И время лишь бумажная луна

Вэй Усянь никогда не задаётся вопросом: что такого он сделал, чтобы заслужить всё плохое, что с ним происходит? Он знает. Прекрасно знает, что именно творил и как часто. Знает, что, возможно, изобрёл совершенно новые виды «такого» и не преминул воплотить их в жизнь. И тем не менее! Это всё равно нечестно! Беспокойство Цзян Чэна выражается в криках и оскорблениях, которыми тот обильно перемежает свой допрос. Беспокойство Лань Чжаня проявляется пристальными несчастными взглядами и неуступчивостью. Вэй Усянь достаточно знаком с особенностями поведения обоих. К чему он не готов, так это к необходимости справляться с ними одновременно, и в придачу он даже не может прибегнуть к привычным тактикам уклонения. Убежать нереально, потому что эти двое припёрли его к стенке и полностью перекрыли пути отхода. Разозлить Цзян Чэна до такой степени, чтобы тот, потеряв терпение, развернулся и выскочил из комнаты, тоже не выйдет, потому что нынешний Цзян Чэн ещё не возненавидел его, да и в принципе более уравновешен, и обычно Вэй Усянь очень гордится этим достижением, но вот прямо сейчас — это крайне не вовремя. И прогнать Лань Чжаня посредством агрессивно-неподобающего поведения тоже не получится, раз они уже всерьёз добрались до поцелуев. К тому же Вэй Усянь и не смог бы так поступить, поскольку теперь ему известно, что, ведя себя подобным образом, он каждый раз причинял Лань Чжаню страдания. И несмотря на то, что какая-то часть его размышляет, насколько мило, что вот это выражение «я скорее умру, чем признаюсь, что за тебя беспокоюсь, но в то же время непременно обеспечу твою безопасность, даже если это убьёт меня» Цзинь Лин целиком перенял у Цзян Чэна (сходство просто потрясающее), сообщить об этом наблюдении последнему было бы… в высшей степени опрометчиво — сразу по нескольким причинам. Цзян Чэн крайне возмущён тем, что Вэй Усянь: а) практиковал тёмное заклинательство; б) делал это не поставив его, Цзян Чэна, в известность; и в) занимался этим в отношении чего-то столь могущественного, как бездонный омут, не позвав его, Цзян Чэна, с собой. Ну а если бы кто-то из присутствующих записывал ход их дискуссии, Цзян Чэн, без сомнения, попросил бы также добавить, что причина его возмущения в том, что: 1) кошмар по имени Вэй Усянь продолжает отравлять ему жизнь; 2) окружающие могут счесть этого придурка его, Цзян Чэна, шисюном, которым он совершенно не является; 3) по поведению Вэй Усяня у них может составиться превратное представление о методах обучения в ордене Юньмэн Цзян; и 4) если бы его матушка узнала про это, ему, Цзян Чэну, пришлось бы наблюдать, как она порет Вэй Усяня до смерти; ну и 5) подобный исход заставил бы А-цзе плакать, и в этом тоже был бы виноват Вэй Усянь. Лань Чжань же расстроен тем, что тёмный путь разрушает душу и тело, а практикующие его неизбежно погибают ужасной смертью. (Ну, это, по крайней мере, Вэй Усяню уже знакомо.) Лань Чжань вжимается лицом куда-то в его шею (чем весьма эффективно препятствует стремлению сбежать отсюда куда подальше и одновременно усугубляет раздражение Цзян Чэна), нашёптывая свои страхи и жгучую потребность защитить Вэй Ина прямо тому в ключицу. «Похоже, что не только годы скорби и тоски по несбывшемуся виноваты в том, что Лань Чжань стал таким… напористым, — размышляет Вэй Усянь. — Под ледяной маской Лань Чжаня даже сейчас скрывается целый водоворот чувств». И с учётом того, что ему известно о детстве Лань Чжаня, Вэй Усянь совсем не удивлён. Цзян Чэн, на самом деле, даже не даёт ему передышки, чтобы ответить на заданный вопрос, немедленно начиная орать на него снова, поэтому Вэй Усянь гладит спину Лань Чжаня — настолько успокаивающе, насколько только может, и ждёт, когда у Цзян Чэна иссякнет запал. А это дело отнюдь не быстрое. Цзян Чэн, скорее всего, провёл всё время, пока они ужинали в поощряемом Ланями абсолютном молчании, обдумывая то, что позже намеревался выплеснуть на Вэй Усяня, а потом помог загнать того в комнату Лань Чжаня исключительно силой своих сердитых пристальных взглядов. Хорошо хотя бы, что у Лань Чжаня нет соседей. (Вэй Усянь подозревает, что, после того как Лань Сичэню по возрасту и статусу стало положено отдельное жильё, все остальные просто… естественным образом осознали, что «никто из младших адептов не достоин того, чтобы делить жилище с Лань Ванцзи».) И по крайней мере, эти двое позволили Вэй Усяню развесить по стенам печати тишины, прежде чем приступили к допросу... Спустя какое-то время Вэй Усяню кажется, что Цзян Чэн наконец выкричался достаточно, чтобы услышать то, что ему скажут. — Я в курсе, что это опасно, — тихо говорит Вэй Усянь. — И я в курсе, что не смогу контролировать всё в одиночку. Я думал, что смогу, в прошлый раз, но… я ошибся, — он вздыхает. — Страшно ошибся. Но сейчас всё будет по-другому! — По-другому — это как? — бурчит Цзян Чэн. — Ну, во-первых, я разобрался во многом, что раньше делал неправильно. Этому виду заклинательства ведь никто не учит, большую часть мне пришлось изобретать самому. И… — Вэй Усянь прикрывает глаза, потому что не готов увидеть их лица, после того как они узнают. — На этот раз у меня есть золотое ядро. — У тебя не было золотого ядра? — тихо бормочет Цзян Чэн. — Но как… — Есть такой человек по имени Вэнь Чжулю, — так же негромко поясняет Вэй Усянь. — Если когда-нибудь доведётся увидеть его, пожалуйста, пожалуйста, не пытайтесь сражаться! Вэнь Чжулю называют «Сжигающим ядра», потому что он обладает способностью расплющить и уничтожить чужое золотое ядро. Пострадавший никогда не сможет восстановить свои духовные силы. Цзян Чэн издаёт сдавленный звук — может быть, даже всхлип. Лань Чжань сжимает запястье Вэй Усяня — крепко, почти до боли. — Так что у меня не было возможности предотвратить или исцелить повреждения, наносимые тёмной энергией, — продолжает Вэй Усянь. — А сейчас — она есть. Я провёл тщательные исследования и думаю, что это всё изменит. Защитные печати шицзе тоже очень помогают. Ну и я могу заклинать обычным способом, так что мне не понадобится использовать тёмную энергию так часто. А в том случае, когда всё-таки придётся, я планировал попросить Лань Чжаня поиграть мне «Очищение». Или Цзэу-цзюня, если Лань Чжань скажет, что не согласен. — Согласен, — говорит Лань Чжань. — Всегда согласен. — А что же я? — требует ответа Цзян Чэн. — Предлагаешь мне просто смотреть, как ты рискуешь собой и бездействовать? Теперь у тебя есть он, и я бесполезен? Вэй Усянь смотрит на Цзян Чэна, кривящегося в свирепой гримасе и прожигающего его взглядом, и слышит: «Мне кажется, что ты не нуждаешься во мне, а я нуждаюсь в тебе, и мне страшно, что ты меня бросишь», — и сердце Вэй Усяня сжимается. — Не говори глупости, — мягко отвечает он. — Ты же сам всё сказал: шизце слишком нежна ко мне, а Лань Чжань чересчур в меня влюблён. Только Цзян Чэн может научить меня смирению. И кроме того… — Вэй Усянь поднимает глаза к потолку. Это совсем не в духе их взаимоотношений и никогда не было — ни в тот раз, ни в этот. Но спустя десятилетия Вэй Усянь наконец осознал, что это всегда являлось частью их проблемы. Он собирается с духом. — Ты мне нужен, Цзян Чэн, — говорит Вэй Усянь. Смотрит в потолок, потому что Цзян Чэн вряд ли сможет контролировать своё выражение после этих слов, и, как изменится лицо Лань Чжаня, он тоже видеть не хочет. — Я не могу обещать, что навсегда останусь рядом с тобой, что стану твоей правой рукой, когда ты унаследуешь обязанности главы клана, что мы всегда будем вместе. Я не знаю, что может случиться. И… Лань Чжань мне нужен тоже, на всё время, какое он пожелает быть рядом со мной. Но, Цзян Чэн… Вэй Усянь останавливается, чтобы перевести дыхание и вытереть слёзы, текущие по его щекам. — Я пытаюсь держать тебя подальше от этого, потому что это опасно, а я хочу, чтобы Цзян Чэн был в безопасности. Ты станешь новым предводителем клана Цзян. Сильным, талантливым, умелым. А я буду вести себя безрассудно и безответственно, оставив тебе разгребать то, что я наворочу. — То есть в точности как обычно, — фыркает Цзян Чэн, но вполне беззлобно. — Как скажешь, — Вэй Усянь рискует кинуть взгляд на его лицо, улыбается и получает в ответ хмурую гримасу, полную тайного удовлетворения. — Ладно уж, оставлю тебя пообщаться с Лань Ванцзи, — бурчит Цзян Чэн, направляясь к двери. — И знать не хочу, как вы тут между собой будете это утрясать. Он приоткрывает дверь и вскрикивает, когда сверкающее облако проскальзывает внутрь тут же, едва появляется крошечный зазор. Это целый смерч из бабочек-посланий, который разделяется и немедленно пикирует на них обоих. Вэй Усянь слышит голос своей шицзе: «А-Сянь, не забывай соблюдать осторожность, когда будешь говорить с А-Чэном». «А-Сянь, А-Чэн очень тебя любит». «А-Сянь, всё в порядке?» «А-Сянь, ты что, прячешься от А-Чэна? Почему я не слышу ответа ни от того, ни от другого?» «А-Сянь, если вы сейчас не в защищённой печатями комнате, я очень рассержусь». «А-Сянь, ответь мне немедленно, как только получишь это!» Цзян Чэн вздрагивает, пока его бомбардирует его собственная стая бабочек, и Вэй Усяню любопытно, что шицзе говорила ему. Наконец последняя бабочка зависает в воздухе между ними и выкрикивает послание, адресованное сразу двоим: «ЕСЛИ ПОНАДОБИТСЯ, ЧТОБЫ Я САМА ПРИШЛА ТУДА, Я ПРИДУ. НО Я БУДУ КРАЙНЕ РАЗОЧАРОВАНА В ВАС ОБОИХ!» Вэй Усянь поспешно отправляет в полёт свою бабочку: «Всё в порядке, шицзе, мы поговорили! Всё действительно в порядке, клянусь!». Вылетая, она соревнуется в скорости с бабочкой Цзян Чэна.

***

— Лань Чжань, — говорит Вэй Усянь. Они наконец наедине, и он догадывается, что Лань Чжань уже несколько часов пребывает в состоянии эмоционального шока. — «Ругаться с членами своей семьи запрещено, потому что не имеет значения, кто победит», — тихо цитирует Лань Чжань. — Это то правило, которому мы с Цзян Чэном никогда не сможем следовать, — Вэй Усянь подталкивает голову Лань Чжаня плечом, пока тот не поднимает лицо, и тогда целует его в лоб, в нос и собирается закончить таким же лёгким поцелуем в губы, но Лань Чжань следует за ним, когда он пытается отстраниться, вцеловываясь с болезненным упорством. Это так знакомо и мило, и одновременно — разбивает Вэй Усяню сердце, потому что это он помнит. Именно так целуется Лань Чжань, когда не может найти слов, чтобы вымолвить то, что отчаянно хочет сказать. Вэй Усяню знаком этот язык, хотя и прошло больше шестнадцати лет с тех пор, как ему последний раз приходилось им пользоваться. Он уступчиво расслабляется в руках Лань Чжаня, позволяя тому прикусывать — «я боюсь за тебя» — свои губы, слышит «хочу, чтобы ты был в безопасности» в настойчивых толчках языка, приоткрывающих их, «пожалуйста, пожалуйста, позволь мне защитить тебя» — в жадных поцелуях, постепенно спускающихся вдоль его скулы, вниз по шее, и «мой Вэй Ин, мой!» — когда Лань Чжань отводит в сторону ворот его ханьфу и присасывается к старому следу от укуса, который Вэй Усянь умышленно не пытается излечить при помощи духовной энергии и к которому Лань Чжань неизменно возвращается каждый вечер. В каком-то смысле Вэй Усянь никогда не верил до конца, что Лань Чжань любил его ещё с тех пор, когда они были подростками. И ожидал меньшего пыла, поскольку этому Лань Чжаню не пришлось ждать почти двадцать лет, чтобы получить желаемое. Он так ошибался. Лань Чжань прижимает его к стене, крепко вцепившись руками в бёдра Вэй Усяня, возвращается к губам, чтобы снова нетерпеливо впиться в них почти с отчаянием. Он охает, когда Вэй Усянь закидывает руки ему на шею и ногами обхватывает талию, а потом резко, как от удара, выдыхает, когда тот прижимается бёдрами, и неловко толкается в ответ — совершенно не в такт, но зато с очаровательным исступлением. Вэй Усянь знает, что ещё пожалеет об этом очень-очень сильно, когда ему придётся возвращаться в общежитие во влажных, противно липнущих штанах. Но задумываться о последствиях никогда не было в его истинной природе. К тому же прямо сейчас он снова подросток, в ключицу которого вжимается лицом Лань Чжань и твердит его имя, как молитву, пока она не обрывается на полузадушенном звуке. Он вцепляется в бёдра Вэй Усяня так крепко, что это почти, почти на грани боли… И Вэй Усянь хотел бы навечно сохранить этот момент в своей памяти.

***

В девять часов он лежит свернувшись рядом с Лань Чжанем в выданных ему на смену штанах немного не по размеру и ласково улыбается, когда Лань Чжань погружается в дрёму в его объятиях. Печати тишины, которые он развесил, были нарисованы впопыхах, да и его печатям никогда не сравниться с печатями шицзе. Вэй Усянь догадывается, что они иссякли, когда некоторое время спустя в окно влетает сверкающая бабочка и опускается ему на руку. «Я помог Не Хуайсану с уроками и придумал отговорки, объясняющие, почему ты не явишься ночевать (когда мне начало всё больше казаться, что ты не явишься). Так что, если ты не остался у Лань Ванцзи — В ОТДЕЛЬНОЙ КРОВАТИ, ТЫ, БЕССТЫЖИЙ ПРИДУРОК, то лучше спи под кустом, не заставляй меня оправдываться. И я расквашу Лань Ванцзи его хорошенькую мордашку, если он посмеет обесчестить тебя до свадьбы, у нашей семьи ВЫСОКИЕ ТРЕБОВАНИЯ. Как же я ненавижу тебя и твои повадки!»

***

Лань Сичэнь потратил всю ночь на составление тщательных заметок. Ему, возможно, придётся всё сжечь, когда он закончит: нельзя рисковать тем, что кто-то прочтёт их. Но Лань Сичэню необходимо разобраться в событиях целых двадцати лет. Событиях, которые не должны произойти, втиснутых в его память за один короткий вечер. Он отмечает всё, что ему известно о людях, чьи судьбы пересекались с его собственной и судьбами его близких. (И по-прежнему могут пересечься — так или иначе.) Доходит до одного из имён и останавливается. Высчитывает. На долгое мгновение прикрывает глаза. Закончив с заметками, Лань Сичэнь перечитывает их, накрепко запоминая упорядоченную хронологическую линию. А потом поджигает пергамент и наблюдает, как иероглифы сгорают один за другим. И — направляется навестить своего дядю. Необходимость побеспокоить дядю в его уединении не доставляет Лань Сичэню удовольствия, но отпущенный ему временной промежуток недостаточно чёток, и есть проблемы, с очевидным решением которых он не может смириться. Прежде чем пойти к дяде, он как-то незаметно забредает к одинокому домику в лесу. Останавливается на том месте, где ждал Ванцзи (каждый месяц, даже когда уже осознал, что двери для него не откроются), и думает, сможет ли он отговорить дядю от попыток оградить Ванцзи от Вэй Усяня. Потому что вполне вероятно, что дядя попытается, как явно пытался в воспоминаниях Вэй Усяня, и гораздо менее вероятно, что дяде это удастся. Лань Сичэнь знает, что Ванцзи никогда не отступится от тех, кого любит. И со стыдом задумывается, не слишком ли просто те, кого он любит, отступились от Ванцзи. Ванцзи всегда был замкнутым ребёнком, держался отстранённо со всеми, кроме их матери. Лань Сичэнь помнит (смутно) крохотное тельце, забиравшееся в его кровать по ночам и дрожавшее у него под боком. Помнит, как сонно сворачивался, прижимая его к себе, пока Ванцзи не успокаивался. Но и это прекратилось после смерти их матери. Невидимые стены, окружающие Ванцзи стали толще, выше, начали казаться абсолютно непреодолимыми. Но каким-то образом для Вэй Усяня они словно никогда и не существовали. Если бы Лань Сичэнь старался так же сильно — пытался дотянуться сам, а не принимал как данность то, что Ванцзи всегда будет тянуться к нему, — могло ли что-то сложиться иначе? С этого момента им остаётся только двигаться вперёд. Вот Лань Сичэнь и двигается вперёд, хотя в данный момент это означает вернуться обратно. Он доходит до нужного здания и стучится в дверь дядиного цзинши. Ответа нет, но другого он и не ожидал, а стоящие перед ним сейчас проблемы куда важнее, чем раздражение дяди, так что Лань Сичэнь просто заходит. Дядя медитирует. Лань Сичэнь садится напротив него. — Я вернулся с совета кланов в Цинхэ, — сообщает он. — Всё прошло хорошо. Однако теперь мне нужно отправиться в ещё одно путешествие, и я не знаю, как долго оно может продлиться. То, что он собирается сделать, немного жестоко. Но Лань Сичэнь вспоминает шрамы от дисциплинарного кнута, появления которых на теле Ванцзи он ни за что в этот раз не допустит, и признаёт, что некая небольшая, злорадная часть его несомненно испытает удовлетворение. — Если вы предпочтёте остаться в уединении, — смиренным тоном продолжает Лань Сичэнь, — меня это не затруднит. Я всегда могу попросить Вэй Усяня продолжить вести занятия. Он хорошо с этим справляется и с радостью пойдёт мне навстречу. Глаза дяди резко распахиваются.

***

Лань Сичэнь отправляется в путь днём, после церемонии принесения клятв с А-Чэном. Покидая Гусу, он убирает Лебин и Шоюэ в мешочки-цянькунь у себя в рукавах. Для встречных заклинателей он всё равно очевидно останется одним из Ланей (впрочем, большинство заклинателей и без того узнают Цзэу-цзюня), но для обывателей — вполне может сойти за зажиточного господина без определённых занятий. Лань Сичэню нужно разыскать мальчика, и он надеется, что не опоздал. То, что он собирается совершить, возможно, не менее глупо, чем если бы он снова поверил Мэн Яо, хотя в данном случае Лань Сичэнь не собирается ничего принимать на веру — вообще. Но он должен что-то предпринять и не может согласиться с убийством ребёнка. Если бы Вэй Усянь уже повзрослел и смог путешествовать как пожелает, был ли бы этот ребёнок уже мёртв? В какой-то мере тот, кто сейчас выглядит как восторженный юнец, — по-прежнему Старейшина Илина, по-прежнему способен на беспощадную целесообразность и терпеливую жестокость. И сделает то, что, как он убеждён, следует сделать, какой бы ценой это ни обернулось для него самого. Лань Сичэнь не хочет, чтобы Ванцзи пришлось это наблюдать, не хочет, чтобы Вэй Усяню пришлось превратиться в этого человека. Он не почувствовал, что тот когда-либо хотел стать таким, скорее, это было необходимостью, от которой Вэй Усянь не счёл для себя возможным уклониться. Если мальчику суждено умереть… что ж. Лань Сичэнь не совершил тех ошибок, которые помнит Вэй Усянь, но мог бы их совершить, у него и других ошибок немало. И если кровь на руках послужит за них искуплением, он примет его как должно. Отыскав мальчишку, который вполне вероятно может оказаться тем, кого он ищет, Лань Сичэнь задерживается в этой местности и наблюдает. И так он однажды оказывается в пивной лавке и видит, как какой-то мужчина подзывает мальчонку, предлагая ему тарелку сладостей за то, что тот доставит записку. Ещё не успев подумать, Лань Сичэнь вскакивает на ноги с Шоюэ в руке. Он не обнажает клинок, просто отталкивает руку мужчины ножнами. — Чан Цыань, — обращается к нему Лань Сичэнь сдавленным голосом и намеренно грубо, — не низко ли с твоей стороны так пользоваться наивностью ребёнка? Тебе бы стоило быть осторожней в том, какой пример ты являешь миру. Мужчина, который, судя по всему, и есть Чан Цыань, резко поднимает взгляд и тянется к своему мечу, но его глаза расширяются, когда он видит одеяния Лань Сичэня и налобную ленту, а затем читает иероглифы на лезвие Шоюэ. — Цзэу-цзюнь, — начинает он и сглатывает, — я не… — Если тебе нужно отправить послание, отнеси сам или отправь адептов, — обрывает его Лань Сичэнь. — Уверен, ты не хотел бы навлечь позор на заклинателей или на свой клан, если весь мир услышит, что в твоих привычках обманывать доверие детей. Лань Сичэнь сохраняет на лице спокойное выражение, но смотрит прямо Чан Цыаню в глаза. «Я — Цзэу-цзюнь из клана Гусу Лань, — думает он. — В случае если будет моё слово против твоего относительно того, что ты планировал сделать, — никто тебе не поверит». Чан Цыань начинает обильно потеть. В конце концов, он — трус. — Достойное напоминание, Цзэу-цзюнь, — наконец выдавливает он. — Я… так и поступлю. Лань Сичэнь позволяет ему уйти, а потом поворачивается к мальчонке, который выглядит ошарашенным и ещё — так, как будто готов расплакаться. Наверняка, он боится, что теперь ему не достанется сладостей. Но его лицо проясняется, когда Лань Сичэнь пододвигает тарелку. — Ешь, — говорит Лань Сичэнь. — Как твоё имя, малыш? Мальчонка радостно улыбается и хватается за пирожное. — Этого недостойного зовут Сюэ Ян, господин!

***

Он берёт мальчонку с собой. Покупает ему по пирожному каждый день и думает, не кончится ли это всё пролитой кровью. Когда Лань Сичэнь возвращается в Облачные Глубины с тяжёлым мешком на плече и улыбающимся ребёнком, держащимся за руку, он показывает Сюэ Яну выбитые на стене правила. Читает «Возлюби всё живущее», «Постигай мир в его целостности», «Свершай благородные дела» и опускается на колени рядом с мальчиком, который мог стать чудовищем, а станет — первым серьёзным трудом Лань Сичэня по изменению будущего. — Сначала тебе надо будет научиться читать. А потом, со временем, ты должен будешь выучить все эти правила, — серьёзно объясняет он. — Они очень важны. Знаю, их очень много, но ты будешь в безопасности и всегда накормлен, и если станешь выполнять эти правила каждый день, то получишь награду. Не в обычаях ордена Лань вознаграждать послушание. Послушание само по себе является вознаграждением. И не в обычаях клана Лань предлагать еду, кроме той, которая необходима для того, чтобы жить. Лань Сичэнь — очень справедливый человек и полагает, что может быть опасно выделять этого ребёнка особым к нему отношением, потому что это породит обиду у других воспитанников. Он вытаскивает Шоюэ и добавляет ещё одно правило. — Что вы написали, господин? — спрашивает Сюэ Ян. — «Только послушные получают десерт», — улыбается ему Лань Сичэнь. — Пойдём, А-Ян! Путешествие было долгим, но мальчик выглядит любопытным и возбуждённым, когда Лань Сичэнь показывает ему, где он будет спать, а также где живёт сам Лань Сичэнь и где его можно найти в течение дня — первые места, которые тому нужно запомнить. А потом Лань Сичэнь укладывает Сюэ Яна в его новую постель в его новом доме и велит ему спать, а сам направляется на кухню. Он знает местные порядки, так что даже не пытается зайти внутрь: Лань Сичэнь — фактический глава ордена Лань, но его власть над Облачными Глубинами имеет свои границы, и одна из них как раз пролегает по порогу кухни. Вместо этого он терпеливо ждёт, пока его заметят и старейшина, управляющая этим святилищем, выйдет к нему навстречу. Лань Сичэнь, улыбаясь, склоняется в глубоком поклоне: — Юная госпожа, этот недостойный счастлив возможности лицезреть вашу несравненную красу, — приветствует он, и глаза хозяйки смеются. — Я стара как мир, а если бы меня угораздило родиться красавицей, то, пожалуй, пришлось бы и замуж выйти, — презрительно фыркает она. — Лесть тебе не поможет, А-Хуань. Ты что, явился сюда, чтобы украсть мои яблоки? Может, мне стоит поискать твоего сообщника? — Ни в коем случае, бабушка. Я здесь по делу как действующий глава ордена. — Ха! Ты, может быть, и действующий глава для тех, у кого не воровал яблоки, но для меня ты всегда останешься А-Хуанем! — Да, бабушка, — Лань Сичэнь наклоняет голову и удерживается от того, чтобы сказать: «Я знаю» и «Моё сердце разбилось бы, если бы это было не так». Бабушка правит кухней Облачных Глубин ещё с тех времён, когда Лань Сичэнь не родился. Его дядя называет её бабушкой. Она ко всем ним относится как к детям, и это… утешительно. Лань Сичэнь никогда не крал яблок. Бабушка сама давала их ему, когда находила плачущим возле кухни после смерти матери, или подсовывала сладкие запечённые яблочки ему на тарелку, когда он особо отличался в учёбе. Она всегда была нежна с Лань Сичэнем, когда тот нуждался в её доброте, и резка и язвительна — когда не нуждался. И Лань Сичэнь давно подозревает, что границы её «царства» охраняются так строго отчасти потому, что бабушка не придерживается безвкусной диеты, блюда которой готовит для адептов в соответствии с обычаями. — Ну так чего ты хочешь? — спрашивает бабушка. — Я пришёл просить о небольшом изменении порядка питания в Облачных Глубинах, — отвечает Лань Сичэнь, сгружая с плеча мешок, который принёс с собой. — И что в мешке? — подозрительно интересуется она, без видимых усилий поднимая такую тяжесть. — Сахар. Бабушка улыбается.