Павлины и кролики

Вэй Усянь видит сны. Сны, где он совершенно другой, но в то же время это все еще он. Сны, как продолжение друг друга. Полные черни и крови. Полные боли и какофонии голосов. Перед ним мелькают лица – он не помнит этих людей. Он не может запомнить их черты. Но чувствует, что знает их. Знал когда-то. Образы мелькают беспорядочно. Во мраке он всегда различает блеск красивых мечей. И мелодию флейты. От нее в душе остается лишь боль. Боль и безграничное чувство вины, что рвет его сердце, рвет его плоть на части, пока из пасти его льется чернь, затопляя все вокруг. Просыпается. Снова в слезах и поту. Снова будто не спавший. Но он уже привык. Привык к этому гложащему его чувству вины, что не оставляло его в покое и в реальном мире. Преследовало его повсюду и терзало душу. Привык к бесконечной тревоге. Словно есть что-то, что он безвозвратно потерял. Что-то, в чем он виноват. Виноват так, что это уже никогда и ничем не искупить. Ему нужна была помощь, он это понимал. Он чувствовал, что продолжает тонуть в этих неподдающихся никакому объяснению чувствах. Что совсем скоро он просто сломается. Но также он понимал, что не может позволить себе психотерапевта. Говоря откровенно, он не шибко верил во всю эту душевную современную медицину. И был уверен, что все, что от него требуется, это вспомнить. Держать свой разум под контролем. И стараться вспомнить. Несмотря на то, что он так и не нашел ответ за полгода. Вэй Усянь вздыхает и пьет энергетики. Понимает – без сна он долго не проживет. Но старается максимально сократить его время. Чувствует, что больше он просто не протянет. Он не вывезет. Он уже трещит по швам. Ломается. Как тонкое, покрытое трещинами стекло. А сны его становятся ярче. Чувствует тяжесть еще теплых тел на своих руках. Видит кровь и слышит хруст костей. И задыхается, задыхается, задыхается. «Сегодня занятия с 11:35. Не опоздай.» Черт. Занятия. Единственное, на что у него еще оставались силы. Так хочется спать. Но Вэй Усянь отгоняет эти мысли. Учеба пока справляется со своей работой лучше сигарет. Она прекрасно отвлекает. От метро ему идти пешком. Солнце печет. От этого клонит в сон еще сильнее. Но Вэй Усянь продолжает шагать вперед. Кажется, он все же себя переоценил. Переоценил свои силы и свои способности. Переоценил свою выдержку. Ему нужна помощь. Слышит сигнал со стороны дороги и непроизвольно поворачивает голову. Медленно. Словно в замедленной съемке. И он встречается взглядом с ним. Юноша, кажется, немногим старше его. Одетый уж чрезмерно стильно – к такому даже подойти побоишься – с аккуратно уложенными волосами. Он смотрел на него. Смотрел внимательно. Проницательно. Он словно его помнил. Черты его лица были так знакомы. Так знакомы. И так до боли бесценны. – [ ] Имя вертится на языке, но он не может вспомнить. Размыкает пересохшие губы, словно собираясь произнести заветное имя, но так и замирает. Он знает. Но не помнит. Ах. Кажется, щеки его опять мокры. Похоже, он [снова] его теряет. Стоило ему это понять, как юноша внезапно перескакивает через низкий забор, отделяющий проезжую часть от тротуара. Машины сигналят на сумасшедшего придурка, но звук этот доходит до Вэй Усяня будто извне. Он бездумно тянет к нему руки и сразу попадает в крепкие, бережные объятия. Тот, чье имя он не помнит, прижимает его к себе так крепко, что воздух едва не покидает легкие. Тот, чье имя он не помнит, шепчет какой-то бред, но Вэй Усянь не слышит. Лишь цепляется пальцами за белоснежную рубашку на спине и прячет лицо в плече. Тот, чье имя он не помнит, усмехается на всхлипы и шутит, что теперь ему придется отстирывать одежду от чужих соплей. – Что за хрень у тебя на лбу? Выглядит стремно. Как прыщ. – Заткнись. Я надеялся таким образом быстрее тебя найти. И Вэй Усянь вновь давится новым потоком слез, сильнее вжимаясь в теплое и такое родное тело казалось бы совершенно незнакомого ему человека. Перед которым он чувствовал бесконтрольную и оглушающую вину. И он просит, просит, просит у него прощения снова и снова. Даже не понимая, в чем именно он виноват. Вжимаясь в мокрую от слез, а не крови, грудь и совсем не слушая, как ему повторяют, что все хорошо. Что он ни в чем не виноват. Что все это было не с ними, а с кем-то другим.