Павлины и кролики

Было бы здорово, если бы кто-то однажды сказал ему, что в его попытках стать достойным наследником, не будет никакого смысла. Он бы научился лучше выражать чувства. Было бы здорово, если бы кто-то однажды сказал ему, что верить собственным убеждениям и быть предвзятым до конца своих дней не играет роли в его жизни. Он бы был больше открыт миру и меньше мучился от внутренних метаний. Было бы здорово, если бы кто-то научил его доверять собственному сердцу больше, чем влиянию окружения, намного раньше, чем он понял это сам. И он смог бы предотвратить так много. Так много ненужной боли. Он смог бы открыть глаза. Он был бы чист от пелены. И он сделал бы выводы куда раньше, чем произошло это в конечном счете. Цзинь Цзысюань аккуратно складывает вещи в стопку на кровати, а сверху кладет заколку. Более они ему не нужны. На секунду он задумывается о том, как на это отреагирует отец. Впрочем, мысль он откидывает моментально. Его не должен был беспокоить подобный человек. Не то чтобы Цзинь Цзысюань питал к Цзинь Гуаншаню ненависть или вроде того. Он просто.. не сказать, что считал его великим человеком. Не считал его тем, кем он старался казаться. И кем старался стать через кровь невинных людей и сомнительные планы на будущее. В том, что этот мужчина раз за разом требовал от Вэй Усяня выдать ему Стигийскую Тигриную печать и дозволял адептам ордена изводить кучку немощных людей из клана Вэнь, не было ничего величественного. Как удачно, что воспитанием сына его занималась матушка. Что-что, а чувство справедливости он перенял именно от нее. Юноша смотрит в зеркало. Перед ним стоит совершенно незнакомый ему человек. Никакого блеска золота и горделивого стана. Лишь дешевые нейтральные одежды цвета гальки. Тенью наследника в глазах отражалась не погасшая уверенность, на спине покоились лук и стрелы, а в руке – Суйхуа. Кем бы дарованы они ему не были – это не имело значения. Ему нужно все, что поможет защитить людей. Будет ли он скучать? Возможно, он бы и правда мог в данный момент, взлетая на мече в ночное небо, испытывать тяжесть в груди и раскаяние от того, что так просто сбежал. Но раздражение от сложившейся несправедливости, толика тревоги от предстоящей встречи и горящее желание защищать просто не позволяли хоть на миг впустить в душу нотки совести. Мэн Яо мудр и добр. Его навыки в бою уже оценили по достоинству. Цзинь Цзысюань находил его хорошим наследником. Отец принял его. Значит, проблем никаких быть не должно. Он все обдумывал не один день. И он пришел к окончательному решению. Ныне с орденом Ланьлин Цзинь он не намерен иметь ничего общего. Пусть это временно. Пусть ситуация изменится. Даже если бы прямо сейчас его обнаружили, поймали и дали клятву более не трогать Вэй Усяня. Он бы не изменил своего решения. Потому что он просто упертый идиот. Идиот, который решил уже жизнь свою посвятить не правлению орденом, а защите тела, сердца и души одного человека и всех, кто ему дорог. Прав ли он в своем решении? Он не знает. И никто не узнает. Но то, что желание скорее встретить его, прижать к груди и закрыть собой, поднимая меч, полыхало в нем – было его собственным ответом на вопрос. Вэй Усянь не ждал его. И когда юноша на лету легко спрыгнул с Суйхуа, в тот же момент заключая в объятия, он смог лишь застыть, широко распахивая глаза и не до конца понимая происходящее. Он бы засомневался в том, что верно признал в этом человеке Цзинь Цзысюаня. Если бы не крепкие руки поперек его тела и ненавязчивые поглаживания ладонью по спине. Такие теплые и такие привычные. – Что ты тут делаешь? Спрашивает безэмоционально и будто бы недовольно. Но не отталкивает. Слава Богам. – Пришел исправлять ошибки своего ордена. Рядом с ухом раздается далеко не греющая душу усмешка. – Каким образом это касается тебя? Почему это должен делать ты? – Потому что это касается тебя, придурок. Вэй Усянь лишь хмыкает в ответ. И Цзинь Цзысюань готов к удару. Готов к тому, что его оттолкнут. Не примут. Отправят обратно. Потому что Вэй Усянь такой. Потому что он не позволит лезть в его дела. Не потому что не желает видеть его рядом. А потому что не хочет втягивать в то болото, в котором погреб себя сам. Потому что сражается он, стараясь уберечь себя и близких от потерь. Цзинь Цзысюань это понимает. И он готов стерпеть это. А после приходить снова и снова. До тех пор, пока ему не позволят ответить на эту заботу. Пока ему не позволят оберегать того, кто продолжает оберегать его. Ладони медленно скользят по его спине к плечам, и, к удивлению, не отстраняют. А сжимают пальцами ткань одежд. Сперва слабо, будто неуверенно. А после сильнее, до дрожи в руках, прижимая к себе, крепче, еще крепче, и опуская голову на плечо. – Ты можешь умереть. Скройся где-нибудь. Где-нибудь подальше. – Просто не допусти этого. Я на тебя полагаюсь. И буду тебе в этом помогать. Вэй Усянь тяжело вздыхает. – Ты не тому человеку вверяешь свою жизнь, Цзинь Цзысюань. В ответ его немного отстраняют. Отчего-то он чувствовал, что следующие слова стоит сказать прямо в глаза. – Ты защищаешь этих людей, и я хочу помочь тебе в этом. Не только потому что это связано с тобой. А потому что это и мое желание тоже. Вэй Усянь прищурился. Уставшими, покрасневшими от недосыпа глазами. Словно два омута безграничной скорби. – Не позволь мне потерять еще и тебя. – Этого не произойдет. Ныне, кто бы не направил свои силы против них – поселенцев горы Луаньцзан, – он поднимет свой меч в ответ. Даже против ордена Ланьлин Цзинь.