И время лишь бумажная луна

По прибытии в Пристань лотоса Лань Чжань настаивает на том, чтобы Вэй Усянь немедленно лёг отдыхать, с присущим ему намеренным упрямством, против которого все возражения бессильны. Проснувшись (довольно поздно) на следующее утро, Вэй Усянь замечает, что вокруг царит какая-то странная суета. По всей Пристани лотоса кишат десятки адептов в клановых одеждах ордена Гусу Лань, и, похоже, что они вместе с местными занимаются уборкой. Госпожа Юй при встрече останавливает его, чтобы окинуть критическим взглядом. — Скажи-ка, это ханьфу ведь ещё тебе по размеру? Ты не вытянулся больше за последнее время, правда? — Она хмурится. — Нет, всё же подрос немного. Ох, Вэй Ин, ну почему с тобой вечно какие-то сложности? И она удаляется решительным шагом. Вэй Усянь обнаруживает Лань Чжаня на одном из причалов, играющим на своём гуцине в лучах полуденного солнца. — С Ванцзи всё в порядке? — спрашивает Вэй Усянь. — Не чувствую никакой разницы, — отвечает Лань Чжань. — Просто практикуюсь. Вэй Усянь подумывает о том, чтобы присоединиться к нему, но произведение, которое исполняет Лань Чжань, ему неизвестно: парящая, ликующая мелодия, настойчиво тревожащая воспоминания Вэй Усяня своей похожестью и в то же время непохожестью на что-то. Вэй Усянь растягивается на солнышке и слушает, наблюдая за пальцами Лань Чжаня, перебирающими струны, и едва заметной нежной улыбкой на его лице. Ранним вечером шицзе обнаруживает их всё там же. Правда, к этому моменту Лань Чжань уже медитирует, умиротворённый и неподвижный, а Вэй Усянь дремлет, положив голову ему на колени. Шицзе выглядит странно озабоченной. — А-Сянь, Ванцзи, — слегка запыхавшись, спрашивает она. — Вы очень-очень уверены насчёт того, что хотите пожениться? — Мгм, — подтверждает Лань Чжань. — М-м… разумеется, — сонно откликается Вэй Усянь. — Вот и хорошо, — кивает шицзе и убегает.

***

На следующее утро перед завтраком Цзян Чэн приходит будить Вэй Усяня со столь характерной для него мягкой деликатностью. — Подъём, подъём! — грозно командует он, откидывая одеяло. — За столом требуют твоего присутствия. Вот же ленивая задница! Наши гости, должно быть, думают, что в клане Цзян — никакой дисциплины! Едва Вэй Усянь успевает одеться, как Цзян Чэн уже волочёт его за шкирку, полусонного и запинающегося, и буквально выпихивает на середину главного зала. — Ну вот, я привёл его. Он здесь, — ворчит Цзян Чэн. — Мы можем, наконец, начать? — Да, можем начинать, — разрешает госпожа Юй. Моргая и зевая, Вэй Усянь окидывает взглядом стол. Вокруг него необычно людно. Дядя Цзян, госпожа Юй, шицзе и Цзян Чэн, само собой, и, конечно, Лань Чжань, но рядом с ними сидят ещё и Цзэу-цзюнь с Лань Цижэнем, а ведь Вэй Усянь был совершенно уверен, что последний уже вернулся в Гусу. Меньшие столы по всему залу также заполнены адептами орденов Юньмэн Цзян и Гусу Лань. Да и сам завтрак более пышный и обильный, чем всегда. Он приступает к еде. Никто не разговаривает, возможно, из уважения к гостям из клана Лань. После трапезы посуду быстро убирают, но сидящие за главным столом и не думают расходиться. Цзян Фэнмянь встаёт и обращается к присутствующим. — Через три дня мы отправляемся на военный совет, — сообщает он. — Это будет война, подобной которой ни один из нас ещё не видел. Впереди многие опасности и многие печали. Кто знает, что готовит нам будущее. «Ну, — думает Вэй Усянь, — конечно, не до конца…» — Именно поэтому, — продолжает Цзян Фэнмянь, — так важно насладиться счастьем, пока ещё можно. Мы приготовили несколько подарков. — Во-первых, — говорит госпожа Юй, — А-Чэн. Она встаёт и направляется к своему сыну. Цзян Чэн поспешно вскакивает на ноги. — Я всегда была строга к тебе, А-Чэн, — говорит госпожа Юй, — потому что верила в то, что ты способен на подлинное величие, и не могла допустить, чтобы ты не сумел достичь его. — На щеках Цзян Чэна проступает лёгкий румянец. — Скоро ты пойдёшь на войну. — Госпожа Юй берёт его руку, и Цзян Чэн ахает, когда она надевает Цзыдянь ему на палец. — Вернись покрытый славой, — напутствует она. — Но главное — вернись. Она возвращается на своё место, а Цзян Чэн падает обратно, как будто у него подкосились ноги. Цзян Фэнмянь и Цзэу-цзюнь выходят из-за стола, чтобы взять две большие лакированные шкатулки. Цзян Фэнмянь вручает свою Вэй Усяню, а Цзэу-цзюнь — Лань Чжаню. — Откройте их, — командует госпожа Юй. Лань Чжань немедленно повинуется, и Вэй Усянь слышит удивлённый вдох. Подняв крышку своей шкатулки, он понимает, что его вызвало. Внутри — изумительные шёлковые одежды, богато расшитые тонким орнаментом, в котором белые облака сплетаются с цветущими лотосами. На красном. — Мы решили, — объясняет Цзэу-цзюнь, — что этот момент как нельзя больше подходит для того, чтобы скрепить союз между нашими кланами. Одежды красные. — Праздник получится менее пышным, чем мы планировали, — добавляет Цзян Фэнмянь. — Но он всё равно останется праздником. Одежды красные. — Спасибо, — внезапно севшим голосом благодарит Лань Чжань. — Да, — словно со стороны слышит Вэй Усянь свои собственные слова, — спасибо. Одежды красные. Дядя Цзян и госпожа Юй о чём-то говорят шицзе. Вокруг начинается беготня. Вэй Усянь не имеет понятия, что происходит. Одежды в шкатулке такие красивые. Изысканная вышивка, да и сама ткань без единого намёка на изъян. И она красная.

***

Выходя из зала, Вэй Усянь видит, как адепты из кланов Цзян и Лань полируют деревянные мостки и перила по всей Пристани лотоса и украшают внутренние дворики. Если где-то в окрестностях резиденции остался хоть один несорванный цветок, Вэй Усянь очень удивится. — Всё впопыхах, но главы кланов решили, что союз должен быть скреплён до начала кампании, — ворчит Цзян Чэн, забирая шкатулку (с красными одеждами) у него из рук. Вэй Усянь хочет возразить, но Цзян Чэн сердито зыркает на него. — Вали мыться! Или собираешься вонять на собственной свадьбе? Вэй Усянь смотрит на Цзян Чэна — с Цзыдянем на пальце и этим сердитым взглядом — и, видимо, на его лице что-то отражается. Он не знает что, но Цзян Чэн говорит: — Эй, постой! — перехватывает шкатулку (с красными одеждами) так, чтобы её, хоть и неловко, можно было удерживать одной рукой, и крепко вцепляется в плечо Вэй Усяня. — Я рад за тебя, понял? Ну, то есть, — он откашливается, — когда ты вступишь в брак, твоё бесстыдное поведение хотя бы не будет уже бросать тень на наш клан. Я просто… — Цзян Чэн таращится в пол. — Я не думал, что… Я полагал… То есть я знал, что когда-нибудь мы от тебя избавимся, но просто думал, это будет ещё нескоро, так что это… довольно волнующий день. Вэй Усянь чувствует, как по его щекам катятся слёзы, потому что Цзян Чэн — такой Цзян Чэн, и, по крайней мере, теперь выражение, появляющееся у него на лице, это улыбка, что гораздо более знакомо. — Цзян Чэн, ты ведь знаешь, что даже после свадьбы ты никогда на самом деле от меня не избавишься? Мы с тобой будем постоянно видеться. Голова Цзян Чэна всё ещё опущена, но он бросает на Вэй Усяня взгляд сквозь подозрительно мокрые ресницы. — Клянёшься? — тихо спрашивает он. — Клянусь, — подобная откровенность совершенно неестественна для них обоих, и этот момент просто необходимо испортить, иначе он сейчас вконец разрыдается, поэтому Вэй Усянь добавляет: — Только позови, и твой старший братец тут же примчится к тебе! — Ты! — рявкает Цзян Чэн и пихает его в плечо, но, отворачиваясь, он улыбается.

***

После того, как Вэй Усянь принимает ванну и одевается в простое домашнее ханьфу, и ещё до того, как он облачается в свои новые (красные) одежды, госпожа Юй заходит его проведать. — Вэй Ин, — начинает она, улыбаясь так, что он заранее чует подвох. — Я очень огорчилась, поняв, как ужасно я подвела тебя. Есть то, о чём ты должен был иметь возможность узнать… если бы только у меня был шанс рассказать тебе об этом. Но, разумеется, мне сложно себя винить. Я ведь погибла, — улыбка становится ещё шире. — Но сейчас я жива, за что очень благодарна. Так что нам с тобой пора побеседовать. — Госпожа Юй присаживается с изысканной элегантностью. — С Ванцзи я уже поговорила, — к ужасу Вэй Усяня сообщает она. — Он делал заметки. Госпожа Юй сидит прямо между ним и дверью. За которой почти наверняка Иньчжу и Цзиньчжу. Одна из них даже может сторожить под окном. Вэй Усянь понимает, что все пути к отступлению отрезаны. Так или иначе, ему придётся выслушать разъяснения госпожи Юй по поводу секса. Он напоминает себе, что когда-то был Старейшиной Илина, приводившим в ужас весь заклинательский мир. Человеком, способным пригрозить убить племянника главы великого клана в зале, полном людей, и знавшим, что никто не посмеет ему воспрепятствовать. И также, между прочим, он уже состоял в браке, был известен своим бесстыдством и никогда не стеснялся обсуждать свои ночные забавы. Вот только… ничего из этого не помогает, потому что… ну это же госпожа Юй!

***

Её объяснения детальны, откровенны и временами просто сочувственны. Вэй Усянь не может припомнить случая, когда бы он так часто заливался краской, и подозревает, что его враги, друзья и Цзян Чэн в любой из его жизней сочли бы это уморительным. Но… он внимательно слушает, потому что, когда госпоже Юй кажется, что он этого не делает, она начинает сначала . В конце она похлопывает Вэй Усяня по плечу и заявляет: — Всё могло быть хуже. Я могла попросить Цзян Фэнмяня рассказать тебе всё это лично. У него больше… реального опыта. Хотя, разумеется, он приобрёл его очень давно, до того, как они с твоим отцом расстались. Вэй Усянь хлопает глазами. Госпожа Юй удаляется из комнаты, чтобы уступить место Иньчжу и Цзиньчжу. — Мы пришли уложить тебе волосы, — сообщает Цзиньчжу. Иньчжу вытаскивает острый, как бритва, гребень, который выглядит так, будто им вполне можно кого-нибудь прирезать. — Сиди очень смирно.

***

Вэй Усянь очень удивлён тем, что процесс причёсывания и укладки его волос Иньчжу и Цзиньчжу проходит совершенно безболезненно. Ну, то есть, взгляды, которые они бросают на Вэй Усяня, стоит ему только задуматься о том, чтобы поёрзать на месте, такие, что, кажется, должны оставить видимые отметины, но на самом деле не оставляют. Когда результат трудов их наконец удовлетворяет, Иньчжу и Цзиньчжу подносят Вэй Усяню по зеркалу, чтобы тот мог оценить их творение. — Красота! — говорит Вэй Усянь, потому что это действительно так. Цзиньчжу и Иньчжу дружно кивают, причём, похоже, не в знак того, что довольны похвалой, а скорее признавая, что он в состоянии распознать совершенство, когда его видит. Волосы Вэй Усяня забраны наверх в великолепную золотую заколку и закреплены нефритовыми шпильками. Они мягко, так что ни один волосок не торчит, спадают вниз и переплетены тонкими, украшенными аметистами золотыми нитями, ровно до той степени, чтобы всё вместе поражало воображение, но не пересекало грани безвкусия и показной роскоши. Его рука непроизвольно тянется вверх, и Цзиньчжу ловит её за запястье. — Не трогай их, — предостерегает она. — Мы поймём, если тронешь, — добавляет Иньчжу. — Мы вернёмся после того, как ты оденешься, — заканчивает Цзиньчжу, и они уходят, не проронив больше ни слова. На их месте немедленно материализуются Цзян Чэн, Не Хуайсан и Цзинь Цзысюань. — Что? Как? Когда? — ошеломлённо выпаливает Вэй Усянь. У него очень тяжёлый день: и без того столько потрясений, а теперь ещё и нежданные гости в придачу — это просто нечестно! Не Хуайсан тихо смеётся, Цзинь Цзысюань закатывает глаза. — Этим утром, — поясняет он. — Разумеется, даже при такой скоропалительной церемонии представителей других орденов не могли не пригласить на свадьбу. Но главы наших кланов заняты подготовкой к войне. Как думаешь, могли они оскорбить ордена Юньмэн Цзян и Гусу Лань, послав кого-то, кроме нас? — А поскольку мы ещё и твои друзья, то предложили помочь тебе одеться, — добавляет Не Хуайсан. — Так здорово, что ты женишься, Вэй-сюн! Для меня большая честь быть здесь! Вэй Усянь не может удержаться. — Мы теперь друзья? — Он смотрит на Цзинь Цзысюаня, который пялится прямо перед собой. — Если молодой господин Вэй пожелает, — просто говорит он. — Ответь мне на один вопрос, — требует Вэй Усянь. — Спрашивай. — Как ты думаешь, у меня красивая причёска? — Вэй Усянь хлопает ресницами, потому что, честно, если Цзинь Цзысюань не вынесет даже этого, их дружба заранее обречена на провал. Он мимолётно замечает раздражение на лице Цзян Чэна, но не уверен, адресовано ли оно кому-то конкретному из присутствующих, или тот просто, как обычно, сердится на весь мир. Цзинь Цзысюань рассматривает причёску. Он даже обходит вокруг Вэй Усяня, а потом возвращается на прежнее место и кивает. — Твоя причёска — на втором месте по красоте из всего, что я видел, — с серьёзнейшим видом заявляет он. — А что же тогда на первом? — беззастенчиво подкидывает ему реплику Не Хуайсан. Цзинь Цзысюань улыбается. — Конечно же, дева Цзян. О! А у него выходит всё лучше и лучше! Вэй Усянь улыбается. — Тогда да, Цзысюань. Мы можем стать друзьями.

***

У Не Хуайсана, как выясняется, есть весьма твёрдые убеждения в отношении одежды, особенно для таких торжественных поводов. Как, впрочем, и у Цзинь Цзысюаня. Каждый раз, как Вэй Усянь тянется, чтобы поправить что-нибудь, Не Хуайсан хлопает его по пальцам своим веером. Разделение труда очень простое: Не Хуайсан и Цзинь Цзысюань одевают его, с кропотливой точностью располагая каждый предмет одежды так, чтобы тот соответствовал некоему общему представлению, которое они выработали между собой. Вэй Усянь, в свою очередь, должен сохранять максимальную неподвижность, двигаясь строго по их указаниям. Цзян Чэн бездельничает и ржёт над его мучениями. Одежды тяжёлые и жаркие. Ему строго-настрого приказывают, чтобы он «не смел потеть». По доброте душевной Не Хуайсан обмахивает его веером и просит Цзян Чэна открыть окно. Всё это занимает страшно много времени. Даже когда Цзян Чэн, считая, что они уже закончили, запускает обратно в комнату Иньчжу и Цзиньчжу, чтобы те исправили ущерб, причинённый причёске во время переодевания, Не Хуайсан и Цзинь Цзысюань ещё продолжают возиться с одеждой. — Почти пора, — сообщает Цзян Чэн. Вэй Усяня взгромождают обратно на ноги. Цзиньчжу и Иньчжу хмурятся из-за какого-то непорядка, по всей видимости, вызванного этим движением, и снова что-то мудрят с его волосами. — Теперь нормально, — говорит Цзиньчжу. — Мы должны вернуться к нашей госпоже, — добавляет Иньчжу. Цзинь Цзысюань и Не Хуайсан в последний раз выверяют симметричность складок и точное положение пояса, когда заходит дядя Цзян. Он тоже в новых одеждах из дорогой ткани в ярких лиловых тонах, традиционных для их клана. — А-Ин, — улыбается он, и его глаза блестят, — ты отлично выглядишь! — Дядя Цзян откашливается. — Я был так занят в последнее время, что у нас даже не было возможности поговорить. Цзян Чэн, Не Хуайсан и Цзинь Цзысюань поспешно откланиваются и выходят подождать снаружи. — Дядя Цзян, — откликается Вэй Усянь. — Я хочу, чтобы ты знал, Вэй Ин, что я очень благодарен за те годы, что ты жил с нами вместе, и очень, очень горжусь тем, каким человеком ты вырос, — говорит дядя Цзян. — Я надеюсь… Не знаю, где вы с Ванцзи решите жить после того, как война закончится, но здесь, в Пристани лотоса, мы всегда будем рады вас видеть. Это твой дом, и наша семья всегда останется и твоей семьёй тоже. Вэй Усянь думает о Ханьгуан-цзюне и Лань Сычжуе: убитом горем скорбящем отце, воспитывающем сына своего любимого, — и, кажется, понимает, почему намёки госпожи Юй были зачастую столь язвительно резкими. — Надеюсь, что как сын Цзян Фэнмяня и Вэй Чанцзэ я буду всегда достоин своих отцов и не принесу им ничего, кроме славы. — Он очень осторожно склоняется в поклоне (стоит ему хоть как-то повредить причёску или одежду, и он вполне может не дожить до собственной свадьбы). Когда Вэй Усянь выпрямляется, дядя Цзян улыбается сквозь слёзы, свободно стекающие по его щекам. Он тоже кланяется — так глубоко, будто Вэй Усянь как минимум только что стал одним из бессмертных, — и выходит. Возвратившийся ему на смену Цзян Чэн сообщает: — Пора, — замолкает на секунду, а потом добавляет: — И помни, если Лань Ванцзи причинит тебе боль, я всё ещё готов начистить его хорошенькую мордашку.

***

Давным-давно, если считать по личному времяисчислению Вэй Усяня, они с Лань Чжанем уже однажды связали себя брачными узами. Это не было великим событием. На тот момент они уже какое-то время жили вместе, уже признались в своей беззаветной любви и взаимном влечении в храме перед целой толпой людей, и в сравнении с этим — со всей этой кровью, захватом заложников, раскрытием десятилетий обмана и так далее — с таким драматическим признанием, их реальная свадьба получилась… слегка обыденной. Вэй Усянь не ожидал, что и свадьба в этой жизни его особо растрогает. Это не вполне традиционная церемония — поспешная (им даже придётся принести свои клятвы прямо в процессе бракосочетания) и крайне политизированная, насквозь пронизанная символикой принадлежности сразу к обоим кланам. И всё же. Он настолько переполнен чувствами, что его впечатления от самого обряда чрезвычайно отрывочны. Позже он вспомнит шицзе — прекрасную и улыбающуюся сквозь слёзы, и Цзинь Цзысюаня, который глядел на неё так, как будто не мог оторвать глаз… Вспомнит Цзян Фэнмяня — такого представительного и гордого, даже не сознающего, что по его щекам тоже катятся слёзы, и госпожу Юй, смотрящую на него с самой тёплой и искренней улыбкой, какую она когда-либо адресовала Вэй Усяню… Вспомнит радость на лице Цзэу-цзюня и нахмуренные брови Лань Цижэня… Он вспомнит Лань Чжаня, абсолютное совершенство, такого великолепного во всём красном, и лёгкую улыбку, не сходившую с его губ на всём протяжении церемонии — прямо перед всеми собравшимися. Он вспомнит ощущение налобной ленты Лань Чжаня под своими пальцами, когда он снимал её, и позже, когда её обвязывали вокруг его запястья. И голос Лань Чжаня: — Всё, что я есть и чем был, я берёг для тебя и сейчас вверяю тебе. Он вспомнит, как повязывал на лоб Лань Чжаня новую ленту, и снова любимый голос: — С этого дня я — новый человек, и всё, чем я стану, будет во имя тебя. Он вспомнит, как передавал Лань Чжаню серебряный колокольчик, вспомнит, как сказал: — В этом несовершенном мире нет и не может быть совершенной любви. Так будем же стремиться к невозможному. Вспомнит, как прикреплял колокольчик к поясу Лань Чжаня. — Подобно тому, как колокольчики клана Цзян возвращают нас к нам самим, этот колокольчик всегда призовёт тебя обратно ко мне. Он вспомнит, как они трижды преклонили колени и как, поднявшись, он увидел всю свою семью — живыми и невредимыми, присутствующими на его свадьбе. Он вспомнит всепоглощающее счастье, какого не испытывал ни в одной из своих жизней.

***

После банкета новобрачных сопровождают в их новые покои, куда уже заранее перенесли вещи обоих. Вэй Усянь сразу обращает внимание на стоящую в них большую кровать. С момента их помолвки с Лань Чжанем минуло уже два года. Он ждал так долго. Вёл себя так хорошо. А теперь они женаты, и он наконец увидит Лань Чжаня обнажённым — впервые в этой жизни. Когда-нибудь. После второго «ой», вырывающегося, пока он пытается выпутать украшения у себя из волос, за дело берётся Лань Чжань, и Вэй Усянь подвергается изысканной пытке. Лань Чжань стоит прямо за его спиной, и пальцы Лань Чжаня то и дело касаются его волос, его кожи, аккуратно извлекая каждую нить. Это длится целую вечность. И Вэй Усянь искренне рад, что Лани так серьёзно относятся к своим налобным лентам и даже во время свадьбы должны иметь возможность аккуратно снять и повязать её, потому что у Лань Чжаня причёска вообще не сложная. Наконец с волосами покончено, и Лань Чжань целует Вэй Ина в шею и обхватывает руками талию, чтобы развязать его пояс. — Вэй Ин, — шепчет он. — Супруг мой. Всё совсем не так, как он помнит. Гладкая кожа на спине Лань Чжаня сначала сбивает с толку, даже дезориентирует, но очень скоро Вэй Усянь понимает, что и это тоже ему нравится. Он ласкает её глазами, руками, губами. Это доказательство — тёплое и неопровержимое — того, что Лань Чжаню не пришлось страдать, что его собственный клан не пытался сломать его. В своей первой жизни Вэй Усянь умер девственником и теперь обнаруживает, что его настоящее тело реагирует иначе, чем то, в которое он вселился позже. Да и Лань Чжань моложе, за его плечами нет груза долгих лет утраты и скорби, он нервничает и чуть ли не чрезмерно осторожен, но по-прежнему очаровательно страстен. Вэй Усянь мимолётно задумывается, не должен ли он чувствовать вину за то, что, кажется, так ему нравится больше? Но он не может — не тогда, когда его золотое ядро поёт, потоки силы вздымаются, отвечая на каждый толчок, не когда Лань Чжань здесь, с ним, невредимый и не отмеченный эхом минувших страданий. Этот момент совершенен, и Вэй Усянь ни о чём не жалеет.

***

Лань Ванцзи просыпается позже своего обычного часа, но даже тогда ему не хочется двигаться. Он в постели с Вэй Ином. Вэй Ин обнажён, за исключением ленты, обёрнутой вокруг его запястья. Лань Ванцзи тоже обнажён. Это лучшее место на всём белом свете. Лань Ванцзи размышляет о прошедшей ночи. Она оказалась совершенно умопомрачительной. Советы госпожи Юй были очень полезны. Лань Ванцзи привык стараться, чтобы всё, что он делает, выходило как можно лучше, и очень рад, что ему заранее разъяснили правильную методику. «Нетерпение Вэй Ина было вполне типичным», — с нежностью думает Лань Ванцзи. Но при всех беспрестанных жалобах Вэй Ина на то, что Лань Ванцзи проявляет слишком много внимания к деталям, и при всех его настойчивых требованиях, чтобы тот действовал более поспешно во время тщательной подготовки… Вэй Ин, безусловно, казался вполне довольным её результатом. Лань Ванцзи удивляет, как большинству людей удаётся жить без строжайших дисциплины и самоконтроля, которых орден Гусу Лань требует от своих адептов. «Как они вообще с чем-то справляются без подобной подготовки?» — думает он. Лань Ванцзи знает — и это не предмет гордыни, а неопровержимый факт, — что он образцовый ученик, который в совершенстве изучил все правила и следовал им всю свою жизнь — без исключения. Его самоконтроль выше всяких похвал. И тем не менее сейчас… Он так живо помнит благоговейные поцелуи Вэй Ина, которыми тот осыпал гладкую кожу его груди и спины. Помнит скользкие от пота тела и ощущение того, что часть его находится внутри Вэй Ина. И он хочет заняться этим снова. Даже не может представить, что не будет постоянно хотеть заняться этим снова. Лань Ванцзи убеждён, что благодаря годами натренированному самоконтролю он (неохотно, но) сможет проводить целые долгие часы, не занимаясь этим. Его, однако, чрезвычайно озадачивает вопрос, как обычные люди, не получившие столь строгого воспитания, оказываются в состоянии повторить столь великое свершение. «Возможно, — размышляет он, — они просто не в курсе. Возможно, у них не было кого-то вроде грозной госпожи Юй, кто бы дал им правильные наставления». В этом, вероятно, всё дело! Тогда ему, наверное, не стоит никому рассказывать. Последствия того, что люди, не обладающие сравнимым уровнем самоконтроля, познают зависимость, вызываемую надлежащим образом осуществлённым сексом, могут быть чрезвычайно серьёзными. Вся работа встанет. Ни одно важное дело никогда не будет закончено.