И время лишь бумажная луна

Вэй Усянь просыпается под звуки двух гуциней и одного сяо, играющих уже (чересчур) знакомое «Очищение», и с ощущением чьей-то тёплой руки у себя на груди, прямо над сердцем, ровным потоком вливающей энергию в защитную печать шицзе, в то время как та будто обволакивает всё его тело и даже проникает внутрь, донося эту энергию до каждой частицы — телесной и духовной. Он открывает глаза и думает, не сон ли ему снится? Один из гуциней — ожидаемо Лань Чжань, сидящий чуть сбоку от него. Сяо — Цзэу-цзюнь, стоящий в изножье кровати. На другом гуцине, расположившись поблизости, играет Лань Цижэнь, а человек, присевший на постель с закрытыми в сосредоточенности глазами и вливающий в него духовную энергию быстрее, чем Вэй Усянь полагал возможным, — это госпожа Юй. Она чувствует, что он пришёл в сознание, и тоже открывает глаза. Поток энергии замедляется, но не останавливается. — Он очнулся, — тихо извещает госпожа Юй. Вэй Усянь видит, как Лань Чжань вскидывает взгляд, видит облегчение на его лице, но музыка не останавливается. Госпожа Юй вздыхает: — Глупый мальчишка, — говорит она, и её голос звучит непривычно мягко. — Знаешь, как ты перепугал нас? Господин Лань и Цзэу-цзюнь бросили все дела, чтобы примчаться сюда. — Её глаза блестят от непролитых слёз. Вэй Усянь слышит, как отворяется дверь, хотя и не видит, кто вошёл, за всеми этими людьми, столпившимися вокруг его кровати. — Мама, достаточно, — это голос шицзе, но, кажется, на сей раз та подразумевает не «достаточно отчитывать А-Сяня», потому что с этими словами она убирает руку госпожи Юй с груди Вэй Усяня. — Если ты полностью истощишь свои силы, нам придётся ухаживать сразу за двумя пострадавшими. — Как будто бы я стала истощать их ради него, — надменно фыркает госпожа Юй, но на секунду пошатывается, когда шицзе помогает ей подняться на ноги, и соглашается принять руку дяди Цзяна, опираясь на неё совсем слегка. Дядя Цзян коротко улыбается Вэй Усяню, выводя свою жену из комнаты. Шицзе занимает освободившееся место у него на кровати и кладёт свою ладонь ему на грудь. Вэй Усянь хочет сказать, что в этом нет необходимости, он в порядке!.. Но чувствует, что сознание снова стремится куда-то ускользнуть. — Отдыхай, А-Сянь, — говорит шицзе, — спи. Он засыпает.

***

Когда Вэй Усянь просыпается во второй раз, то чувствует себя значительно лучше. И рядом с ним только Цзян Чэн, читающий при свечах. Он поднимает голову, когда Вэй Усянь шевелится в постели. — Сейчас ночь, — тихо говорит Цзян Чэн. — Ты выглядишь… менее паршиво, чем до этого. — Как долго я… — Бесполезно валялся, как бревно, заставляя всех вокруг беспокоиться? Четыре дня, — сердито выговаривает ему Цзян Чэн. — А я, между прочим, претерпел из-за тебя истинные мучения, Вэй Усянь! Ты знаешь, что твой жених совершенно не умеет пить? Вэй Усянь тупо пялится на него. — Кто… как? — Он переживал за тебя. Ужасно. Ну третий шиди и поставил перед ним чашу, сказав, что это единственное лекарство от любых волнений и что иногда нужно расслабиться, иначе потом мы окажемся не в состоянии помочь тем, кто нам важен. И очевидно, Лань Ванцзи решил, что это на самом деле лекарство, и выпил. Теперь третий шиди будет чистить конюшни до конца своей жизни, потому что Лань Ванцзи умеет пить примерно так же хорошо, как разбирается в мужчинах, и я хочу это развидеть! Ненавижу тебя. Попей. У меня чёткие указания. В процессе всей этой речи Цзян Чэн тем не менее очень заботливо помогает Вэй Усяню сесть, подкладывает ему побольше подушек за спину и затем подносит к его губам чашу с водой. Вэй Усянь пьёт, а потом спрашивает со страхом и любопытством: — И что было дальше? — Ну, сначала он отрубился, и мы подумали, на этом всё и кончится, — рассказывает Цзян Чэн и отходит к столу, чтобы что-то там сделать. — Но потом он снова вскочил. И он был… пьяным в дупель, — Цзян Чэн на мгновение оборачивается и шёпотом негодует: — С одной чаши! С одной-единственной! Он продолжает: — Третий шиди спросил, как он себя чувствует. А он и ответил. Не могу тебе передать, как я страдал, выслушивая повествование Лань Ванцзи о своих чувствах. К слову, он ужасно боялся, что ты умрёшь, и тогда он тоже умрёт, потому что… — я цитирую, Вэй Усянь! — «в Вэй Ине — вся моя жизнь». Меня чуть не стошнило! А потом он бодро направился сюда, откуда его, между прочим, специально выгнали, потому что он, гуй его побери, на шаг не отходил от твоей постели в течение двух полных суток, и мы пытались образумить его, но… Ты знал, что он охрененно сильный? Потому что он охрененно сильный. Цзян Чэн возвращается с подносом, на котором — тарелка с супом. Тот пахнет точь-в-точь как суп шицзе со свиными рёбрышками и корнем лотоса, вот только это один бульон. — Мне сказали, — рычит Цзян Чэн, — что тебе нельзя напрягаться и есть самому. Так что я покормлю тебя. Как младенца. Ты — младенец. Ужасный, придурочный младенец. А если ты воспротивишься этому указанию, то я должен разбудить мать. Так мне приказано. Вэй Усянь моргает. — Этот ученик не будет противиться. — Сама мысль о том, что кто-то разбудит госпожу Юй из-за него, уже достаточно пугает. — Отлично. — Цзян Чэн действительно кормит его с ложечки. Бульон скорее чуть тёплый, чем горячий, но всё равно очень вкусный. — В результате он появился тут, у постели, где ты лежал без сознания и где ему не положено было находиться, волоча за собой меня, и третьего шиди, и четвёртого шиди, пытающихся его задержать, и угадай, кто в этот момент был здесь? Вэй Усянь не может ответить. Цзян Чэн кормит его с ложечки, и рот занят. — Моя мать и учитель Лань Цижэнь! И твой будущий супруг вломился в комнату на глазах у них обоих, отпихнул в сторону собственного дядю, чтобы брякнуться на колени у твоей кровати, и начал просто… пялиться на твоё лицо. Что уже само по себе за гранью, но тут Лань Цижэнь спросил его, о чём он думал, ведя себя подобным образом… И вот тогда нам, то есть мне, третьему шиди, четвёртому шиди и в придачу Лань Цижэню и моей матери, пришлось выслушать, как Лань Ванцзи произносит целые предложения, много целых предложений, и все они о том, какой ты прекрасный, и как он любит тебя, и как он испугался, и каким смелым, и героическим, и ужасно умным он тебя считает. О-о, Лань Чжань! — И затем! — Цзян Чэн демонстрирует впечатляющее крещендо для кого-то, кто всё ещё очень осторожно кормит с ложечки объект своего гнева. — Затем он заполз на твою постель, улёгся рядом с тобой, заявил, что девять — это время сна, и просто… вырубился! В твоей кровати! Я подумал, что Лань Цижэня сейчас удар хватит, а потом моя мать вышла из комнаты и вытащила меня с собой, и я боялся, что она обвинит меня в произошедшем и затем пришибёт насмерть. С тарелкой бульона покончено. Вэй Усянь смиренно замечает: — Но она этого не сделала? Ты не выглядишь мёртвым. Цзян Чэн фыркает. — Нет. Она хохотала так, что слёзы на глазах выступили, а потом сказала, что очень рада, что вы с твоим наречённым такая подходящая пара. Всё могло быть гораздо хуже… Позже мы с третьим шиди перенесли Лань Ванзци обратно в его собственную постель. По всей видимости, он ничего не помнит о произошедшем, а мы не рассказываем, но ты должен был узнать о том, какие муки я претерпел из-за тебя! Как ты себя чувствуешь? Голова не кружится? Не тошнит? Вэй Усянь моргает, сбитый с толку неожиданной сменой темы. — Нет, я в порядке. Цзян Чэн сердито щурится на него, как будто не верит, и наконец неохотно кивает. — Тогда ты можешь съесть ещё супа, — объявляет он. — И на этот раз можно добавить в него немного мяса. Потом ты должен снова поспать, а завтра целители, моя мать, Лань Цижэнь и Сичэнь осмотрят тебя и решат, можно ли тебе что-то делать, помимо того, что валяться бесполезным бревном.

***

На следующее утро Вэй Усяня на самом деле осматривают. Тыкают, щупают, вглядываются и в итоге провозглашают, что он находится на верном пути к успешному выздоровлению, но ему по-прежнему запрещено заниматься чем-либо, требующим приложения сил — физических или духовных. Затем госпожа Юй заявляет, что хочет поговорить с Вэй Усянем наедине, и велит остальным покинуть комнату. Цзиньчжу и Иньчжу выпроваживают мужчин наружу и закрывают за собой дверь. Госпожа Юй опускается на стул возле его кровати, словно на императорский трон. — Вэй Ин, — произносит она командным тоном, — мне надо многое тебе сказать, и я прошу тебя выслушать, не произнося ни слова до тех пор, пока я не выйду из комнаты. Тебе, полагаю, известно, что Мэйшань Юй не самый мягкий из кланов в том, что касается применяемых ими техник? Он кивает. Госпожа Юй слабо улыбается. — Твои духовные силы были истощены, и я оказалась первой, кто предложил тебе свои. Ты был слишком слаб, чтобы сопротивляться, когда я прочитала твою память. Вэй Усянь судорожно сглатывает, но госпожа Юй не обращает на его реакцию вообще никакого внимания. — Я не собираюсь извиняться за это. Ты сражался вместе с нами и за нас, но при этом использовал техники, которых наш Вэй Ин не мог знать, и в принципе казался непохожим на нашего Вэй Ина. Я не хотела рисковать, впустив в дом нечто, что могло стать угрозой для моей семьи. — Она печально усмехается. — Представь себе моё изумление, когда я обнаружила, что ты на самом деле очень даже наш Вэй Ин. Наш Вэй Ин, который настолько любил свою семью, что ему оказалось недостаточно просто быть героем и супругом самого могущественного человека в мире, быть предметом любви и восхищения и с поразительной регулярностью заниматься, если честно, совершенно ужасным сексом. — Она ухмыляется. — Мы ещё поговорим об этом перед вашим бракосочетанием. Ты не скажешь мне за это спасибо ни сейчас, ни тогда. Но думаю, ещё поблагодаришь позже. Вэй Усянь размышляет, не снится ли ему на самом деле очень изощрённый кошмар. Госпожа Юй снова становится серьёзной. — Этот Вэй Ин не мог наслаждаться тем счастьем, которое ему досталось, потому что сердце его любимого Цзян Чэна было по-прежнему разбито, его любимая шицзе была по-прежнему мертва, а у малыша Цзинь Лина не было ни родителей, ни бабушек и дедушек. Всё это непрерывно вертелось у него в голове, и он задумался о том, что, может быть, ещё не поздно спасти всех тех людей, ради которых он и так уже столь многим пожертвовал. — Знаешь ли ты, Вэй Ин, почему я разочарована в своих детях? — Она поднимает руку. — Не пытайся гадать. Я знаю, что ты думал. Ты ошибался. — Госпожа Юй смотрит ему прямо в глаза. — А-Чэн разочаровывает меня тем, что он мой сын, до самой глубины души. Ему предстоит стать следующим главой клана Цзян, но он Цзян по имени, а не по сути. Он был рождён, чтобы стать Юй из Мэйшаня, но ему не дано стать Юй из Мэйшаня. Её пальцы поглаживают Цзыдянь. — Клан Юй скитается по всему Мэйшаню. Мы охотимся, и сражаемся, и убиваем, если это необходимо, и не посещаем уроки в ордене Гусу Лань в Облачных глубинах, чтобы научиться их тысячам правил надлежащего пути совершенствования. Для клана Юй не важны подобные вещи. Ничто не запрещено. Всё разрешено. Тихий вздох. — Яньли разочаровывает меня тем, что она — дочь своего отца, а не моя. Она слишком мягкая. Совершенно лишена амбиций. Пока те, кого она любит, в безопасности, здоровы и счастливы, ей этого достаточно. Яньли разочаровывает меня по тем же причинам, по которым мы все её любим. Госпожа Юй кладёт руку на его плечо. — И наконец, Вэй Ин, есть ещё ты. Ты разочаровываешь меня тем, что ты — не мой сын. Вэй Усянь таращится на неё. В этом вообще есть какой-то смысл? Госпожа Юй закатывает глаза, и — на мгновение — он видит Цзян Чэна. Цзян Чэна из его второй жизни в том же возрасте, в котором она сейчас. — Я объясню. Я и не думала, что ты поймёшь, глупый мальчишка, — в её голосе больше нежности, чем в словах. — Ты — истинный Цзян. Ты стремишься к невозможному, отбросив любые сомнения. Ты также мог бы быть Юй. Ты смотришь на мир не с позиции того, что запрещено или разрешено, а с позиции того, что правильно, а что — нет. Ты защищаешь невинных и наказываешь виноватых. Если бы ты был моим сыном, ты мог бы стать следующим главой клана Цзян, укрепить величие ордена и освободить Цзян Чэна от его бремени. Или ты бы мог вернуться в Мэйшань, научиться тому, чему могут научить только Юй, и перекроить мир, изменив его к лучшему. Она отводит его волосы назад с такой нежностью, какой он никогда не ожидал получить от неё. — Но ты не мой сын, — госпожа Юй встаёт и отворачивается. — Вэй Ин, — говорит она, — сын Цансэ саньжэнь, которая была моей… возлюбленной подругой. Но она вышла замуж за Вэй Чанцзэ, отца Вэй Ина, ближайшего соратника Цзян Фэнмяня, которого любил он. Госпожа Юй склоняет голову. — Я знаю, — тихо произносит она, — что ты очень сильно любишь Ванцзи. И я думаю, что, возможно, ты сумеешь понять. Мне известно, что, когда ты умер, он любил твоего А-Юаня и заботился о нём лучше, чем я заботилась о тебе. Возможно, ему было бы сложнее это делать, если бы ты выбрал мать А-Юаня, а не его. Возможно, нет. Ванцзи добрее, чем я. Голова Вэй Усяня идёт кругом. Госпожа Юй продолжает: — Я не оскорблю память твоей матери, назвав её сына своим. Ты — её сын. И всегда будешь — её. Я… сожалею, Вэй Ин, что тебе пришлось так страдать от моей ревности. Ты — дитя союза, который я так до конца и не простила, но это не твоя вина. Она оборачивается обратно, и на щеках у неё слёзы, хотя голос звучит ровно, а лицо спокойно. — Я благодарю тебя, Вэй Ин, за всё, что ты сделал для моей семьи. Госпожа Юй опускается на колени и кланяется, касаясь лбом пола, а потом поднимается и выходит без единого слова.

***

Вэй Усянь старается не напрягаться чрезмерно. Он отправляется кататься на лодке, но гребёт Лань Чжань. Он собирает созревшие соцветия лотосов, благочестиво аргументируя это тем, что они нужны ему для поддержания сил. Он критикует своих шиди, когда те стреляют по змеям, дремлет, позволяет Лань Чжаню таскать ему закуски и гладить его волосы, короче говоря, наслаждается полным и абсолютным ничегонеделанием и тем, что все в кои-то веки одобряют такое безделье. Его силы стремительно возвращаются. Цзэу-цзюнь приглашает Вэй Усяня для беседы наедине. Лань Чжань идёт с ним, Лань Чжань вообще не хочет удаляться от него больше, чем на расстояние вытянутой руки, после его недавней болезни. Вэй Усянь подозревает, что этот случай оказался для него очень пугающим. — Мне надо поговорить с тобой о том, что случилось, — говорит Цзэу-цзюнь. — Ты знаешь, почему ты потерял сознание? — От переутомления? — пожимает плечами Вэй Усянь. — Не совсем. — Цзэу-цзюнь даже не улыбается, и это настораживает. — Я вижу, что ты имел в виду, когда сказал, что похитил бездонный омут из Цайи. Его применение было… любопытным. И любопытно, что, хотя ты определённо использовал в своих действиях тёмную энергию, конечным результатом явилось усмирение самого омута, так что тебе удалось не нанести ущерба собственной душе, обычно ожидаемого в случае тёмного заклинательства. В твоей духовной сущности сохраняются некоторые следы его прошлого использования, но свежих травм нет. Мы с дядей… ну, скажем так, не смогли прийти к согласию относительно того, следует ли считать твои действия неправедными. И я позволил ему думать, что предыдущие повреждения были получены во время вашего столкновения с черепахой-губительницей. На этот раз он улыбается, хотя и слабо. — А-Чэна, Ванцзи и Цзинь Цзысюаня не осматривали на предмет таких повреждений, поскольку это сложный и насильственный процесс, если, конечно, осматриваемый уже не находится на грани жизни и смерти, израсходовав свою духовную энергию практически полностью, так что такое умозаключение является сугубо теоретическим, но пока его достаточно, чтобы временно придержать рвение дяди. Вэй Усянь бросает на Цзэу-цзюня хмурый взгляд и сжимает руку Лань Чжаня. Любые упоминания о его возможной смерти, всегда беспокоят Лань Чжаня, и сейчас он тоже сильно расстроен. — Вывод, к которому пришли Ванцзи, дева Цзян, госпожа Юй и я, заключается в том, что, хотя защитные печати, которые нанесла на тебя дева Цзян, и весьма эффективны, они сами по себе представляют определённую опасность. Насколько я понимаю, когда ты… подчинял бездонный омут в Гусу, они сильно истощились. Сейчас этого не произошло. Буду ли я прав, если предположу, что ты использовал собственную духовную энергию для их поддержания? — Так и есть, — подтверждает Вэй Усянь. — Шицзе очень хороша, но есть предел тому, сколько силы она может вложить в печать, особенно — в печать, нарисованную прямо на человеческом теле. — Я так и думал. — Цзэу-цзюнь вздыхает. — Вэй Усянь, я понимаю, что в прошлом у тебя не было возможности совмещать обычное заклинательство с тёмным, и, возможно, ты всё ещё учишься. Ты очень сильный заклинатель для своего телесного возраста, но и у тебя тоже есть свой предел. Ты не можешь поддерживать такой расход энергии бесконечно. Скоро грянет война, и я знаю, что ты будешь в ней сражаться. Ты должен всегда сознавать, как много сил расходуешь. Опыт твоего прошлого существования убедительно показывает, что ущерб душе, полученный от тёмного заклинательства, в значительной мере поддаётся излечению. Возможно, даже в большей степени теперь, когда у тебя есть золотое ядро. Подобный урон в любом случае меньшая цена, чем твоя жизнь. Так что, если придётся использовать тёмное заклинательство, а я предпочёл бы, чтобы ты обращался к нему только в крайнем случае, пожалуйста, поддерживай баланс в использовании своей духовной энергии. — Цзэу-цзюнь… — Вэй Усянь колеблется. — Сейчас для таких сложных дел, как это, мне приходится затрачивать много сил. Но, возможно, есть способ, при помощи которого я мог бы сделать это легче… — Стигийская тигриная печать, — обрывает его Цзэу-Цзюнь, — я помню. Ты нашёл Стигийский меч? — Да, нашёл. — И Вэй Усянь даже не хватается за защищённый печатями мешочек-цянькунь, который держит всегда при себе. Цзэу-Цзюнь кивает. — Ты выковал её, находясь на Погребальных холмах Илина. Создавал её второпях и даже, я думаю, в отчаянии, к тому же — зная намного меньше, чем знаешь сейчас. — Да, думаю, так. — Ты также был один. — Теперь Цзэу-Цзюнь улыбается. — Возможно, на этот раз у нас получится лучше.

***

Вэй Усянь отклоняет предложение Цзэу-Цзюня вместе с ним поработать над новой Стигийской тигриной печатью. Он напоминает, что в данный момент они находятся в доме госпожи Юй, владелицы Цзыдяня, наследия Мэйшань Юй. Он беседует об этом с госпожой Юй, и та сразу понимает, о чём идёт речь. И отправляет его в Мэйшань.

***

Лань Ванцзи сопровождает Вэй Ина в путешествии в Мэйшань, не в последнюю очередь — на тот случай, если полёт на мече слишком ослабит его духовные силы. По пути Вэй Усянь объясняет, что они собираются посетить Старейшину Мэйшань Юй. Когда они приземляются возле одного из самых красивых домов из всех, которые Лань Ванцзи когда-либо доводилось видеть, их встречает заклинательница, на вид выглядящая не старше, чем госпожа Юй. Лань Ванцзи догадывается, что она, должно быть, чрезвычайно могущественна. — Сяо Ин! — восклицает она. — Как мило с твоей стороны навестить эту старую, дряхлую женщину, прозябающую во тьме без солнечных улыбок своих внуков. Кто твой симпатичный друг? — Тётушка, это Лань Чжань, имя в быту Лань Ванцзи, — представляет Вэй Ин. Он пытается поклониться как должно, но получает шлепок по рукам. — А! Значит, Лань! Один из Двух нефритов, да? — Тётушка прищуривается. — Явился сказать мне, что то, чем я занимаюсь, запрещено? — Нет, госпожа. — Лань Ванцзи склоняется в глубоком поклоне. — Тётушка. Лань Ванцзи моргает и в недоумении оглядывается на Вэй Ина. — Называй её тётушкой, — шепчет Вэй Ин. — Так уж… Это правило! «Называть тётушку иначе как тётушкой запрещено». Лань Ванцзи снова моргает, медленно кивает и поворачивается обратно. Сам он полагает крайне неподобающим обращаться к подобной персоне столь неуважительно, но если это правило, он подчинится. — Для этого ученика большая честь познакомиться с вами… тётушка. — Он склоняется в поклоне. Тётушка косится на Вэй Ина, и тот беспомощно разводит руками. — Из всей моей родни, сяо Ин, только тебе могла прийти в голову сама мысль о том, чтобы вступить в брак с Ланем. Не смотри на меня такими глазами, это очевидно, так что даже не начинай. Что ж, полагаю, ты приехал навестить тётушку накануне большой войны не просто для того, чтобы доставить мне удовольствие. Ну и зачем же ты здесь? Вэй Ин рассказывает.

***

Она отводит их в одно из дворовых строений, что-то вроде мастерской. Лань Ванцзи наблюдает за тем, как госпожа Тётушка внимательно изучает Стигийский меч, который держит в руках Вэй Ин. Сама она к мечу не притрагивается. — Ты играешь с огнём, сяо Ин, — говорит наконец она. — Понимаю, что не смогу тебя остановить, но, надеюсь, ты хотя бы сознаёшь всю опасность этого. — Я сознаю, тётушка, — тихо отвечает Вэй Ин, опустив взгляд. Она хмурится и, надавив одним пальчиком на подбородок, заставляет его поднять голову. Резко приказывает: — Смотри в глаза! Вэй Ин встречается с ней взглядом, и Лань Ванцзи ощущает словно странную рябь в воздухе. — Да… вижу, что сознаёшь. Значит, тигриная печать, но у тебя не получилось полностью её контролировать. — Госпожа Тётушка вздыхает. — Не буду спрашивать, почему ты её создал или что случилось после. У тебя доброе сердце, сяо Ин, уверена, что ты хотел лишь хорошего. — Она хмурится. — Но вот теперь мне требуется полная ясность, скажи, почему ты пришёл ко мне? Лань Ванцзи известен ответ на этот вопрос. Он может внести свою лепту. — Госпожа Юй владеет Цзыдянем. Мастерство клана Юй в изготовлении магического оружия неоспоримо. Мы надеялись просить совета у подобного мастера. Госпожа Тётушка долго вглядывается в него, а потом оборачивается обратно к Вэй Ину, который — совершенно необъяснимо — ухмыляется и говорит: — Я знаю. Правда это очаровательно? Госпожа Тётушка хохочет — звонко, как юная девушка. — Истинная правда. — Она снова поворачивается к Лань Ванцзи. — Ты уже спросил совета у подобного мастера, сяо Лань. Цзыдянь изготовила я. Начиная с этого момента у Лань Ванцзи уже не получается в достаточной мере следить за их диалогом. Госпожа Тётушка и Вэй Ин заканчивают друг за друга фразы, перебрасываясь идеями, которые оба они, кажется, понимают в малейших деталях. — Итак, сяо Ин, основная проблема… — …это контроль, да, но в то же время… — …ты не можешь ослабить… Но, может быть, поскольку ты потерял… — …да, да, так, но это может зависеть от темперамента… Что, если… — …нет, потребуется слишком много энергии, чтобы привязать её исключительно к одному хозяину, даже если она сможет распознавать… Лань Ванцзи не в состоянии угнаться за ними. Их реплики слишком спонтанны. Вэй Усянь чёркает что-то на листе бумаги. Госпожа Тётушка прищёлкивает языком и вносит свои исправления. Они спорят, используя слова, которые по отдельности Лань Ванцзи понимает, но когда они объединяют их во фразы, смысл полностью теряется. Оба продолжают строчить какие-то заметки, в которых невозможно разобраться, и потом госпожа Тётушка делает новый набросок. За ним следует ещё больше споров, и ещё больше пометок, и ещё больше поправок. И новые, и новые эскизы. Это длится часами. Лань Ванцзи терпеливо ждёт, наблюдая за тем, как работает Вэй Ин, какой он оживлённый и блистательный. «Вэй Ин — наречённый Лань Ванцзи, — думает он, — и Вэй Ин — бесподобен». Лань Ванцзи уверен, что никогда не устанет наблюдать за Вэй Ином: за тем, как тот двигается, как он улыбается, за изумительным диапазоном его эмоций. За тем, как он держит кисть, нанося чернила на бумагу как будто с беспечной поспешностью, но его наброски всегда точны и прекрасны. Наконец они, кажется, приходят к какому-то согласию. — Ты настолько ему доверяешь? — спрашивает госпожа Тётушка. Вэй Ин кивает. — Да, тётушка. Во всём. — Что ж, хорошо. — Она смотрит на Лань Ванцзи. — Ты. Что ты готов сделать, чем готов пожертвовать ради сяо Ина? — Чем угодно. — Госпожа Тётушка задавала Вэй Ину немало вопросов, на которые Лань Ванцзи не сумел бы ответить. Он чувствует облегчение, оттого что вопрос, адресованный ему, столь прост. — Всем чем угодно? — Она прищуривается. — Своим состоянием? — Да. — Своей жизнью? — Да. — Своим сердцем, своей душой? Лань Ванцзи хмурится. Этот вопрос сложнее. — Не могу отдать то, что уже принадлежит Вэй Ину. — А-ах, Лань Чжань! — Вэй Ин падает грудью на стол, пряча лицо. Госпожа Тётушка улыбается. — Ладно, сяо Ин, — соглашается она. — Это может сработать.

***

— Мне понадобится немного нефрита из Гусу, — говорит госпожа Тётушка. — Желательно что-нибудь, что ты носил на себе, что-то, что имеет для тебя ценность. Вэй Ин вздыхает и начинает отвязывать нефритовый амулет от своей Баоху. — Это подойдёт? — спрашивает он. — Вполне. — Госпожа Тётушка переводит взгляд на Лань Ванцзи. — Теперь ты. Есть ли у тебя что-то, что практически является твоей частью, что ты любишь и носишь всегда с собой? Не меч. Что-нибудь, имеющее для тебя значение, но не только как оружие. Лань Ванцзи вытаскивает свой гуцинь. — Это? — Идеально. Положи его на стол. Лань Ванцзи кладёт. — Вряд ли ты захочешь смотреть на то, что будет дальше, — замечает она и затем… Госпожа Тётушка была права. Лань Ванцзи предпочёл бы не видеть, как она берёт молот и обрушивает его на Ванцзи, разбивая его на мелкие кусочки. Предпочёл бы не слышать жалобного визга рвущихся струн. Лань Ванцзи не станет сожалеть об этой потере, это ради Вэй Ина, но так больно наблюдать, как любимая вещь… …лежит невредимая на скамье. Лань Ванцзи всё ещё видит её расколотые фрагменты, но они прозрачны, нематериальны, а его гуцинь — вот он, плотный и реальный, даже без единой царапинки. — Можешь убрать его обратно, — говорит госпожа Тётушка, и в её голосе звучит понимание. Лань Ванцзи с осторожным, испуганным благоговением поднимает гуцинь, наигрывает несколько нот... Он кажется совершенно таким же, как раньше. Лань Ванцзи смотрит на Вэй Ина. Тот очень бледен и высказывает вопрос, для которого Лань Ванцзи просто не смог бы подобрать слов. — Что вы сделали? Что это было?! Госпожа Тётушка перебирает полупрозрачные фрагменты, которые выглядят как осколки разбитого гуциня. — Нечто безупречное, — жизнерадостно заявляет она. — Этот гуцинь — неотъемлемая часть того, кем он является, и это могучее оружие, которое в равной степени служит и для исцеления, и для защиты. Он ценит его дороже жизни и тем не менее, не колеблясь, пожертвовал им ради тебя. И даже не сожалел об этом, когда ему привиделось, что я разбиваю его гуцинь вдребезги. — Она поднимает со стола небольшой кусочек, и даже от вида этого кусочка Лань Ванцзи становится немного дурно. — Но ничего такого я не сделала, разумеется. На его инструменте ни царапины. — Тогда что осталось на столе? — Вэй Ин пристально разглядывает разбросанные по поверхности осколки. Он кажется заинтересованным. Лань Ванцзи, конечно, знает, что у Вэй Ина крепкие нервы, но подобное — уже чересчур. — Это… своего рода эхо. Эхо готовности, любви и той силы, которую он уже вложил в свой гуцинь. Госпожа Тётушка откладывает несколько фрагментов в сторону и лёгким движением сметает со стола остальные. Они растворяются в воздухе, в то время как лежащие на столе — темнеют и становятся практически непрозрачными. Вэй Ин неуверенно кладёт к ним свой нефритовый амулет. — Ну вот, а теперь мы можем приступить к делу, — подытоживает госпожа Тётушка.

***

Это тянется две ночи и один день. Они работают не прерываясь. Каждый вечер в девять часов Лань Ванцзи взмахом руки отправляют за дверь, где он обнаруживает приятную, тихую и уютно обставленную комнату с кроватью и столом, на котором стоит чай и скромный ужин, всегда свежий и горячий. Туда даже не доносится стук молотков, который почти непрестанно слышится в мастерской. Лань Ванцзи беспокоится из-за того, что Вэй Ин так долго остаётся без сна, но тот кривит губы в усмешке, которая совсем не нравится Лань Ванцзи, и возражает: — Я уже делал это раньше. Сейчас куда легче. Предмет, который получается в итоге, весьма… причудлив. Выкованная из железа пайцза — изысканная и прекрасная, изображающая тигра с глубокими воронёными тенями и нефритовыми глазами, вспыхивающими огнём, когда на них падает свет. — Это оружие огромной силы, — говорит госпожа Тётушка. — Оно будет подчиняться твоим приказам и знать своего хозяина. Этот тигр яростно взревёт для тебя, сяо Ин. — Она оборачивается к Лань Ванцзи. — А для тебя, сяо Лань, сяо Чжань, прекрасный мальчик, отдавший свои сердце и душу под лучами луны… для тебя он возвратится обратно, домой, и мирно уснёт. — Если я потеряю контроль, — тихо добавляет Вэй Ин, — ты сможешь всё прекратить. Сможешь остановить меня. Предотвратить всё это. Лань Ванцзи смотрит на госпожу Тётушку. — Это повредит Вэй Ину? — Милый мальчик, — улыбается госпожа Тётушка, приглашающе машет, и без единого колебания Лань Ванцзи наклоняется к ней. Она целует его в лоб, прямо над налобной лентой, и это похоже на благословение. — Нет, сяо Чжань, — шепчет она. — Это не повредит Вэй Ину. Сила, которую я вверяю тебе, нужна, чтобы защитить его.

***

Они покидают Мэйшань. По настоянию Лань Ванцзи они летят вдвоём на его Бичэне, потому что Вэй Ин ещё полностью не восстановился и в придачу не спал. Нет, правда, исключительно по этой причине. Возможность крепко сжимать Вэй Ина в своих объятиях на всём протяжении пути — не более чем приятное дополнение. — Она всегда жалуется, что её слишком редко навещают, — объясняет Вэй Ин. — Поэтому, когда будешь в этих местах, стоит заглянуть. Если по какой бы то ни было причине ей не захочется тебя видеть, ты просто не найдёшь её дом, как бы долго ни искал. — Кто она такая? — спрашивает Лань Ванцзи. Вэй Ин улыбается: — Тётушка. — И радостно хохочет над выражением лица Лань Ванцзи. — Давным-давно жила-была бессмертная, достигшая просветления. В отличие от других подобных ей она не стала ни полностью удаляться от мира, ни набирать учеников. Вместо этого она построила себе дом, именно такой, какой хотела, и никуда не ушла. Её дети навещали бессмертную в этом доме, и дети её детей, и, когда каждое их поколение угасало, она скорбела по ним, но всё же с радостью приветствовала новое и всегда оставалась для них тётушкой.