И время лишь бумажная луна

Вэй Усянь помнит Низвержение солнца в своей первой жизни. Помнит, как долго тянулась эта кампания, помнит мобилизацию — настолько тотальную, что, кажется, даже дети отправлялись на поле боя и сражались там не на жизнь, а на смерть. Он не хочет, чтобы всё повторилось опять. Но не знает, сумеет ли сделать достаточно, чтобы это предотвратить. Война начинается. Изменения заметны уже с самого её начала. Орден Юньмэн Цзян не пострадал, по-прежнему силён, и Цзян Фэнмянь ведёт его в бой. Вэй Усянь наблюдает, как рождаются легенды. О Чифэн-цзюне, яростно сражавшемся в Хэцзяне и удержавшем этот важный рубеж, о том, как он сметает на своём пути все преграды и не оставляет в живых никого из врагов. О Цзэу-цзюне, всегда появляющемся там, где он особенно нужен, спасающем жизни и переламывающем ход многочисленных битв. И о Саньду шэншоу, шагающем по полям сражений с мечом и молнией в руках, возглавляющем наступление на Цишань. Поначалу они с Лань Чжанем тоже постоянно снуют вдоль линии фронта. Они путешествуют без лишней помпы, останавливаясь в местах, где оборонительные рубежи вот-вот ослабнут, до тех пор, пока опасность не минует, и поддерживая наступления, которые готовы захлебнуться. Вэй Усянь знает, что ему предстоит. Но прежде союзные кланы должны подобраться ближе к Цишаню, потому что Вэй Усянь также представляет, как надолго его может хватить. Все их дни заполнены кипучей деятельностью, но всё равно кажется, что они медлят, тянут время, выжидают. Ход войны также отличается от того, каким он был раньше: иные маршруты, иные поворотные моменты, случайные обстоятельства, которые складываются иначе… А потом внезапно всё становится радикально другим самым наиважнейшим образом.

***

Выбранное Вэнями направление отхода пролегает сквозь затерянную в сельской местности деревушку, а их преследователи руководствуются скорее рвением, чем осторожностью. И теперь деревня горит. Горстка выживших пытается скрыться, и несколько заклинателей отделяются от основного отряда, собираясь догнать бегущих. Пожилая женщина спотыкается и падает — прямо на пути их следования. Лань Ванцзи видит, как Вэй Усянь резко бросает меч вниз, с силой взрывая Суйбянем землю, и поднятое им облако пыли на мгновение отбрасывает преследователей назад. — Они что, похожи на заклинателей?! — рявкает Вэй Усянь. — Сосредоточьтесь на своём задании! Если навредите хоть одному крестьянину, будете отвечать передо мной! Вэй Усянь бледен, и пламя горящей деревни отражается у него в глазах. Лань Ванцзи никогда ещё не видел его в такой ярости. Заклинатели из кланов Не и Цзинь отступают, присоединяясь к остальным, а Вэй Усянь опускается на колени рядом со старушкой. — Всё в порядке, бабушка, — тихо заверяет он. — Вы не пострадали? Она испуганно мотает головой, и Вэй Усянь помогает ей подняться. — Уходите… — советует он и вдруг резко вскидывает голову. Лань Ванцзи ничего не слышал. Неподалёку — горящий дом, уже частично обрушившийся. Вэй Ин несётся туда, и Лань Ванцзи следует за ним, хоть и не понимает, как можно пройти сквозь такое пекло живым, даже если внутри действительно кто-то есть. На миг Лань Ванцзи безумно пугается, потому что ему кажется, что Вэй Ин бросится прямо в огонь, но тот останавливается, подносит к губам Баоху и высвистывает короткую, взволнованную мелодию. Мгновения тянутся. И потом что-то появляется из пламени. Лань Ванцзи уже многие годы участвует в ночных охотах. Ему доводилось видеть немало ужасов. Но он не уверен, было ли среди этого что-то страшнее, чем вид человеческого тела, спалённого почти до скелета, но упрямо ковыляющего сквозь огонь, держа в руках нечто, полностью укутанное клубами тёмной энергии. Тело делает несколько неверных шагов наружу и вручает свою ношу Вэй Ину, почти торжественно принимающему протянутое. Они замирают в полной неподвижности. — Да, — произносит Вэй Ин. — Клянусь тебе. Теперь ты можешь упокоиться с миром. Тело валится на землю. — Мне так жаль, — тихо добавляет Вэй Ин. — Я даже не узнал твоё имя… Он опускает глаза и мягко машет рукой, рассеивая клубящуюся тьму и приоткрывая взгляду то, что заставило чей-то дух отчаянно цепляться за настолько повреждённое тело. Это спящий ребёнок. Младенец, совсем крошечный. — Привет, А-Юань, — нежно шепчет Вэй Ин. — Вэй Ин? — У Лань Ванцзи так много вопросов. — Она спрятала его в печи, — поясняет Вэй Ин по-прежнему очень тихо. — Но этого всё равно было недостаточно. Он поднимает взгляд с очень… странным выражением. — Лань Чжань… Это — наш сын.

***

Они летят к полевому госпиталю, причём не ближайшему, а тому, которым командует дева Цзян. Вэй Ин приземляется и убегает на поиски своей сестры, даже не подняв с земли Суйбянь. Лань Ванцзи подбирает оба меча, прежде чем последовать за ним. — Шицзе! — кричит Вэй Ин. — Шицзе-е! Дева Цзян выныривает из палатки. — А-Сянь? Что случилось? Ты ранен? Или Ванцзи… — Нет-нет, — обрывает её Вэй Ин. — Нет, дело в… Мне нужно молоко, мне… Я… Смотри! — О! А-Сянь! — Она нежно касается его руки, прижимающей к груди ребёнка. Младенец начал хныкать, когда они ещё только приближались к госпиталю, и Вэй Ин немедленно запаниковал. — Это ведь… — Это А-Юань, — подтверждает Вэй Ин. — Мой А-Юань. Он оказался в ловушке, внутри дома, тот горел, и его мать позвала меня, и… я не знаю, что делать, шицзе! В прошлый раз он уже бегал и ел нормальную еду! Лань Ванцзи, кажется, начинает понимать. По всей видимости, Вэй Усянь знал этого ребёнка… прежде. И возможно, усыновил. А теперь он собирается усыновить его снова, но малышу требуется больше внимания. Это логично. Лань Ванцзи тоже мало что известно о младенцах. Среди предметов, изучаемых в клане Лань, нет свода правил, относящихся к новорождённым. Но даже просто вид Вэй Ина, держащего его, держащего их сына, вызывает непривычное чувство в груди Лань Ванцзи. — Давай его сюда, — командует дева Цзян. Вэй Ин отпускает ребёнка с большой неохотой и, когда дева Цзян отступает назад, пытается шагнуть за ней. — Нет, А-Сянь! Останься здесь. Среди беженцев есть женщина с грудным ребенком, которая, возможно, согласится разочек покормить А-Юаня, но она уж точно не нуждается в том, чтобы при этом ты нависал над ней, воняя кровью и дымом. Не волнуйся, я не позволю никому навредить своему племяннику. Дева Цзян — единственный человек на памяти Лань Ванцзи, который может заставить Вэй Ина подчиниться, так что тот не следует за ней, а просто нервно мечется перед палатками, пока они ждут. «Наш сын», — сказал Вэй Ин. Лань Ванцзи обдумывает его слова и приходит к выводу, что ему нравится эта идея. Сын. Их сын. Лань Ванцзи научит его правилам, а Вэй Ин — тому, как обходить правила, и их сын будет идеальным. Как Вэй Ин. — О нет… — неожиданно бормочет Вэй Ин и подходит к Лань Ванцзи, цепляя его за локоть. — Лань Чжань, я… Мы правда уже готовы стать родителями? Ты хотел, чтобы у нас были дети? Ты воспитывал Лань Юаня — тогда, но… — Вэй Ин, — говорит Лань Ванцзи. Если не прервать его, Вэй Ин так и будет тараторить без умолку. — Наш сын. Улыбка Вэй Ина прекраснее, чем рассвет.

***

Спустя какое-то время дева Цзян возвращается с их сыном. — Вам надо отвезти его домой, — говорит дева Цзян. — Мы не в состоянии хорошо позаботиться о нём здесь, и, разумеется, вы не можете взять его с собой на поля сражений. — Она улыбается Вэй Ину. — Он прекрасен, А-Сянь! — Дева Цзян нежно целует их сына в лобик и направляется к Лань Ванцзи. — Ты уже давал Ванцзи его подержать? — спрашивает она. И потом дева Цзян передаёт младенца… ему. Он такой маленький. Дева Цзян ласково поправляет положение рук Лань Ванцзи. — Вот так, — говорит она. — Держи его крепче. Лань Ванцзи держит их сына. Их сын сонно моргает у него на руках. — А-Сянь… — слышит он голос девы Цзян. Лань Ванцзи не вполне понимает, что именно выражает её тон, но обнаруживает, что не в силах отвести глаз от их сына. Следует ли ему опасаться этого необъяснимого навязчивого желания? Что, если на их сына наложено какое-то проклятие? — Я знаю, шицзе, — откликается Вэй Ин. — Я поистине счастливый человек.

***

Вэй Усянь всегда считал, что Лань Чжань — самое прекрасное существо во вселенной. (Шицзе не в счёт. Шицзе в своей, особой, категории.) Но он совершенно не готов к такому. Да и кто мог бы быть готов к тому, как шицзе вкладывает крошечного А-Юаня в руки Лань Чжаня? Совсем малютку и уже их, потому что Лань Чжань — уже его муж. Лань Чжань, стоящий гордо и прямо, столь же безупречный, как всегда, смотрящий на их сына и улыбающийся. — А-Сянь, — тихо говорит шицзе. — Я знаю, шицзе, — откликается Вэй Усянь. — Я поистине счастливый человек. Улыбки Лань Чжаня — большая редкость, и, как правило, тот улыбается только ему. Вэй Усянь знает, что большинство людей считает Лань Чжаня холодным, ледяной статуей, и обычно Вэй Усянь не возражает: Лань Чжань будет чувствовать себя неуютно, если слишком многие станут пытаться с ним сблизиться, и в любом случае Лань Чжань принадлежит Вэй Усяню. Но он рад, что шицзе смогла увидеть это. Увидеть истинную теплоту Лань Чжаня, увидеть, что Лань Чжань так тщательно соблюдает дистанцию не потому, что ничего не чувствует, а потому, что чувствует слишком сильно. Шицзе он может это доверить. И он рад, что шицзе увидела, каким воистину прекрасным может быть Лань Чжань, потому что если вдруг она согласилась на замужество с Цзинь Цзысюанем только из-за его смазливого личика, то наверняка откажется от этого брака теперь, когда сможет сравнить его с образом Лань Чжаня, держащего на руках младенца и улыбающегося.

***

Во время их полёта в Пристань лотоса Вэй Усянь сам несёт А-Юаня. Сколь бы прелестной ни была потребность Лань Чжаня не отрывать зачарованного взгляда от их сына, пока тот покоится у него на руках, в воздушном путешествии она представляет определённую опасность. Когда они приземляются у края защитного поля, А-Юань крепко спит, но Вэй Усянь подозревает, что совсем скоро его снова придётся кормить.

***

— Вэй Ин, — говорит Лань Ванцзи, прежде чем они заходят. — Наш сын… Он пытается сообразить, как выразить то, чего он хочет… Что уже прошло несколько часов с тех пор, как Лань Ванцзи прижимал к себе их сына, и его руки ноют от отсутствия этого драгоценного груза. Что Лань Ванцзи знает — они не могут не вернуться на поля сражений, знает — им придётся оставить их сына здесь, и не уверен, что выживет, если не сможет до этого ещё раз подержать его на руках. Но Вэй Ин, кажется, понимает. Вэй Ин улыбается, передаёт их сына Лань Ванцзи и только после этого открывает ворота. Они останавливаются во дворе, и Вэй Усянь отправляет одного из своих шиди найти госпожу Юй и сообщить ей, что Вэй Усянь вернулся, но с другими членами семьи всё в порядке. Это правильно. Госпожа Юй вынуждена ждать, постоянно быть наготове, чтобы защитить Пристань лотоса, пока её супруг и дети сражаются. Им приходится немного постоять, пока её ищут. Лань Ванцзи не обращает внимания на время. Он очень занят. Он смотрит на их спящего сына. Это требует полнейшего внимания. Лань Ванцзи необходимо изучить его в малейших деталях, чтобы навечно запечатлеть в своей памяти. Наконец появляется госпожа Юй. — Вэй Ин, — слышит Лань Ванцзи, — что слу… О! Это ведь?.. Она движется к Лань Ванцзи и их сыну. Это допустимо. Госпожа Юй очень помогла им. Она вряд ли представляет собой угрозу для их сына. — Да, шиму, — откликается Вэй Ин. — Это А-Юань. Мы нашли его. Дом загорелся, и родители уже погибли. Но его мать позвала меня. — Ты только посмотри на его лицо, — говорит госпожа Юй. — Он воистину прекрасен. Это справедливо, хотя и не очень понятно. Лань Ванцзи выше, чем госпожа Юй, и она ещё не подошла достаточно близко. Лань Ванцзи не знает, как она сумела разглядеть лицо их сына оттуда, где сейчас находится, но — каким бы образом госпожа Юй ни пришла к своему заключению — оно тем не менее истинно. Их сын действительно прекрасен — первый человек за всю жизнь Лань Ванцзи, который может сравниться с Вэй Ином. И тут Лань Ванцзи настигает кошмарное осознание. Когда он познакомился с Вэй Ином, тот уже был почти взрослым. Он меняется совсем незначительно и очень медленно. Но такие крошечные дети растут катастрофически быстро. К тому моменту, как они с Вэй Ином снова вернутся с полей сражений, их сын станет совершенно другим. «Жизненно необходимо уничтожить Вэней как можно быстрее!» — делает вывод Лань Ванцзи. Чем дольше продлится Низвержение солнца, тем больше времени им придётся провести вдали от сына. Госпожа Юй подходит ближе. Лань Ванцзи немного наклоняется, чтобы она смогла рассмотреть их сына по-настоящему. — Как чудесно, — говорит госпожа Юй с теплотой в голосе. — Немедленно занесите его внутрь. Вэй Ин, сходи ко мне в спальню. Принеси шёлковые одеяла из второго сундука и хлопковые простыни из третьего. — Э? Зачем? — переспрашивает Вэй Ин в замешательстве. — Вэй Ин, — произносит госпожа Юй, и неожиданно её голос звучит холодно, — ты считаешь, что моему внуку подобает быть завёрнутым в обгорелые тряпки? Лань Ванцзи обдумывает это замечание и приходит к выводу, что оно вполне уместно. Вэй Ин иногда такой глупый. Хорошо, что семья всегда готова вмешаться и вот так поправить его, когда он ошибся.

***

Вэй Усянь помнит, как голодал и старался ограничиваться жалкими крохами, чтобы А-Юаню досталось побольше. Но еды всё равно постоянно не хватало. Помнит А-Юаня в грязных лохмотьях, сотню раз залатанных и перешитых. А сейчас он смотрит, как А-Юаня пеленают тонким хлопковым полотном и шёлком. Пожалуй, Вэй Усянь совсем не возражает. Госпожа Юй без малейшего колебания порвала свои лучшие одеяла на подходящие по размеру квадраты. А-Юаня искупали, вытерли и снова отдали Лань Чжаню, потому что Лань Чжань уже очень, очень к нему привязался. Вэй Усянь тщательно душит в себе внезапные мысли о том, что Лань Чжань, держащий ребёнка, выглядит до боли возбуждающе. — С учётом обстоятельств всё, возможно, складывается весьма удачно, — говорит госпожа Юй. — У госпожи Це из города ребёнок как раз в том возрасте, когда его пора отлучать от груди. Я уже послала учеников спросить, не будет ли она добра повидаться со мной. Если она согласится, я смогу нанять её в качестве кормилицы. — Госпожа Юй нежно проводит кончиками пальцев по макушке А-Юаня, покрытой тонким чёрным пушком. — Такой чудесный малыш, — шепчет она. Вэй Усянь улыбается. — Ваш внук? Госпожа Юй фыркает. — Да, мой внук. Я сказала тебе, что не оскорблю памяти твоей матери, назвав её сына своим. Но в чей дом ты принёс А-Юаня? Чьи одеяла согревают его? Кто позаботится об этом замечательном ребёнке, когда долг призовёт его родителей прочь? А-Юань — мой внук. — Она оборачивается к Вэй Усяню. — И — ты! Обязательно вернись к нему живым, слышишь? Он уже один раз потерял своих родителей. Только посмей сделать его сиротой снова! — Слушаюсь, шиму!

***

Покидать А-Юаня так сложно! Пусть даже ему безопаснее остаться здесь, пусть даже Вэй Усянь искренне верит, что госпожа Юй позаботится о нём и будет защищать их сына, как львица. Дети госпожи Юй пережили младенчество, так что она знает, что делать, и — памятуя о том, что в прошлый раз А-Юань провёл свои детские годы в тюрьме, на каторге, на Погребальных холмах Илина и тем не менее вырос абсолютно замечательным юношей, — Пристань лотоса и госпожа Юй ему точно не страшны. Но даже если бы Вэй Усянь и хотел покинуть его (а он не хочет), страдания Лань Чжаня безмерны и видны невооружённым глазом. Вэй Усяню следовало бы помнить, что Лань Чжань познакомился с чумазым ребёнком, которого тогда ещё даже не воспринимал своим, и тут же купил ему каждую разновидность игрушек, какие только были у того лоточника. Что если уж Лань Чжань привязывается к кому-то, это происходит сразу и полностью. Что Лань Чжань, столкнувшись с: «Сюрприз-сюрприз! Мы буквально только что поженились, к тому же война в самом разгаре. Познакомься с нашим сыном!», — влюбится в него мгновенно, бесповоротно и до самой глубины души. В своей нынешней жизни Вэй Усянь со всех ног устремился прямиком в объятия Лань Чжаня именно потому, что не хотел ещё раз наблюдать, как Лань Чжань уходит — так, будто оставляет позади частицу самого себя. Однако именно это происходит сейчас. «Может быть, такова жестокая шутка судьбы», — думает Вэй Усянь. Может быть, ему просто не дано уберечь Лань Чжаня от того, чтобы его сердце разбилось. Но они и так уже слишком надолго отлучились с фронта. Время вставать на мечи и возвращаться на войну.

***

Вэй Усянь убеждает себя, что они будут часто навещать А-Юаня. Но они не могут. Не имеют такой возможности. Их ждёт слишком много дел, слишком много мест, куда надо успеть, слишком много яростных битв и отчаянных попыток спасения, слишком много ночей, когда они падают обессиленными, чересчур усталые, чтобы куда-то лететь. Лань Чжань сражается с неистовством, порождённым мыслями о потерянном времени и ощущением безвыходности, кидаясь в самую гущу схватки везде, где бы они ни оказались, всегда впереди, там, где больше всего сгущается тьма. Вэй Усянь называет его Ханьгуань-цзюнь, «несущий свет», по старой привычке и не удивляется, когда это прозвище приживается. Он тоже сражается, они бьются бок о бок, и Вэй Усянь всё ещё не поднял ни одного мертвеца. И нe делает этого, хотя война на многих фронтах становится всё ожесточённей, хотя с обеих сторон мёртвых уже не счесть. Потому что за это придётся расплачиваться, а Вэй Усянь знает, что у цены, которую он может заплатить, есть предел, и не рискует развязывать свой кошель слишком рано. И потому что не исключено, что Цзинь Гуанъяо был прав, когда утверждал, что облава на Вэй Усяня в любом случае была неизбежна. И он знает, знает, что просто не может позволить себя пленить. Не больше, чем он мог это раньше. Потому что те, кто откажется его покинуть, будут неизбежно расплачиваться за то, что останутся рядом. И знает себя, знает предел своей доброте и сочувствию, знает, что за Лань Чжаня, за шицзе, за Цзян Чэна в состоянии снова уничтожить тысячи и не испытать даже минутного сожаления — теперь он просто сделает это лучше, быстрее, беспощаднее. Он защитит своих любимых и тех, кто страдает невинно. Это то, что он совершит во что бы то ни стало. И да, он готов прощать сопричастных и проявлять милосердие к виновным, но только до тех пор, пока это не войдёт в противоречие с этими главными целями. Столько людей, и многие из них так и не поняли, что движущей силой Старейшины Илина никогда не были стремление к власти, злоба или какие-то коварные замыслы. Ею всегда была любовь. И Вэй Усяню известно, что его любовь способна предать целые континенты огню и мечу и необходимо соблюдать осторожность, чтобы однажды ей не пришлось этого сделать. Такова благоприобретённая мудрость.

***

Дни перерастают в недели, недели — в месяцы. Вэй Усянь получает весточки от госпожи Юй, сообщающие, что его сын жив, здоров, счастлив и растёт. Вэй Усянь, в свою очередь, отправляет донесения Не Минцзюэ и Цзэу-цзюню: Вэни расположены там-то, планируют то-то, двигаются туда-то. Часто они сражаются плечом к плечу с Ханьгуан-цзюнем. Но иногда им приходится разделяться, и Вэй Усянь знает, что Лань Чжань будет тревожиться за него каждую секунду, пока они снова не окажутся вместе. Дважды Вэй Усянь не успевает предотвратить бесчестные атаки Вэней на полевые госпитали, заботящиеся о раненых и заведующие распределением всё более многочисленных беженцев. Первая из них приходится на тот госпиталь, которым командует шицзе, и, приземлившись, Вэй Усянь обнаруживает, что она возглавляет защиту, организованную разношёрстной группой заклинателей (в основном из числа ходячих пациентов), и успешно сдерживает Вэней, потому что шицзе могущественна, безмерно могущественна, когда защищает тех, кто вверен её попечению. С помощью Вэй Усяня им удаётся окончательно отбросить нападавших. Во втором госпитале, увы, не было шицзэ, и когда, добравшись до места, Вэй Усянь видит пирующих Вэней, подъедающих госпитальные запасы, и сваленные в кучи тела целителей, раненых и беженцев, он тянется к Баоху прежде, чем успевает подумать, и две половинки Стигийской тигриной печати сщелкиваются воедино, будто по своей собственной воле. Выживших не остаётся. Как, впрочем, и свидетелей произошедшего. Но теперь печать вступает в игру. Вэй Усянь вступает в игру. Спустя столько лет он, похоже, успел подзабыть ощущение, вызываемое управлением настоящей Стигийской тигриной печатью, к тому же новая печать лучше прежней — больше контроля, больше точности, больше могущества. Потому что первая — была выкована в отчаянии юношей, из последних сил цеплявшимся за ускользающий рассудок, эта же — заботливо создана человеком, приобретшим колоссальный опыт использования её прообраза, вместе с величайшим из ныне живущих экспертов в изготовлении магических инструментов и оружия. Так что, когда Вэй Усянь возвращается и обнаруживает своего супруга отчаянно сражающимся против превосходящего числом противника на передней линии строя, вот-вот готового дрогнуть, его рука сама собой тянется к флейте, а не к мечу.