И время лишь бумажная луна

Повинуясь приказу, они отправляются в Цишань. Вэнь Чао требует, чтобы приехавшие сдали мечи. Вэй Усянь спокойно отстёгивает свой, ласково проводит пальцами по гладкому, окованному железом дереву рукояти, и отдаёт его сборщикам. Цзян Чэн и Лань Чжань расстаются с оружием не произнеся ни слова. Цзинь Цзысюань оглядывается на Вэй Усяня, после того как его меч тоже уносят. Вэнь Чао осматривает собранную коллекцию и ухмыляется. — Жалкие ничтожества! Чему только вас учат в ваших кланах с таким-то духовным оружием? Ничего, теперь, когда вы здесь, мы займёмся вашим обучением как следует. Проходят недели. Недели, в течение которых Вэнь Чао с особенным усердием травит и преследует Вэй Усяня, Лань Чжаня и Цзинь Цзысюаня, и Лань Чжань всё глубже и глубже прячется за своим ледяным фасадом. Вэй Усянь ненавидит это всей душой, но ничего не предпринимает, потому что ситуация и без того слишком опасна. Он почти испытывает облегчение, когда однажды их будят и гонят в сторону горы Муси. Как-то без слов у них сложилась группа, которая всегда держится вместе в подобных случаях. Вэй Усянь, Цзян Чэн и Лань Чжань — само собой, но Цзинь Цзысюань и Мянь-Мянь тоже следуют за ними. Цзинь Цзысюань представляет Мянь-Мянь как деву Ло, и на этот раз Вэй Усянь даже не пытается кокетничать с ней. Лань Чжаню тяжело и без этого. Он скорбит, одновременно пытаясь справиться со сложными и противоречивыми чувствами, которые испытывает к отцу, и он неделями подвергался измывательствам Вэнь Чао. Вход в пещеру обнаружен, и им приказывают войти внутрь. Цзинь Цзысюань косится в сторону Вэй Усяня. — Просто заходим, — шепчет Вэй Усянь, и Цзинь Цзысюань кивает. Пещера… давит. Вэй Усянь сосредоточивается на плане, который так долго обдумывал, про себя повторяя каждую его часть, чтобы отвлечься от своих опасений и ощущения, что гора всей тяжестью наваливается ему на плечи. Он совсем не рад снова оказаться в этом месте. В прошлый раз его душа ещё не несла на себе шрамов от тёмного заклинательства, его руки ещё не держали Стигийского меча, его не сбрасывали на Погребальные холмы Илина. В прошлый раз Вэй Усянь не чуял тёмную энергию, удушливо клубящуюся в воздухе, не ощущал, как она свивается вокруг него, тянется к нему, льнёт к нему, как хорошо дрессированный зверь к ногам хозяина. Вэй Усянь чувствует копившийся столетиями вкус погибели-забвения-боли-ярости-заброшенности-утраты-страдания-ненависти на кончике языка и не может поверить, что никто из других заклинателей даже ничего не замечает. С каждым вздохом эта сила просачивается в кровь Вэй Усяня, смешиваясь с вздымающейся мощью золотого ядра, которым он всё ещё обладает, шепчет: «Отмщения!», и «Пожалуйста!», и «Помоги!» — тысячи духов, молящих о свободе, об отпущении, о том, чтобы он избавил их от муки. Он закрывает глаза, всего на мгновение, и думает: «Да. Я избавлю вас». Адепты доходят до глубокого водоёма, и это — тупик. Вэй Усянь высвистывает короткую мелодию, а потом громко объявляет: — Похоже, тут ничего нет! — чтобы заглушить слабые звуки, доносящиеся из-под поверхности воды. Вэнь Чао сыплет ругательствами. — Что ж, тогда… Но он не успевает поделиться своей «идеей», потому что здесь, в этом месте, Старейшине Илина не нужна Стигийская тигриная печать, чтобы обрести силу. Покоившиеся на дне мечи мертвецов, дрогнув, устремились наверх, прямо в панцирь, защищающий тело черепахи-губительницы, и зверюга проснулась. Сквозь воцарившийся после этого хаос Вэй Усянь пробирается как в тумане, слегка шатаясь. Он сам придумал этот план, да, но и не подозревал о том, какая дикая мощь скрывается в глубинах пещеры, ожидая того, чья душа способна услышать её пение. Ван Линцзяо, кривясь от ненависти, направляется к Мянь-Мянь, но щупальца тёмной энергии повергают её на землю. Черепаха-губительница едва не добирается до Цзинь Цзысюаня, но облако тьмы укрывает его, и тварь промахивается, даже не прикоснувшись. Стрелы отскакивают от наростов на теле Сюань У, несколько Вэней погибают от её зубов, струи пламени заставляют адептов броситься врассыпную, и Вэни поспешно отступают. Адепты следуют за ними вверх по туннелю, но обнаруживают, что лозы, по которым они спускались, обрезаны, а Вэни замуровывают выход. — Мы можем подождать, — бормочет Цзинь Цзысюань, — и выбраться отсюда, когда они уйдут. Он осматривается, а потом лезет в свой рукав-цянькунь и вытаскивает Суйхуа. Мянь-Мянь тоже достаёт свой меч. — Как вам… — ахает кто-то из толпы адептов. — Мы отдали копии, которые принесли с собой, — отвечает Цзинь Цзысюань. — Мне… у меня были причины сомневаться в том, что Вэни будут действовать честно. — У нас тоже, — поддерживает Цзян Чэн, извлекая Саньду. Он оглядывается в поисках Вэй Усяня, костеря его за отсутствие, и вдруг прерывается на полуфразе. — Вэй Усянь! Тебя что, ранили? Он не ранен, но в изнеможении привалился к стене и не в силах вымолвить ни слова, даже чтобы успокоить Лань Чжаня, лихорадочно ощупывающего его в поисках повреждений. Вэй Усянь почти ничего не слышит из-за нескончаемых воплей, звучащих у него в голове. Заключённые внизу духи не готовы отпустить его, не получив обещанного избавления. Он хватается за руку Лань Чжаня и умоляюще смотрит ему в глаза, пока в них не вспыхивает внезапное озарение. Лань Чжань прикасается к его руке, и Вэй Усянь чувствует прохладный, умиротворяющий поток духовной энергии, успокаивающий хаос, творящийся у него в крови. Заклинательские способности Вэй Усяня сильны, чрезвычайно сильны для его нынешнего возраста, но он нетерпелив и импульсивен. Лань Чжань же медитирует каждый день, и их духовные энергии имеют совершенно разную окраску. — Я в порядке, — выдыхает он наконец. — Но мы не сможем здесь выйти. Вэнь Чао мог оставить охрану. — И что же, нам так тут и сдохнуть? — доносится откуда-то из рядов адептов ордена Ланьлин Цзинь. — Молчать! — резко приказывает Цзинь Цзысюань, а потом вежливым, даже уважительным тоном обращается к Вэй Усяню: — Молодой господин Вэй, так что нам делать? — Помогите мне встать, — просит Вэй Усянь. Лань Чжань и Цзян Чэн вдвоём поднимают его под руки. Вэй Усянь делает медленный, осторожный вдох и на пару шагов отступает обратно в глубину пещеры. Тёмная энергия немного успокаивается и перестаёт изо всех сил цепляться за него. — Ладно. Я правда уже в полном порядке. — Вэй Усянь не тешит себя иллюзиями: никакие слова не заставят Лань Чжаня и Цзян Чэна прекратить волноваться. — У кого ещё есть мечи? — спрашивает он, извлекая Суйбянь. Лань Чжань вытаскивает Бичэнь. (Вэй Усянь надеется, что им как-нибудь удастся забрать назад копию, специально изготовленную в Облачных Глубинах. Бичэнь — очень красивый меч, и даже его копия — произведение искусства.) Больше ни у кого мечей нет, что, собственно, неудивительно. Некоторые адепты выглядят раздосадованными, как будто считают, что должны были тоже подумать об этом заранее. — Что ж, — продолжает Вэй Усянь, — слишком большая толпа только привлечёт внимание зверя. Я считаю, что только те, кто при мечах, должны спуститься вниз, чтобы внимательно осмотреться и решить, сможем ли мы придумать иной план. — Должен быть другой путь, — замечает Лань Чжань. — В воде плавают кленовые листья. — И Вэй Усянь любит его просто до боли. Ну или, может быть, это тёмная энергия всё ещё умоляюще сжимает его сердце. — Просто на всякий случай… Возможно, деве Ло стоит остаться здесь. Чтобы, если что-то пойдёт не так, вы смогли воспользоваться верхним выходом, — предлагает Вэй Усянь. Мянь-Мянь явно хочет возразить, но Цзинь Цзысюань утвердительно кивает. Дело не в том, что Вэй Усянь считает Мянь-Мянь недостаточно умелой заклинательницей, она умела и очень сильна. Но его план действительно может потерпеть неудачу, и тогда другие адепты окажутся в ловушке. Кроме того, он абсолютно не желает делать её мишенью для мести Вэнь Чао. Цзинь Цзысюань, Цзян Чэн и Лань Чжань — ближайшие родственники глав своих кланов. Но Вэй Усянь совсем не может поручиться, что в случае необходимости Цзинь Гуаншань заступится за неё. Вэй Усянь обнажает Суйбянь и остриём вырезает печати прямо в скале между ожидающими адептами и теми четырьмя, кому предстоит спуститься. Печати обеспечат оставшимся дополнительную защиту и одновременно помешают им услышать происходящее по другую сторону. Они направляются вглубь.

***

— У тебя есть план, так ведь? — тихо спрашивает Цзинь Цзысюань. — Я не стану спрашивать, откуда тебе было известно, что всё это случится, но мне почему-то упорно кажется, что ты знал. — Беда не столько в том, что я временами забываю, что ты — не дурак, — бормочет Вэй Усянь, — сколько в том, что мне было бы намного проще, если бы ты и правда им был. — Он ухмыляется в свете факела. — Ты же не надеешься, что я внезапно поверю, что ты достаточно хорош для шицзе, а? Цзинь Цзысюань хмыкает. — Естественно нет. — Молчание. — Но я надеюсь, что ты поверишь в то, что я очень постараюсь таким стать. — Девиз клана Цзян: «Стремись достичь невозможного», — фыркает Цзян Чэн. — Добро пожаловать в семью! Цзинь Цзысюань улыбается, на самом деле улыбается, и даже Вэй Усянь вынужден признать, что он, по крайней мере, действительно недурён собой.

***

Они останавливаются в дальней части тоннеля перед входом в логово зверя. Вэй Усянь залезает себе в рукав и извлекает моток длинного, прочного шнура, который передаёт Лань Чжаню. — Техника смертельных струн? — уточняет Лань Чжань, и Вэй Усянь кивает. — План таков. Во-первых, мне нужно, чтобы вы со мной не спорили, — он по очереди обводит их суровым взглядом. — Я выкурю зверюгу из панциря. Лань Чжань поймает её при помощи шнура и применит технику смертельных струн. Цзян Чэн, Цзинь-сюн, когда уязвимые места твари окажутся снаружи, вы тоже нападёте. Постарайтесь ранить её и, главное, не давайте ей атаковать Лань Чжаня. — Вэй Ин, — возражает Лань Чжань, — но черепаха — это… — Позже, — резко обрывает его Вэй Усянь. — Как ты собираешься заставить зверюгу высунуться? — с подозрением интересуется Цзян Чэн. А вот и причина, по которой Вэй Усянь не хотел ненужных свидетелей. (Цзинь Цзысюань нужен. Гордость всё равно не позволила бы ему остаться, но у Вэй Усяня были и другие основания желать, чтобы тот стал одним из участников этой битвы.) Он снова лезет в рукав и вытаскивает свою флейту. Это не Чэньцин, или, по крайней мере, ещё не Чэньцин, и Вэй Усянь надеется, что она никогда ею не станет. Но это очень хорошая флейта. Цзэу-цзюнь подарил её Вэй Усяню незадолго до его помолвки с Лань Чжанем. Она снежно-белая и украшена нефритовым амулетом. Вэй Усянь её обожает. И мечтает, что она станет лучше… чем была Чэньцин. Он даже с осторожностью придумал ей новое имя. Он зовёт её Баоху, «дающей защиту». — Вэй Ин, нет! — шепчет Лань Чжань. — Да, — тихо откликается Вэй Усянь. — Доверься мне. — Он засовывает Суйбянь за пояс своего ханьфу. — И будь наготове. Вэй Усянь вслушивается в давние, давние воспоминания. В тот момент, когда его ладонь коснулась меча: крики и безумная мощь. В то, как ощущался меч у него в руке: в пещере и на Погребальных холмах. В то, как сила меча откликнулась на зов Вэй Усяня, как подчинялась его приказам, мелодии Чэньцин. Он подносит флейту к губам и начинает играть. Он чувствует меч как некое средоточие, как кончик иглы, чувствует всю бездну энергии, таящуюся в нём и ждущую выхода. Меч немного громоздкий и неуклюжий в этой форме, как лошадь, ещё неприученная к седлу, Вэй Усяню придётся перековать его, чтобы сделать своим. Но он справится, меч смирится, поймёт, что явился хозяин, способный подчинить его… Вэй Усянь выходит вперёд, на открытое место, гадая, вправду ли земля под ним дрожит, или так только кажется. Он смутно отмечает, что остальные разделяются, занимая свои позиции. И слышит рёв Сюань У. Махина панциря трясётся и содрогается, когда погребённые внутри останки восстают и начинают биться в конвульсиях. Упавшее оружие на дне и полу пещеры обретает собственную волю, взмывая ввысь. Некоторые мечи умудряются залететь внутрь панциря и хаотично там мечутся. Убежище черепахи-губительницы восстаёт против неё, и она устремляется наружу. Шея Сюань У выстреливает из панциря. Лань Чжань оплетает её шнуром, крепко натягивает его и направляет смертельные вибрации тайной техники клана Лань прямо ей в плоть. Цзян Чэн и Цзинь Цзысюань, сверкая мечами, атакуют черепаху с берега, по очереди быстро отступая, когда она нападает на кого-то из них, и совместно отвлекая её внимание от Лань Чжаня, который изо всех сил тянет за шнур, хотя тот уже врезается ему в ладони. Обезумевшая зверюга корчится от боли, по мере того как шнур Лань Чжаня всё глубже и глубже перерезает её горло, а мечи её собственных жертв вонзаются по всей длине тела, подчиняясь воинственной мелодии Баоху. Она мотает головой, пытаясь схватить хоть кого-нибудь из своих мучителей, но Цзян Чэн и Цзинь Цзысюань движутся словно в грациозном и точно выверенном танце, то приближаясь, то ускользая из зоны её досягаемости. В конце концов тварь замирает. Черепаха-губительница никого уже больше не погубит. «Приди, — приказывает Вэй Усянь. — Никому, кроме меня, не позволено владеть тобой». Последние ноты затихают. Он опускает левую руку с флейтой и протягивает правую. Рукоятка Стигийского меча впечатывается в его ладонь. Убедившись в том, что тварь и правда мертва, Лань Чжань спрыгивает вниз, к Вэй Усяню, заключает его в объятия и прижимает к себе так крепко, словно боится отпустить. Вэй Усянь полностью измождён, кровь с ладоней Лань Чжаня впитывается в его одежду, но он определённо готов засчитать это как безоговорочную победу. — Что это было? — требует ответа Цзян Чэн. Он оборачивается к Лань Чжаню: — Признавайся, ты ведь знаешь, что это за тварь? Лань Чжань медленно кивает. — Сюань У. Черепаха-губительница. — Черепаха-губительница?! — Мгм. — Мы убили черепаху-губительницу… — Мгм. Цзян Чэн плюхается задницей прямо на каменистый берег. Цзинь Цысюань смотрит на Вэй Усяня. — Молодой господин Вэй, — с сомнением спрашивает он, — что вы такое делали? — Кое-что, о чём мне хотелось бы, чтобы вы никому не рассказывали, — отвечает Вэй Усянь. Он закашливается и сплёвывает сгусток крови. — Я очень, очень не хочу, чтобы об этом узнали, хотя бы потому, что не хочу пользоваться этим без абсолютной необходимости. — Когда вы спорили с учителем Лань о заклинательстве посредством тёмной энергии, вы не просто хотели разозлить его, да? — догадывается Цзинь Цзысюань. — Вы уже… — Он мотает головой. — Но когда? Как? Не могут же вас учить подобному в ордене Юньмэн Цзян… — Конечно нет! — резко обрывает его Цзян Чэн. — Вэй Усянь умеет это потому… по другим причинам. Потому что у него не было иного выхода, кроме как узнать это. И он только что всех нас спас. Цзинь Цзысюань окидывает долгим взглядом Цзян Чэна, потом Вэй Усяня, потом Лань Чжаня, который слегка ослабил, но так и не разомкнул свои объятия. — Мы вчетвером вступили в бой с тварью, — наконец говорит Цзинь Цзысюань. — Тварь была сильна, и битва оказалась тяжёлой и долгой, но в итоге мы вышли победителями. Для меня было честью сражаться бок о бок с могучими и прославленными адептами из кланов Цзян и Лань. И хотя эта битва достойна того, чтобы о ней слагались легенды, я, увы, не сумею поведать о ней более детально. Мне пришлось сражаться на пределе своих возможностей, так что я не мог уделять достаточно внимания действиям других участников. И если бы я взялся описать эту битву, то не гарантирую, что точным образом передал бы все заслуги моих героических товарищей. — Он склоняется в поклоне. — Вот что я им скажу. Каждое слово — чистая правда. Никто не осмелится усомниться. Вэй Усянь вспоминает Цзинь Лина и думает, что, пожалуй, был несправедлив, когда приписывал лучшие черты племянника шицзе, а худшие — его отцу (ну и агрессивной воспитательной манере Цзян Чэна тоже). Возможно, отец Цзинь Лина также заслуживал, чтобы его вспоминали при взгляде на сына.

***

Подводный проход там, где он и должен быть. Они поднимаются, чтобы забрать остальных адептов. Мянь-Мянь, чей мешочек с лекарственными травами всё ещё при ней, перевязывает раны, оставленные шнуром на ладонях Лань Чжаня. Все вместе они спускаются обратно, осторожно обходят тушу убитого зверя и в конце концов вылезают из пещеры — в глубокую ночь. Похоже, что их битва длилась многие часы. «А мы и не заметили!» — думает Вэй Усянь. Четверых сражавшихся усаживают у костра, пока остальные адепты суетятся вокруг, разбивая лагерь. Мянь-Мянь настойчива. — Вы бились с черепахой-губительницей, пока мы все просто бездействовали и ждали спасения. Теперь отдыхайте! — командует она, и даже Цзинь Цзысюань не возражает против того, что ему приказывает его же подчинённая. — Я вымотан, — признаётся он. Никто не испытывает желания есть рыбу из реки, питаемой ручьём, вытекающим из пещеры черепахи-губительницы, но кто-то подстрелил оленя, а другие адепты набрали съедобных плодов, так что у них есть немного еды, и сражавшимся подносят самую вкусную часть. Вэй Усянь совершенно не чувствует аппетита. Стигийский меч оттягивает ему руку, а будущее вдруг кажется очень реальным и очень, очень близким. — Ешь, — настаивает Лань Чжань. И Вэй Усянь ест.