогать, трогать, трогать меня. Бесцеремонно, жадно. Пролезает в рот и шарит по языку, ошпаренному от рассеянности о кипящий кофе.       Всё, на что ты способна, Ма-шень-ка, — лишь провоцировать его. Делать вид, будто способна выжить, и не задохнёшься в этой стремительно меняющейся атмосфере.       При нём выходило держаться хладнокровно и самоуверенно. Ухмыляться стервозно, взглядом повторять молитвенное «я с этим справлюсь, я сильная, я справлюсь». А без него — не выходит. Перед другими я подавлена и растеряна. Хмурюсь, борюсь с ознобом и нарастающей от постоянной нервозности тошнотой. Одёргиваю рукава рубашки, натягивая их почти по костяшек на ладони, поправляю и без того плотно застёгнутый воротничок, под которым прячется на шее маленькое пятно случайно оставленного засоса.       Он делает меня слабой. Он делает меня сильной. И как разобраться в этих бесконечных противоречиях?       — Переживаешь из-за работы? — спрашивает Вика, как только Юля уходит на кухню и на отшибе всех рабочих столов мы остаёмся с ней только вдвоём. — Я же вижу, Машка, ты сама не своя с того самого момента, как я рассказала тебе о планах на увольнение.       — Ты же знаешь, летом мало вакансий. Конечно, это вызывает некоторую нервозность, — стараюсь не смотреть на неё лишний раз и утыкаюсь в экран, сортируя входящую почту на корпоративном почтовом ящике. Бесполезное и бессмысленное занятие, с учётом того, что до нашего последнего рабочего дня остаётся всего четыре дня.       И шестнадцать часов до того момента, как Рома с Глебом будут пытаться достать необходимые нам видеозаписи и вычислить личность мужчины, связанного с Ксюшей. С помощью Славы, который специально задержится допоздна на работе: с одной стороны, чтобы успеть вовремя замести следы и предупредить их, если система выдаст тревогу, а с другой — чтобы иметь хоть какое-то алиби на случай будущего выяснения обстоятельств взлома хранилища.       У нас останется всего три дня. Три дня, чтобы принять решение, переиграть старые планы, разработать новые и понять, чем нам всем грозит вскрывшаяся правда или дальнейшее неведение.       Три дня, чтобы определить мою судьбу.       — Слушай… — Вика мнётся, смотрит по сторонам и склоняется ближе ко мне, легонько касается пальцами локтя, понижая голос почти до шёпота: — Илья предлагает съездить отдохнуть. Он бронировал для нас с ним путёвку на море, но пока в компании всё непросто, ему лучше оставаться здесь, а уже оплаченные деньги никто не вернёт… Может, поехали вместе? Отдохнём, развеемся?       Вздыхаю и задумываюсь. Кажется, что ищу подходящие слова, чтобы отказаться, и это к лучшему — ведь на самом деле мне нужно придумать способ согласиться, но при этом не вызвать у Вики ещё больше подозрений.       Я расскажу ей. Кому-то из нас точно придётся всё друг другу рассказать, чтобы объяснить необходимость годами скрываться на маленьком португальском острове с поддельными документами.       Но сейчас у меня ещё есть надежда. Последняя, блядски игривая, непредсказуемая и дразнящая надежда, что найдётся другой выход.       — Вик, я бы хотела согласиться, но… деньги. Не самые разумные траты для безработной, сама понимаешь.       — Всё будет оплачено. Меня и саму это коробит, но чёрт, Маш, давай примем это за моральную компенсацию того, что от нас вот так внаглую избавляются из-за своих, внутренних проблем, — её пальчики сжимаются на моём предплечье и дёргают его снова и снова, пока я наконец не перевожу на неё хмурый взгляд, тут же встречаясь глазами с тёмными бездонными колодцами. — Ну пожааааалуйста. Я не поеду одна. Может ну их, эти принципы?!       — Я подумаю, ладно? Сначала только узнаю… — меня прерывает резкий и оглушающе-громкий звук сирены, прокатывающийся по этажу и чётким, выверенным ударом бьющий по уже наряжённым, вставшим в стойку нервам.       Пожарная тревога продолжает орать, пока все сидящие в отделе растерянно переглядываются, выжидающе смотрят друг на друга, пытаясь понять, что делать. И я в оцепенении вместе с ними, с замиранием сердца отсчитываю секунды, молясь Богу о том, чтобы сирена смолкла и это оказалось лишь ошибкой, чьей-нибудь глупой и жестокой шуткой.       Они пришли за мной.       «Внимание, пожарная тревога, срочно покиньте помещение».       Стоит лишь первому человеку подняться со своего места, как тут же подскакивают все остальные, торопливо хватают сумки и телефоны и толпятся у выхода в коридор, будто сузившегося до состояния маленькой щели, через которую еле получается протиснуться. А едкий и горький запах гари стремительно распространяется по помещению вместе с сизой дымкой настоящего пожара.       — Горим! — орёт кто-то из коридора, и вторящие этому возгласу женские крики перебивают даже безликий, сухой, чеканящий слова голос, снова и снова призывающий всех покинуть помещение.       Мы с Викой двигаемся слишком медленно, через силу, словно оказались в толщах воды и отчаянно пытаемся пробираться сквозь них. В голове шумит, стучит, воет, вибрирует и звенит настойчивым звонком будильника, от которого никак не получается отмахнуться и вынырнуть наконец из этого кошмарного сна. Тревога, огромная и мощная, наваливается поверх тела своей ледяной и тяжёлой тушей, почти парализуя и не позволяя поддаться всеобщей панике.       А паника нарастает, и когда мы наконец выбираемся в коридор — самыми последними из нашего отдела — там творится настоящая вакханалия. Люди мечутся, сшибают друг друга и орут; смог сгущается, встаёт плотной пеной, как тщательно взбитые только что яичные белки, жжёт глаза до рези и слёз, кружит голову, щекочет нёбо и сводит горло.       Я чувствую жар, идущий откуда-то сбоку, сверху, снизу. Он повсюду. Этот огонь, выползший прямиком из моих снов, так и следует за мной по пятам. Догоняет, настигает, смеётся мне в спину.       Убегать бесполезно.       Этот проклятый, вездесущий жар подкрадывается ко мне вплотную, выбивает капли пота на висках и вдоль позвоночника. Только внутри всё промерзает настоящим льдом, подбирающимся вплотную к сердцу. Ещё пара мгновений, одно рефлекторное сокращение, и оно треснет и разлетится мелкими осколками, впивающимися в грудину.       Громоздкая и тяжёлая сумка только мешается, и я без сожаления отбрасываю её в сторону, оставляю только телефон, который Кирилл не раз просил меня всегда держать при себе. И сейчас, встав истуканом у самой стены, ошарашено наблюдая за творящимся вокруг безумием, мне хочется набрать его номер и просто сказать то честное, что крутится в мыслях.       Мне страшно, Кирилл. Мне очень страшно.       Закрываю глаза и прижимаю руку к карману брюк, который раз за последние несколько минут разверзнувшегося ада проверяю, что телефон там. Будто он — моя последняя и единственная надежда на спасение.       Тише, тише. Тише, Ма-шень-ка.       Нас постепенно оттесняют в сторону эвакуационного выхода, аккурат с торца огромного офисного здания, как никогда напоминающего стеклянный лабиринт, выбраться из которого кажется почти нереальным. И я слышу треск и звон разбивающегося, лопающегося от возрастающей температуры стекла, пронзительный визг, наполненный ужасом, стук пульса у себя в ушах, но не понимаю, что из этого на самом деле реально.       Просто не хочу верить, что реально — всё.       — Вика! Вика! — различаю имя Никеевой сквозь плотный гул раньше её самой, растерянно оглядываюсь по сторонам и замечаю прорывающегося к нам сквозь толпу Лирицкого, расталкивающего всех на своём пути.       — Там Илья, — тормошу её, запоздало замечая, с какой силой внешне хрупкие пальцы подруги впиваются в моё предплечье. У неё шок, ступор, и глаза с расширившимся до предела зрачками пустым и лишённым осознанности взглядом бегают из стороны в сторону, не фокусируясь ни на одном предмете.       — За мной, в машину! — командует он и, не теряя времени, хватает Вику под локоть и тянет нас обеих вслед за собой, выталкивает на переполненную людьми лестницу, почти полностью затянутую дымом. Его так много, что идущие рядом люди выглядят расплывчатыми силуэтами, мельтешащими в панике тенями, сшибающими друг друга с ног.       Кажется, что этот кошмар никогда не кончится. Семь этажей превращаются в бесконечную дорогу, в миллиард ступенек, по которым приходится идти на ощупь, цепляясь за обжигающе-горячие перила или хватаясь за любого идущего рядом человека. И на отдалении тревожно мечущихся в голове мыслей сидит воспоминание далёких школьных лет, призывающее пригнуться, дышать через ткань, постараться избежать отравления угарным газом. Но чем тяжелее становится дышать, тем с большим страхом, поддаваясь мимолётным импульсам, я вытягиваю шею и жадно выхватываю новую порцию ядовитого воздуха, закашливаюсь и еле сдерживаю рвотные позывы.       — Сюда, сюда, выходим! — командует чей-то мужской голос, с каждым шагом становящийся всё ближе, и сердце подпрыгивает в груди от осознания того, что мы почти добрались до выхода. А потом замирает и разгоняется ещё быстрее прежнего, ведь я уверена, что всё это происходит из-за меня.       Какие-то события, даты, разговоры, цифры — всё кружится в стремительном хороводе и разлетается в стороны, чтобы спустя секунду попытаться собраться вновь, сложиться в чёткую последовательность, выверенный алгоритм. Сосредоточиться никак не выходит, но мозг орёт громче тревожной сирены и повторяет настойчиво, что сюда пришли за мной. Именно за мной.       Молодая женщина поскальзывается и падает, растягиваясь вдоль лестницы, но толпа продолжает тянуться вниз, двигаться к спасению, словно в анабиозе топчась по живому, кричащему человеку. И Лирицкий пытается их остановить, орёт грубо, перекрикивая все остальные звуки, но его слова просто разлетаются вокруг, ударяются в стены и рассыпаются по ним, не проникая в чужое сознание, забитое паническим страхом и желанием выжить любой ценой.       Он выпускает Вику, остающуюся висеть на мне, а сам вместе с каким-то мужчиной рывком поднимает окровавленную и еле держащуюся на ногах женщину, помогает ей преодолеть последний лестничный пролёт до первого этажа, где двое охранников держат распахнутой дверь на улицу, подгоняя всех расходиться как можно скорее.       Илья постоянно оглядывается, стараясь не упускать нас с Викой из виду, и я тоже напряжённо слежу за ним, чувствуя свою ответственность перед ними за весь этот ужас. И стоит ему только передать пострадавшую женщину в чужие руки, как он стремглав подлетает обратно к нам.       — Идите. Я отдельно, — подталкиваю ничего не понимающую и дрожащую всем телом Вику к нему, грубо разжимаю её пальцы, до лёгкого онемения пережавшие мою руку.       — В мою машину, мы уедем отсюда, — уверенно говорит он, утаскивая Вику за собой, в сторону ещё одной лестницы, ведущей уже на подземную парковку. И, уже хватаясь ладонью за дверную ручку, оборачивается на меня, растерянным и ничего не понимающим взглядом смотрит, как я пячусь в сторону общего выхода на улицу. — Поехали, Маша!       Он не понимает. А времени объяснять уже нет.       Но если главная цель — именно я, то всем находящимся со мною рядом людям грозит смертельная опасность. А я не хочу, не могу их так подставлять. Не должна.       Слишком много смертей уже лежит тяжестью могильных надгробий на моей душе. Невыносимо думать, что к ним добавятся ещё несколько.       Раньше мне часто казалось, что так будет даже лучше. Намного проще. Умереть.       — Я отдельно. Уезжайте, — кидаю ему хрипло, не уверенная в том, что мой срывающийся от волнения, низкий от удушья голос получится различить в общем шуме. Но у него получается, — или просто инстинкт самосохранения не позволяет и дальше уговаривать взбалмошную девчонку, когда на кону стоит своя жизнь, — и Лирицкий смело открывает дверь и скрывается за ней вместе с Викой, напоследок растерянно зовущей меня по имени.       Маша!       Как только за ними с хлопком закрывается дверь, я разворачиваюсь на пятках и снова бросаюсь вглубь толпы, выбирающейся из здания. Пытаюсь справиться со спазмом, обхватывающим горло, тру вспотевшие ладони о брюки и выдыхаю с облегчением, почувствовав, что телефон всё ещё у меня в кармане. Если есть шанс, то я им воспользуюсь.       Впервые я так благодарна Кириллу за его фанатичное, нездоровое желание следить за каждым моим шагом.       Бежать. Бежать как можно дальше отсюда, в ложной надежде на то, что он сможет найти меня раньше, чем смерть.       — Подожди-ка! — говорит один из охранников, бесцеремонно хватает меня за локоть и дёргает прямо на себя, не стесняясь идущих вокруг людей. Впрочем, в этой суматохе всем давно плевать друг на друга, и мне бесполезно кричать или звать на помощь.       Как это иронично: мой личный капкан оказался вовсе не в объятиях пламени или в пелене пьяняще-отравляющего дыма, а именно здесь, на долгожданном свежем воздухе и под издевательски-жизнерадостными лучами летнего солнца.       Я вижу, как охранник оглядывается, подзывает к нам кого-то жестом, и отчаянно пытаюсь вырваться, хотя умом понимаю, что наши силы слишком неравны, чтобы у меня осталась такая возможность.       Слабая, слабая, глупая Маша.       — Тащи её в машину, — приказывает подошедший к нам мужчина, с коротким ёжиком волос и крепкого телосложения — просто типичный верзила, которому хватит пары ударов, чтобы пробить мне череп. И, оценив мои слабые попытки брыкаться, бросает грубо через плечо: — Не дёргайся, или свернём тебе шею прямо здесь. Лучше бы ты пошла со своими друзьями.       От последней фразы у меня резко темнеет в глазах, и накатившая вдруг слабость подкашивает колени, вынуждая безвольно повиснуть в руках утаскивающего меня к дороге охранника. Только спустя несколько мгновений, проглотив очередной горький ком рвоты и откашлявшись, снова начинаю еле-еле перебирать ногами, не обращая внимание на то, как кренится и покачивается под ними земля.       Пока меня заталкивают на заднее сидение чёрного тонированного внедорожника, успеваю бросить последний взгляд на столпотворение ошарашенных людей, почти перекрывших даже проходящую перед зданием дорогу. Все они, как один, смотрят на высотку, охваченную алым пламенем, языки которого уже вырываются наружу со средних этажей, показываясь из лишившихся стёкол панорамных окон. И ввысь, в небо, взмывает столп густого, чёрного дыма, постепенно заволакивающего собой солнечный свет.       Громила садится за руль и долго сигналит, матерится, открывает окно, чтобы орать на людей, находящихся в полном ступоре и не замечающих, что стоят прямо перед движущейся вперёд машиной. Мы едем медленно, очень медленно, и это дарит мне лишние драгоценные минуты выигранной жизни, за которую именно сейчас хочется цепляться до самого конца.       Не знаю, есть ли у сидящего со мной охранника пистолет, но он не торопится его достать, просто держа мои запястья ладонью и цедя сквозь зубы «не рыпайся» каждый раз, когда я пытаюсь пошевелиться. Убегать будет слишком недальновидно и опрометчиво, сама это понимаю, к тому же после пережитого шока и явно полученного отравления силы совсем на исходе.       Мутит. Так невыносимо, что, кажется, следующим предвещающим рвоту спазмом мне просто разорвёт пищевод. И хочется склониться, согнуться пополам, наклонить вниз гудящую и идущую кругом голову, но стоит лишь покачнутся, как болезненный удар локтем приходится под рёбра, вынуждая громко охнуть и огромным усилием заставить своё тело окаменеть.       — Ну что с ней делать? — раздражённо спрашивает охранник, и краем глаза мне удаётся заметить телефон, прижатый к уху верзилы.       — Хуй знает. Не отвечает этот мудила, — бросает тот в ответ и с очередным матом жмёт по газам, наконец преодолев затор из людей и выворачивая на широкую и как назло совсем свободную дорогу.       И именно в этот момент слышится громкий хлопок, от которого покачивает даже огромную тяжёлую машину. Дребезжит стекло, орёт совсем поблизости сигнализация, кричат оставшиеся позади люди. Я забываю обо всех мерах безопасности, не обращаю внимание на впившиеся в меня до боли пальцы мужчины и тут же оборачиваюсь, чтобы сквозь затемнённое окно увидеть, как покачивается и оседает офисная высотка.       Это был взрыв. Взрыв.       — Давай, гони резче! — бормочет охранник, оглядываясь вместе со мной, а потом одёргивает меня и насильно прижимает голову к коленям: — Вот так сиди.       Лучше бы я и правда пошла с Викой и Лирицким. Не успела бы даже испугаться, прежде чем умереть. Не получила бы возможности ненавидеть себя на самый максимум, сжираемая чувством вины за их смерть.       Что же мы натворили, Кирилл? Что мы с тобой наделали?       «Ты же не остановишься ни перед чем на пути к своей цели, да? Не удивительно, что Ксюша сделала всё возможное, чтобы не подпустить вас с Кириллом друг к другу».       Удивительно, но меня не трясёт от страха. Только мелкая пружинка сжимается где-то внутри, — то под рёбрами, то внизу живота, то проскакивает по позвоночнику, — и назойливо вибрирует, разнося за собой неприятную, тянущую боль. А ногти впиваются в ладони и царапают их, в исступлении сдирают кожу от каждой неизменно проскальзывающей мысли о том, сколько трупов теперь выстилают дорогу к моей могиле.       Мы несёмся по дороге, явно опасно петляя: меня то и дело качает из стороны в сторону, голова упирается в спинку переднего сидения, и тошнота становится почти невыносимой, плотными комками-сгустками забивает горло и выбрасывается в рот противной горечью. Сама не знаю, зачем, почему до сих пор пытаюсь сдержать её в себе, не хочу унизительно блевать себе под ноги, хотя перед грядущей смертью это такая незначительная мелочь. Наверное, просто действую по привычке, по используемому дольше двадцати лет шаблону, совсем не рассчитанному на попадание в смертельную опасность.       А я ведь обещала себе. Обещала, что не влезу в такие же неприятности, из каких не смогла выбраться Ксюша. Обещала не втягивать в эту авантюру никого постороннего, тем более ставшую настолько дорогой мне Вику. Обещала, что это закончится раньше, чем появятся невинные жертвы.       Грош цена твоим обещаниям, Маша.       Чувствовала ли Ксюша такую же безысходность перед своей смертью? Понимала ли, что её вот-вот убьют? Раскаивалась ли в череде тех поступков и ошибок, которые привели её к такому концу?       «Ты не понимаешь, Машка. У меня просто нет выбора. Теперь уже нет».       Вот только у меня выбор был. И я сделала неправильный. Поддалась своим воспоминаниям, поддалась чувствам, которые однажды уже принесли много горя и слёз, изломали несколько душ и исковеркали наши жизни. Я сдалась, потянулась навстречу погибели, даже не догадываясь, что станет такой она не только для меня одной.       Сколько раз мне хотелось сбежать. Сколько раз убеждала себя, что лучше закончить всё, оставить как было, разрубить связующие нас с Кириллом ниточки и сделать их лишь прошлым. Миражом, отголоском, отпечатком.       Не смогла.       И будь ты проклята, Маша Соколова, что даже сейчас, по шею в чужой крови и слезах, не жалеешь о своём выборе.       — Блять! — восклицает верзила, и машина вдруг идёт резким креном и тормозит, тонко и остро скрипя шинами. Мою голову с силой вжимает в сидение, и если бы не снова начавшееся вдруг ускорение, отбросившее меня назад, то шейные позвонки бы точно треснули и переломились пополам.       — Чего он хочет? — взволнованно спрашивает охранник, и, пользуясь его замешательством, мне очень вовремя удаётся сгруппироваться, поэтому следующее экстренное торможение встречаю почти безболезненно.       Только с невыносимо ноющим, развороченным сердцем.       «Не могу я от него отказаться. Хочу, но не получается никак. Знаешь, Маш, как это оказывается бывает: умом всё понимаешь, делаешь осознанный выбор, принимаешь решение, а сердце всё равно ведёт за собой».       Машину швыряет из стороны в сторону, слышен долгий и настойчивый гудок другого автомобиля, и на очередном повороте что-то ударяется нам в бок, отчего я испуганно жмурюсь и сжимаю кулаки. Ударяется наверняка легонько, вскользь, иначе на такой бешеной скорости нас просто раскрутило бы и развернуло поперёк дороги.       — Блять, тормози! Лучше тормози, пока мы не убились к хуям! — орёт охранник, и я чувствую, как мы стремительно сбрасываем скорость, выставляю ладони вперёд, опасаясь очередного удара головой.       Проходит, кажется, всего несколько секунд с того момента, как мы остановились, как снаружи раздаётся выстрел. Я еле глушу вскрик, прикусываю губы до ржавого привкуса во рту, начинаю дрожать, как в горячке, боясь каждого малейшего шевеления находящихся вместе со мной мужчин. Машина дёргается и странно оседает вниз, вместе со вторым выстрелом и вовсе быстро заваливается на бок, отчего меня по инерции почти вжимает плечом в громко матерящегося охранника.       Дверь с противоположной стороны машины распахивается, впуская внутрь гул и свист оживлённого шоссе. А я не решаюсь поднять голову и посмотреть на того, кто стоит снаружи, молясь богу только о том, чтобы это был Глеб. Чтобы меня нашли, догнали и вытащили из этого траурного катафалка.       — Маша, выходи, — голос Кирилла заставляет меня вздрогнуть не столько от неожиданности, сколько от неприкрыто сквозящего в нём страха. Такого, будто он сам весь последний час балансировал на небывало тонкой, почти стёртой грани между жизнью и смертью, лютой ненавистью к себе и попыткой вгрызться зубами в любой шанс остаться в живых.       Я смотрю на него и не верю своим глазам. Смотрю на плотно сомкнутые губы, играющие желваки, выпирающие сильнее обычного точёные скулы и на напряжённые, перекрученные вены на его руке, крепко сжимающей пистолет, приставленный прямиком к виску сидящего рядом со мной мужчины.       Я смотрю на него, и боюсь пошевелиться, моргнуть, закрыть глаза и вернуться в ту реальность, где он так и не пришёл за мной.       — Без фокусов, — бросает он грубо сидящему за рулём верзиле, и только нарастающий в громкости звук сразу нескольких приближающихся к нам мигалок помогает мне сделать последний, отчаянный рывок прочь из машины.       А улица оглушает меня чередой громких, тихих, шипящих и свистящих, тонких и низких звуков. Только все они — словно сквозь плотно обёрнутую вокруг моей головы ткань, и перед глазами кружится и мигает тысяча оттенков серого цвета, от почти белого до насыщенно-графитового, с мелкими вкраплениями антрацита.       Меня сжимает, перекручивает, распирает и пронзает какой-то странной, отвратительной болью, и тело скрючивает точь-в-точь так же, как в злосчастной машине, и становится совсем невыносимо дышать.       «Я ухожу и снова возвращаюсь. И мыслями всё возвращаюсь именно к нему. А иногда смотрю на других мужчин и думаю: ведь они лучше. Благороднее, честнее, хоть и те ещё мудаки. Но тянет всё равно к нему, как себя не выворачивай. Это так… странно. Ну как меня угораздило так влюбиться, а, Маш?»       Веки — как чёртовы железные шоры, которые мне еле удаётся сдвинуть. Свет режет глаза, исподтишка прокрадываясь к ним сбоку, потому что единственное, что я вижу непосредственно перед собой, это всё тот же асфальт, только на этот раз уже залитый непонятными мокрыми пятнами. Во рту, в носу всё жжёт, свербит, сводит от горького вкуса желчи, выходящей из меня мучительно маленькими порциями, с такими мощными рвотными спазмами, что выламывает всё тело.       — Маша, Машенька, Маш, — нашёптывает на ухо Кирилл, обхватывая меня поперёк живота одной рукой и придерживая волосы на затылке — другой. Взгляд плывёт и еле фокусируется на остановившихся рядом машинах, отделяющих нас от дороги: полиция, два автомобиля ДПС и чёрная иномарка с красной полосой и надписью «следственный комитет».       — Кирилл, там… — еле справляясь с собственным осипшим голосом и распухшим, онемевшим языком, киваю ему в их сторону, краем глаза замечая и брошенную рядом, хорошо знакомую синюю Панамеру.       Люди в форме стремительно выбегают из машин, но нас обходят стороной, не удостоив даже мимолётным взглядом. И меня почему-то начинает трясти ещё сильнее, чем прежде. Я боюсь, что мы оба просто сдохли, и стоим сейчас здесь незримыми призраками. Боюсь, что это лишь затишье перед бурей, и через мгновение нас схватят, заломят руки за спину, защёлкнут на запястьях наручники и отправят прямиком за решётку.       Паша этого заслужил, а ты что, нет?       — Это наши люди. Всё будет хорошо, Машенька, — успокаивает он, легонько покачивая меня в своих объятиях, целует в затылок, дышит загнанно, рвано — чувствую это по тому, как быстро и часто движется его грудь, прижимающаяся вплотную к моей спине.       — Вика… Лирицкий… там был взрыв? — чертовски злюсь на себя, что не получается нормально сформулировать простой и самый важный сейчас вопрос. Губы не шевелятся, язык примерзает к нёбу и зубы громко клацают друг о друга от идущего по телу озноба.       — Не думай об этом. Пожалуйста, просто не думай об этом.       Меня выворачивает. Снова и снова, с каждым разом скручивает желудок с новой силой, выжимая из него всё, до последней капли. Редкие слёзы вылетают из глаз и шлёпаются в растекающуюся под ногами лужу желчи, на асфальте выглядящей густой чёрной жижей.       — Это для милой дамы, — какой-то мужчина останавливается рядом с нами и протягивает аляпистый флисовый плед и бутылку с водой, которую я тотчас же бесцеремонно выхватываю из его рук, растерянно вглядываясь в незнакомое лицо.       Молодой, нос с горбинкой, оценивающий взгляд и неуместная для ситуации кривая ухмылка на тонких губах. Грубые, слегка непропорциональные черты, в совокупности друг с другом необъяснимо притягивающие взгляд. Некрасивый. Харизматичный.       — Спасибо, Данил, — отзывается Кирилл и не спешит выпускать меня из своих объятий, несмотря на то, что мне удаётся кое-как принять вертикальное положение и сделать несколько глотков воды, колючими комками прокатившихся по горлу. — Вы допросили их?       — Этим занимается Глеб.       — Давай вместо него, — Кирилл совершает какое-то быстрое движение и в следующую секунду я снова вижу в его руке пистолет, протягиваемый неизвестному. — Ускорь процесс.       Сердце делает ещё один кульбит, плюхается прямо в выпотрошенный желудок и наполняет его кровью, льющейся из лопнувших вен. Живот крутит, сжимает болью, тянет от солнечного сплетения и вплоть до лобка, словно меня уже вспороли для вскрытия.       Ты умерла, Маша. Зажмурься и вспомни, что ты умерла.       — Обижаешь, — хмыкает неизвестный, сдвигает в сторону край своей куртки и достаёт пистолет, показательно щёлкает затвором с широкой улыбкой и скрывается за той машиной, в которой меня везли.       Я чувствую, как густая и горячая кровь течёт по моим рукам. Вопреки всем ебучим законам физики поднимается вверх, от кончиков трясущихся пальцев, по ладоням, к предплечью через запястья. Чужая, невинная кровь.       Слышу голос Вики, выкрикивающей моё имя перед тем, как пойти на смерть. И теперь мне слышится в нём не растерянность, а страх и мольба. Желание жить, острыми клиньями вспарывающее меня и раздирающее на ошмётки.       Выстрел. Крик. Выстрел. Громкий стон. Вибрирующее по склизкому воздуху «пожалуйста!».       Думай, Маша, думай. Тебе есть, что вспомнить.       «Я нашла его, Маш! Того, с кем хотела бы быть рядом всю жизнь. До последнего вдоха».       «Он мой Король. Как думаешь, я заслужила стать сразу королевой, не побывав в роли принцессы?»       «Я так поздно. Только вернулась домой из Его Королевства. Машка, ты не представляешь, как там сказочно красиво!»       Король, королевство, король, король… Принц. Королевство. Король.       Ты же говорила мне, Ксюша. Ты говорила мне об этом так много раз, а я не понимала тебя до последнего.       — Кирилл! — попытка быстро развернуться к нему чуть не заканчивается моим падением прямо на землю, и лишь в последнее мгновение нам удаётся синхронно вцепиться друг в друга. — Я знаю, кто это. Я знаю, я поняла…       — Кир, — на лице подходящего к нам Глеба шок и растерянность. Все те же реакции, что испытывает Кирилл, глядя сначала на него, а потом снова на меня.       Он понимает. Чувствует. Читает мои мысли — как обычно.       И сжимает меня крепко. Продавливает пальцами кожу и мясо, вплоть до костей, врастает в меня намертво, когда у нас не остаётся больше ни одной ложной надежды на счастливое будущее.       Как бы глубоко ты не проник, Кирилл, теперь тебе придётся от меня оторваться.       — Глеб, звони Валайтису. Проси о встрече. Срочно.

***

      Я не знаю, зачем жду его.       Помню обещания, которые уже не вступят в силу? Не могу отпустить ситуацию, которую ни один из нас не смог контролировать? Пытаюсь сделать себе ещё больнее, чем было последние полтора дня?       На мне вещи, которые Глеб любезно одолжил у своей жены. Кроме нещадно пропахших гарью деловых брюк, в которых я была в офисе в тот проклятый день. До сих пор продолжаю нервозно щупать свой телефон в их кармане. Другой телефон. Другой номер.       Другая я.       Холодно. По телу то и дело бегают мурашки, ледяная дрожь расходится под кожей, и я ёжусь и стараюсь спастись от озноба, плотнее кутаясь в объёмный плотный свитер, натянутый поверх футболки. Обращаю на себя лишнее внимание, ведь на улице почти жара.       Просто этот озноб никак не проходит. Ни он, ни ноющая боль в каждой мышце, ни муторная тошнота.       Меня прятали в незнакомой квартире. Маленькой, убогой, с видом на какие-то бараки, словно в часе дороги от центра Москвы можно оказаться в таком же захудалом и гиблом месте, откуда я родом. Впрочем, к тому моменту мне стало абсолютно всё равно, где находиться, лишь бы рядом не было трупов, выстрелов и криков. Лишь бы погрузиться в тишину, в полный вакуум, зажать уши руками и постараться выбросить из головы испуганный женский возглас.       Маша!       Маша, Маша, Маша!       Валялась на разложенном кем-то до меня диване вместе с той самой бутылкой воды, неосознанно крепко сжимаемой в руках. Онемевшими от напряжения пальцами. С застывшим и не бьющимся сердцем.       — Береги себя, Ма-шень-ка. Умоляю тебя, — прошептал Кирилл, мимолётно, почти неощутимо коснулся моих губ своими и передал меня на руки Глебу, без церемоний и объяснений. И всё.       Не самое лучшее вышло прощание, Кирилл.       Ближе к вечеру того же дня снова приехал Глеб, вытащив меня из череды запутанных снов, замешанных на собственных воспоминаниях и страхах. Привёз вещи и какую-то еду, от одного запаха которой меня снова вывернуло наизнанку. Разложил на столе со старой, потрескавшийся лакированной поверхностью какие-то ампулы, шприцы, жгут и тонометр, хотя применять ничего из этого не спешил, долго и пристально изучал взглядом, будто не решаясь ко мне прикоснуться.       Оно и к лучшему. Потому что все его уверенные, чёткие движения вызывали какое-то странное сексуальное напряжение, поддерживаемое тишиной и атмосферой полной безысходности. Становилось неуютно. Противно. Грязно.       — Зачем это? — смогла выдавить я из себя, наблюдая за тем, как игла медленно прорывает мою кожу и входит в бледную, еле заметную вену на локтевом сгибе. Безошибочно. Второй раз подряд.       Огромных усилий стоило не дёргаться, когда он трогал меня. Не шарахаться в сторону, как от прокажённого, не морщиться раздосадовано.       — Поможет быстрее восстановиться после отравления угарным газом. Хуже точно не сделает, — криво усмехнулся он и одним быстрым движением расслабил жгут, тут же свалившийся на диван. Наружу выступила маленькая бусинка алой крови, и ему пришлось быстро зажать место укола пальцами и самому согнуть мою руку, отправив мне полный укора и недовольства взгляд.       Нет, я не хотела доставлять лишние проблемы. Просто так получалось.       — Занятные умения, — не смогла удержаться от ехидства, почти ничком свалившись обратно на диван. Подтянула пропахшую затхлостью и пыльную подушку под голову, упёрлась в неё лбом, прикрыла глаза.       Несколько секунд пустоты. Такой, в которую хотелось провалиться и сгинуть навсегда.       — Отец болел, когда я был подростком. Потом Диана… болела, — последнее определение прозвучало бы более убедительно, потрудись он вложить в него хоть каплю уверенности вместо этого саркастично-издевательского тона. Глеб не стал больше брать длинных пауз, сразу переводя разговор в нужное русло: — Рома со Славой нашли все видео, что были нам нужны. Даже больше… отыскали ту запись, на которой он убивает Ксюшу.       — Но?       — Но сейчас нам это ничем не поможет.       — Я поняла.       — Сначала нужно решить, как мы сможем…       — Я поняла, Глеб, — прервала его грубо и резко, еле подавляя желание попросить его убраться с глаз долой и просто оставить меня в покое. — Не хочу ничего больше знать. Не нужно.       Из моей памяти вылетел тот отрезок времени, когда он ушёл. Может быть, снова уснула. Может быть, была не в себе — все следующие сутки я тоже запомнила лишь какими-то урывками, короткими отрезками ничего не значащих событий. Вспышками эмоций, тянувшими за собой новые приступы паники и удушья, диким страхом от изредка раздававшихся от соседей громких звуков.       А теперь — вокзал. Снова вокзал. Непонятное, неправильное ожидание.       Озираюсь по сторонам, потом отвешиваю себе мысленную оплеуху. Знаю, что он не придёт. Наверное, даже понимаю, что это правильно. Только взгляд всё равно мечется и мечется по каждой высокой фигуре, по каждой тёмной макушке.       — Здесь документы. Паспорт, права. Остальные будут уже у Валайтиса, — на автомате забираю из рук Глеба тонкий белый конверт и безжалостно сминаю, кое-как запихивая в свободный карман своих брюк. — Квартиру тебе уже подготовили. Машину дадут, если ты сама захочешь. Деньги будут приходить.       Киваю рассеяно, скрещиваю руки на груди и испуганно вздрагиваю от громкого женского голоса, объявляющего о прибытии очередного поезда.       — Маш, — зовёт он и молчит, пока я не нахожу в себе силы повернутся и взглянуть прямо на него. — Он уверен, что вы действовали втроём: ты, Вика и Илья. Если найдёт тебя, то точно убьёт. У нас пока нет другого выхода.       — Хорошо, — киваю в ответ и отворачиваюсь, выискиваю хоть что-нибудь, за что можно зацепиться взглядом и не показывать своей слабости. Не показывать разочарование, зудящую рану на сердце, стоящие в глазах ненавистные слёзы и страх, стягивающий тело крепко врезающимися в него ремнями. Страх, что всё закончится именно так.       На экране небольшого телевизора в зале ожидания начинается выпуск новостей. Сначала — сводка по обрушившемуся в центре столицы офисному зданию, под завалами которого погибло уже двадцать девять человек.       Двадцать девять опознанных тел. И ещё шестьдесят четыре человека, пропавших без вести. Тех, кто сгорел в пожаре или оставался в здании в тот момент, когда оно рухнуло. По официальной версии — огонь повредил перекрытия, добрался до давно сломанной на парковке вентиляции, осел там, накопился и вырвался наружу с тем самым хлопком, который все приняли за взрыв.       Никеева Виктория Эдуардовна.       Лирицкий Илья Сергеевич.       Соболева Мария Владимировна.       Мы все пропали без вести. Исчезли. Испарились. Превратились в пыль.       Я тоже, вместе с ними. Потому что собрать себя обратно из той горстки пепла, что осталась от тела и души, уже невозможно. Только вот незадача: даже так мне всё равно больно. Ужасно, невыносимо больно.       Следующие кадры — выгоревшая дотла квартира. Обугленные стены и жалкие чёрные остатки когда-то молочного кухонного гарнитура. Поломанная, залитая пеной мебель, на которой мы сидели, ели, спали почти пять месяцев.       — Что с Ромой? — спрашиваю заново осипшим голосом, хотя не уверена, что услышу от него честный ответ.       Ты ведь знала, на что идёшь, Маша. Знала, с какими силами связываешься.       — Через полгода пристроим его на работу. Пока прячется. Мы хотели замести следы, но Диана подошла к этому чересчур тщательно, — спокойно отзывается Глеб, кивая в сторону телевизора.       Последнее происшествие — сгоревший склад на окраине Москвы. Внутри обнаружены двое погибших, чья личность ещё выясняется.       — Это те ребята, что ехали с тобой. Других вариантов не было, — тут же поясняет он, и я лишь передёргиваю плечами, делая вид, будто мне всё равно.       Всё равно ведь? Трупом больше, трупом меньше. Так ведь теперь выглядит твоя жизнь, да, Маша?       Пытаюсь не думать о Кирилле. Не вспоминать то время, что подбросила нам судьба, как желанную мелкую кость оголодавшим до смерти собакам. Мы вытянули оттуда всё, что смогли. Взяли максимум. Обглодали до основания. Прожили ещё одни полгода на пределе собственных чувств и возможностей.       Как же так получается, Кирилл, что после тебя мне каждый раз приходится умирать?       Не знаю, зачем жду его. Отчаянно торможу, заставляя Глеба нервничать лишний раз, смотрю по сторонам и надеюсь увидеть его хоть мельком. Издалека. На одно мгновение.       — В одном вагоне с тобой будут ехать только наши люди и люди Валайтиса, — последние инструкции от Измайлова идут в сознании просто фоном, даже голос его преображается и становится похож на тот, которым диктор сухо зачитывает очередное объявление. — В твоём телефоне вбиты два номера, в случае любых проблем сразу звони им. В Петербурге тебя встретят лично его сын, Ян, и жена — Инга Васильевна. Если с ними будут какие-то проблемы, тоже звони по тем номерам. И аккуратнее с Яном, мы понятия не имеем, что он из себя представляет.       Наверное, он ждёт от меня каких-то слов, но горло сводит и переносицу жжёт и сдавливает, поэтому я просто качаю головой, как китайский болванчик, и улыбаюсь. Не натянуто, широко, болезненно-истерично.       Четыре часа до нового города, новой жизни. Может быть — до новых десяти лет ожидания и ложных надежд.       Никогда не угадаешь, как сложится твоё будущее. Вознесёт тебя на пьедестал славы и успеха, вонзит тебе в сердце стрелу любви и кухонный нож — туда же, или превратит в безымянную тень самого себя. Единственное, что я уяснила довольно точно: подарков от судьбы лучше не ждать, потому что расплачиваться за них приходится слишком большой ценой.       — Маш, — окликает меня Глеб, останавливая в тамбуре вагона. — Скоро увидимся.       — Сомневаюсь, — усмехаюсь я и спешу занять своё место, единственное оставшееся свободным.       Окно выходит на соседний перрон, и Измайлова я больше не вижу. Не уверена, что вообще хочу кого-либо видеть, поэтому закрываю глаза и жмурюсь изо всех сил, когда поезд дёргается и медленно начинает набирать ход.       Не знаю, зачем жду его. Через минуту, десять, полчаса после отъезда. Пока за окном мелькают виды столицы, как обычно бегущей по своим делам и не переживающей о том, что ещё одного маленького человека она безжалостно переломала, раздавила и выбросила вон.       Жизнь идёт своим чередом. Хотя бы у тех, у кого она есть.       Первый раз я приехала сюда с одним лишь вопросом. Забавно, что уезжаю сразу же, получив на него правильный ответ.       Вспомнив о конверте, достаю его и открываю свой новый паспорт. Выдыхаю судорожно и резко, еле сглатываю слюну, снова прикрываю глаза, но теперь это уже не помогает и слёзы-предатели бегут по щекам, капают на белоснежную бумагу на моих коленях.       С днём рождения, Зайцева Марьяна Владимировна.       Так что же случилось с Ксюшей?       Она влюбилась.       И я тоже.