И время лишь бумажная луна

После обеда Цзян Чэн заглядывает к ним на секунду. Чтобы проверить, не собирается ли Вэй Усянь впасть в буйство или что-то вроде того, а вовсе не потому, что он не видел А-Юаня весь день и хочет досыта насладиться умильным зрелищем. Но даже если дело в умильности, Цзян Чэн, между прочим, последнюю пару лет провёл на войне, а поле боя — жутко унылая и безрадостная штука, так что он заслуживает того, чтобы немного понаблюдать за трогательными ужимками своего первого племянника. Вот только он совсем не ожидает, что вместо этого он угодит в коварную ловушку! — Лань Чжань, — просит Вэй Усянь, — мне нужно кое-что обсудить с Цзян Чэном. Ты не мог бы отнести А-Юаня к шицзе? Она говорила, что приготовила для него какой-то новой одежонки. — Мгм, — вот и всё, что отвечает Ванцзи, и сразу же уносит ребёнка. Чудовищная несправедливость! Раз уж Цзян Чэну придётся смириться с Вэй Усянем, и его душещипательной беседой, то почему нельзя хотя бы одновременно повидаться с чудным ребёнком? — Цзян Чэн… О нет, нет, пожалуйста! Цзян Чэну хорошо знаком этот чрезвычайно серьёзный тон Вэй Усяня, которым тот пользуется только в исключительных случаях, допустим, чтобы сказать «Знаешь, на самом деле я перенёсся во времени. Из будущего, где вся твоя семья мертва, а ты сам — такое убожище, что мне кажется, ты меня ненавидишь (потому что ты, скорее всего, всё ещё идиот, не умеющий выражать свои чувства словами через рот)», или «А ещё, сюрприз-сюрприз, в этом будущем я умер, а ты паршиво воспитал нашего общего племянника, потому что, когда я (крайне редко) его хоть как-то упоминаю, он сильно смахивает на донельзя избалованного засранца», или «А, и, кстати, мы отправляемся на войну, и я намереваюсь придумать план всей вашей гребаной кампании, чтобы лишний раз напомнить тебе, что ты когда-либо побеждал меня только потому, что я тебе это позволял» и тому подобную жуткую хрень, и Цзян Чэн уже заранее ненавидит предстоящий разговор… — Вэй Усянь. …но слишком хорошо знает, что избежать его не получится. — Цзян Чэн, мне правда нужно, чтобы ты ответил мне абсолютно честно. Скажи, есть кто-нибудь, на ком тебе хотелось бы жениться? Какие-нибудь девушки, которые тебя интересовали? — Пауза. — Или, может, юноши? — Пошёл ты знаешь куда?.. — огрызается Цзян Чэн, но почти беззлобно. — Ну… нет. — Что, никогда? Вообще никогда? Даже ничуточки? Цзян Чэн таращится на Вэй Усяня, этого поганца. — Ну… нет. Вэй Усянь медленно кивает. — Цзян Чэн… а ты… ну, кто-нибудь когда-нибудь казался тебе привлекательным? Цзян Чэн ненавидит себя за то, что чувствует, как заливается краской. — Нет, — наконец выдавливает он. — Прости, Цзян Чэн, мне очень жаль, — вздыхает Вэй Усянь. — Я знаю, что для тебя это не самый приятный разговор. — Послушай, а раньше… — Цзян Чэн сглатывает, уставившись в пол. — В твоей… ну, в общем, тогда. Был кто-нибудь… ну, то есть, был я?.. — Нет, — без слов понимает его Вэй Усянь. — Ты так и не женился, и я даже не слышал, чтобы ты проявлял к кому-то интерес. Но мне нужно было спросить, потому что, ну, знаешь, тогда много чего плохого случилось, и, может быть, это тебя сильно травмировало. Впрочем, даже после того, как всё уже устаканилось, твой племянник вырос, и всё такое, ничего не изменилось, и не похоже, чтобы тебя это беспокоило. — Понятно… — Что, вероятно, означает, что тот Цзян Чэн не завёл детей, а значит, его долг обеспечить клану наследника тоже остался невыполненным. — Тогда… позволь задать тебе вопрос. — Вэй Усянь наклоняется поближе. — Что, если, несмотря на это, есть кто-то, кто очень тебе подходит? Кто-то, кого тоже не волнуют другие люди… в этом смысле, но кто мог бы стать тебе другом и партнёром и не расстроился бы, что… ну, что ты не выказываешь интереса? — Я — следующий глава клана Цзян. Завести детей — мой долг перед кланом, — уныло констатирует Цзян Чэн. — А, дети… — Вэй Усянь беззаботно отмахивается от этого довода. — Об этом ты сможешь подумать позже. Они ведь не всегда рождаются, даже если пара прикладывает для этого кучу усилий. Может, усыновишь сироту или ещё что-нибудь. И никто не осмелится сказать, что ты недостаточно старался. — Кого ты имеешь в виду? — спрашивает Цзян Чэн. Вэй Усянь говорит ему. — Это что, какая-то шутка?!

***

Вечером целая группа высокопоставленных особ официально — решает, что им следует выказать своё почтение возможному будущему наследнику клана Лань. Празднования в честь месяца и года с его рождения не проводились из-за войны, так что, разумеется, необходимо как-то это компенсировать. Неофициально — им нужно спланировать итоги предстоящего совета, и это очень удачный повод для того, чтобы все оказались в одном и том же месте, поэтому Цзысюань, Не Минцзюэ, Лань Сичэнь, Цзян Фэнмянь, Ваньинь, А-Яо, Вэнь Цюнлинь и Вэнь Цин собираются в покоях Усяня и Ванцзи. Мать Цзысюаня приходит вместе с ним, а госпожа Юй уже там. Цзысюаню дали понять, что госпожа Юй помогает Лань Юаню постепенно приспособиться к переходу под опеку своих родителей, а госпожа Цзинь хотела бы навестить подругу и заодно мечтает познакомиться с её новоиспечённым внуком. К счастью, покои для высоких гостей в Башне золотого карпа весьма просторны, и все кое-как помещаются. — Прежде чем мы начнём, — просит Усянь, — мне бы хотелось обменяться парой слов с девой Вэнь. Небольшой вопрос насчёт А-Юаня, мне важно услышать мнение столь прославленной целительницы. Вэнь Цин с подозрением прищуривается, но кивает, и Усянь подталкивает её в сторону спальни. Ванцзи хмурится им вслед. — Цзецзе — очень хороший целитель, — поясняет Вэнь Цюнлинь и светится от гордости. Им приходится подождать несколько минут, а затем Усянь появляется, неся на руках сына. Вэнь Цин следует за ними с лёгкой улыбкой и заявляет: — А-Юань абсолютно здоров. Лицо Ванцзи принимает своё обычное нейтральное выражение. Лань Юаню возможно в будущем предстоит возглавить клан Лань, так что собравшиеся главы должным образом приветствуют его. Мать Цзысюаня склоняется над ребёнком, нежно воркуя, и Цзысюань морщится, поймав её брошенный искоса взгляд, потому что в точности понимает его значение: его мать и госпожа Юй — очень близкие подруги, и если бы Цзысюань тщательнее и увереннее ухаживал за Цзян Яньли, сейчас они, вполне вероятно, были бы уже женаты, а их матери, возможно, стали бы бабушками одновременно. Его мать никогда не простит ему того, что первый внук появился раньше у госпожи Юй. А потом они переходят к главной цели своего визита. Цзян Фэнмянь выступает первым. Он старейший среди глав великих орденов и пользуется большим уважением. — Мне не нравится идея превратить весь Цишань в свободные земли, за которые передерётся большинство кланов, — заявляет он. — Очевидно, что при нынешнем ослабленном состоянии ордена Вэнь эти территории для них слишком обширны, и, да не воспримут это как обиду глава клана Вэнь и дева Вэнь, но мне кажется, нам лучше немного сократить их относительно того, какими они были раньше. — Никаких обид, — откликается Вэнь Цин. — Ни одному клану не следует возвышаться над другими, как это произошло с Вэнями. И если бы правящая семья была менее могущественной, многие из самих Вэней и подвластных им кланов предпочли бы вести более независимое существование, чем нам когда-либо позволялось. Вэнь Цюнлинь согласно кивает. — Именно, — сухо усмехается Цзян Фэнмянь. — После таких ожесточённых военных действий стоит также ожидать роста числа неупокоенных духов и, соответственно, большей потребности в ночных охотах. Сожалею, но нам придётся настоять на существенном сокращении занимаемых Вэнями земель, и до тех пор, пока вы… в какой-то степени не восстановите свои силы, мы могли бы, если глава клана Вэнь не возражает, обговорить условия, на которых другие ордены и кланы охотились бы и на ваших территориях. — Вполне резонно, — соглашается Вэнь Цин. — В создавшейся ситуации Вэни не в праве на чём-то настаивать. Мы готовы довериться чести четырёх глав великих орденов и принять те границы, которые вы нам установите. Вэнь Цюнлинь подтверждающе кивает. — Остаётся ещё вопрос относительно их защиты, — хмыкает Не Минцзюэ. — Некоторыми может… овладеть жадность. Мы, клан Не, располагаемся с одного края и, разумеется, будем уважать установленные границы. Однако за других я не поручусь. Цзысюань поднимается со своего места. — Если мне будет позволено сказать… у Цзинь Гуанъяо есть предложение на этот счёт. А-Яо? А-Яо кланяется всем присутствующим. — Нередко случается, что за периодом войны следует период… возрождения, а мирное сосуществование скрепляется путём формирования новых связей между прежними противниками. Возможно, было бы полезно ознаменовать возвращение Вэней в наше сообщество подобным союзом. Если Вэни будут — какое-то время — занимать подчинённое положение по отношению к другим кланам, но при этом окажутся связаны с ними подобным образом, для окружающего мира это будет знаменовать одновременно и сдерживание, и защиту. — Ты предлагаешь кого-то конкретного? — мягко спрашивает Лань Сичэнь. Цзысюань улыбается. — Моя сестра Цинь Су, э… очень милая и воспитанная девушка. Я, разумеется, никогда не посмею навязать ей неподходящий брак, но, возможно, мы могли бы познакомить её с главой клана Вэнь и посмотреть, не окажется ли такая перспектива привлекательной для обоих участников. Глаза Вэнь Цюнлиня округляются, и он неуверенно оглядывается на свою сестру. — Не возражаю, — соглашается Вэнь Цин. А затем, к удивлению Цзысюаня, поднимается Усянь. — Раз мы не можем пока гарантировать, что Вэнь Ни… Цюнлинь и Цинь Су… придут к согласию, нам есть смысл выработать дополнительный план. Да даже если они немедленно и безумно друг в друга влюбятся, мы сможем сильнее укрепить безопасность нынешней ситуации, если Вэни будут прочно связаны ещё с одним кланом. — Что именно имеет в виду молодой господин Вэй? — уточняет А-Яо. — Цзян Чэн должен жениться на Вэнь Цин. Цзысюань моргает и изо всех сил старается не рассмеяться. Он не рискует бросить взгляд на Ваньиня, который, должно быть, клокочет от злости, но зато прекрасно видит госпожу Юй, и та выглядит… заинтригованной. — Не возражаю, — откликается Вэнь Цин. Вэнь Цюнлинь подтверждающе кивает. Цзысюань удивлён. Ваньинь встаёт. — Я тоже не возражаю, — спокойно отвечает он. Цзысюань в шоке. — Если мой сын согласен, — заявляет Цзян Фэнмянь, — у ордена Юньмэн Цзян также нет возражений. — Всё складывается очень удачно, — комментирует А-Яо. Он выглядит задумчивым. — Кажется, до меня доходили слухи о том, что четверо великих героев Низвержения солнца поклялись в вечном братстве на стенах Знойного дворца. — Ты правда слышал что-то подобное? — Цзысюань оборачивается к брату. — Четверо героев? Но я всего лишь… но их было… Ханьгуан-цзюнь, Вэй Усянь и… — Ему в голову не приходит ни одной комбинации, в которой получилось бы именно четыре героя войны. Он может выбрать троих или пятерых, или ещё больше, но никак не четырёх! А-Яо улыбается, как будто показывая, что он находит наивную честность Цзысюаня очаровательной. Цзысюань подавляет стон. — Хорошо, что я упустил? — Людям нравятся истории, передающиеся из уст в уста и делающие великие и сложные для понимания события… проще. Низвержение солнца было непростым и тяжёлым, и чтобы достичь победы потребовались усилия многих. Орден Ланьлин Цзинь велик и могущественен, и многим будет трудно поверить, что участие Цзиней не было залогом победы, поэтому одним из героев должен быть Цзинь. Цзинь Цзысюань, как глава клана, не мог быть просто юным неопытным воином, старавшимся изо всех сил, чтобы сыграть свою роль в боевых планах, предложенных другими. Доблестно сражавшимся, но ничем не примечательным. — Цзынь Цзысюань обязан стать одним из героев Низвержения солнца, — продолжает он. — Без вариантов. Чифэн-цзюнь — глава свирепых Не, который выиграл множество битв и сражался, как лев. То, что он совершил ошибку и попал в плен к Вэням, — совсем не подходящий конец для его истории. Героизм Чифэн-цзюня не должен иметь ни единого изъяна. Слава о нём разнесётся повсеместно. — Это просто смешно, — ворчит Не Минцзюэ. — Мне этого не надо. А-Яо склоняет голову. — Безусловно, глава клана Не, но, боюсь, вам не избежать прославления, хотите вы того или нет. Если мне будет позволено продолжить… Цзэу-цзюнь спас множество жизней, переломил ход бесчисленных битв и всегда оказывался там, где был больше всего необходим. Цзэу-цзюнь также возглавляет орден Гусу Лань. Он тоже должен быть героем Низвержения солнца. Цзян Ваньинь — пока не глава клана Цзян, но он его наследник, и Саньду шэньшоу был крайне впечатляющей фигурой. Разве можно упустить из вида могучего заклинателя, сражающегося молнией? Его было заметно издалека! После того как Цзян Фэнмянь был доблестно ранен в бою, Цзян Ваньинь занял место отца и ни разу не дрогнул. — Мне на самом деле неизвестно, — продолжает А-Яо, — клялись ли вы в вечном братстве на стенах Знойного дворца. И нет смысла гадать, потому что подобные слухи дошли бы до меня, даже если бы этого вовсе не происходило, — он на мгновение замолкает. — Однако, полагаю, вы всё ещё хотите возразить мне, что, даже если не принимать в расчёт остальных бойцов, Ханьгуан-цзюнь и Вэй Усянь — определённо, настоящие герои и без них не было бы этой победы. И возможно, даже упомянуть, что той, кто очень вовремя обездвижил грозного Вэнь Жоханя, была Вэнь Цин, да? Со всех сторон доносятся возгласы согласия. А-Яо вздыхает. — К сожалению, это не имеет ровно никакого значения. Вэнь Цин — принадлежит к клану Вэнь. И в придачу женщина. Возможно, с каждым из этих качеств по отдельности люди бы ещё смогли смириться, но не с обоими сразу. Ханьгуан-цзюнь известен своей отстранённостью и неприступностью, его сила, чистота и беспристрастность не имеют себе равных, и поэтому его уважают больше, но любят меньше, чем любого из вас. Ну, если не считать того, что его любит Вэй Усянь, потому что Ханьгуан-цзюнь также… — А-Яо колеблется. — Обрезанный рукав, — сухо заканчивает за него Вэй Усянь. — Именно так, — соглашается А-Яо. — Что, на самом деле, не так существенно, за исключением того, что это делает отстранённого и неприступного Ханьгуан-цзюня ещё более… далёким. Не тем, кого обычные люди выберут в качестве образца для подражания. Но, с другой стороны, привязанность, которой безупречный Ханьгуан-цзюнь отвечает Вэй Усяню, огромная удача для нас, потому что Вэй Усянь представляет собой… проблему. — Ничего нового! — В смехе Усяня сквозит горечь. — Ну давай, скажи мне что-нибудь ещё, Цзинь Гуанъяо. Считаешь, что «моё уничтожение неизбежно»?! — Усянь смотрит на А-Яо с очень странным выражением, а его ладонь сжимается вокруг Баоху. Кажется, сам воздух искрится от напряжения, не до конца понятного Цзысюаню. — Ванцзи! — резко бросает Лань Сичэнь, и затем они оба почему-то извлекают свои гуцини и начинают играть. Госпожа Юй хватает Лань Юаня и практически швыряет его на колени Усяня. Лань Юань разглядывает флейту, в которую так вцепился его отец, и, наклонившись, начинает задумчиво сосать её. Когда Усянь замечает это, из его груди вырывается глубокий дрожащий вдох, пальцы немного расслабляются, чтобы Лань Юаню было удобнее тянуть на себя флейту, а свободная рука обнимает сына, осторожно придерживая его на коленях. Баоху уже прославилась на весь мир заклинателей как могучее духовное оружие, вызывающее восхищение и зачастую страх. И Лань Юань уже обслюнявил её почти сверху до низу. Вэнь Цюнлинь строит Лань Юаню забавные рожицы. — Нет, молодой господин Вэй, — с опаской продолжает А-Яо, — его вполне можно избежать. Сейчас, разумеется, существует небольшая опасность, потому что молодой господин Вэй — не просто герой, он непокорный и неукротимый герой, из тех, которые вызывают либо всеобщую любовь, либо — столь же всеобщую — ненависть. Мне очень жаль, что я, по-видимому, расстроил вас, но позвольте спросить: если бы вы, вот прямо сейчас, решили меня убить, кто, как вы считаете, смог бы вас остановить? И кто осмелился бы на такую попытку? Цзысюаню очень хочется сказать: «Я!», но приходится признать — он не стал бы пытаться, потому что понимает, что никогда бы не добился успеха. Усянь — могучий заклинатель, один из сильнейших среди тех, кто известен Цзысюаню, и, кроме того, располагает ещё и своими… особыми навыками. Нет, Цзысюань бы не осмелился. — К чему ты ведёшь, Цзинь Гуанъяо? — спокойно спрашивает Лань Сичэнь. А-Яо улыбается. — Все знают, что Вэй Усянь способен командовать армиями мертвецов. Так же как все знают, что Вэй Усянь — истинная причина нашего успеха в Низвержении солнца. Но никто не признает этого, потому что, в случае если весь мир обратится против Вэй Усяня или же Вэй Усянь восстанет против всего мира, ни один не захочет быть обвинённым в том, что когда-то его поддерживал. — Я поддерживаю его! — решительно заявляет Цзян Фэнмянь. — И я! — рявкает Не Минцзюэ. — Я тоже! — вставляет Вэнь Цюнлинь. Два нефрита клана Лань продолжают играть, но Цзысюань полагает, что их поддержка подразумевается само собой, хотя бы из-за ленты, всё ещё ослепительно белеющей на запястье Усяня. — И я, — поспешно добавляет он. — Как и подобает всем нам, — подтверждает А-Яо, — потому что Вэй Усянь проявил себя выше всяких похвал. Он бился изо всех сил, ценой тяжёлых личных страданий стараясь предотвратить потери как среди заклинателей, так и среди мирного населения, и, без сомнения, уберёг тысячи жизней. И он — романтический герой, сражавшийся бок о бок со своим возлюбленным — практически с самого дня их свадьбы — и вынужденный покинуть сына, осиротевшего из-за войны ребёнка, которого он, рискуя собой, вынес из горящего дома. Благородство Вэй Усяня столь велико, что даже неупокоенные и непогребенные мертвецы восставали, чтобы следовать за ним в бой. По собственной воле, разумеется. Вэй Усянь отрывает взгляд от своего сына и вглядывается в А-Яо. — Тебе известно, что всё происходило совсем не так. А-Яо улыбается. — Известно. И — неизвестно. Я ведь не участвовал в войне. Я всего лишь скромный управляющий. Какой вклад в победу я мог внести? Всего лишь организовать сбор, перевозку и распределение припасов, переселение беженцев, размещение и заботу о раненых и тому подобные незначительные вещи. Цзысюань моргает. — Ты тяжело потрудился А-Яо, и твоя работа имела жизненно важное значение. Мы не смогли бы победить без тебя. Ведь мы нуждались во всём этом! И ты справился просто замечательно, гораздо лучше, чем вышло бы у меня! А эта улыбка А-Яо означает: «Я слишком вежлив, чтобы смеяться над тобой», и Цзысюань заливается краской. — Похвала старшего брата многое для меня значит, — признаётся А-Яо. — Однако существо дела остаётся неизменным, я не присутствовал на поле битвы и, таким образом, не могу утверждать, например, что Вэй Усянь продемонстрировал мастерство тёмного заклинателя, которое — если бы не присущая Вэй Усяню доброта и исключительно благие намерения — могло бы показаться глубоко пугающим. И что, если по какой-то причине мир заклинателей совершит великую глупость, выступив против него, подобный конфликт, по моему мнению, мог бы привести к чудовищным потерям, даже если бы ему пришлось сражаться в одиночку. Я могу утверждать только то, что представляет собой общеизвестные истины. — Я… ни в коем случае не хочу создавать какие-либо проблемы, Гуанъяо, — вмешивается мать Цзысюаня. — Но боюсь, это не совсем то, о чём болтают все вокруг. — Совершенно верно. Пока, — спокойно отвечает А-Яо. — Но это не так сложно устроить. Все замолкают. — В любом случае, возвращаясь к первоначальной теме: если четверо героев Низвержения солнца, как бы неловко они себя ни чувствовали в этой роли, на самом деле связаны узами братства и Вэнь Цюнлинь женится на сестре одного, а другой, в свою очередь, женится на сестре Вэнь Цюнлиня, то окружающие будут считать, что все они не допустят каких-либо посягательств на новое мироустройство в целом и клан Вэнь в частности. Цзысюань кивает. — Я с большой нежностью отношусь к Цинь Су, — подтверждает он. — И действительно не потерплю ничего подобного. — А я, — вклинивается Вэй Усянь, — очень привязан к Вэнь Нину и глубоко уважаю Вэнь Цин. И сочту нападки на них за личное оскорбление. Цзысюань немного удивлён подобной близости Усяня с главой клана Вэнь, но сам Вэнь Цюнлинь только немного смущается. — Я тоже очень хорошо отношусь к молодому господину Вэю, — откликается он. И Цзысюань не единственный, кто бросает взгляд на Вэнь Цин, но та лишь едва заметно улыбается и ничего не говорит. — Таким образом, — говорит А-Яо, — мы сможем выработать новую, более стабильную расстановку сил. Главе клана Вэнь нужно только… А! Вы хотите что-то сказать? Вэнь Цюнлинь тянет руку, но не властно или требовательно, а точь-в-точь как ученик, пытающийся привлечь внимание учителя. — Может быть… я хотел бы… Я имею в виду, не будет ли лучше, если мы всё-таки отбросим солнце? Ну, то есть, вы сражались ради Низвержения солнца, и… и… эта тема с солнцем немного… — Он смотрит вниз и нервно теребит выбившуюся нитку у себя на рукаве. — Наша ветвь семьи на самом деле… не такая в любом случае. В ней много великих целителей! Может быть, нам стоит сделать своим символом иглу? Но нет, люди как правило побаиваются игл… — Он грустно затихает, но тут же снова оживляется. — Надо выбрать что-нибудь, что нравится людям! Что-нибудь милое, вроде кролика! Цзысюань смотрит на А-Яо, который на мгновение выглядит непривычно растерянным, но потом его улыбка возвращается. — Сменить символ, пожалуй, очень неплохая идея, — мягко говорит он, — но, может быть, всё же… не на кролика. — Цветок сливы, — предлагает Вэнь Цин. — Благородный муж, олицетворяющий зиму*, когда сила солнца слабеет, хоть и не исчезает вообще. Солнце всё ещё дарит нам свет и в какой-то мере тепло, но не более. А-Яо сосредоточенно обдумывает услышанное. — Да, — соглашается он, — слива прекрасно подойдёт. — Тогда всё, что осталось, — говорит Цзян Фэнмянь, — это вопрос земельных владений. А-Яо кивает и разворачивает карту. Обсуждение новых границ требует времени. Война была долгой и тяжёлой, и подчинённые будут недовольны, если её итог не принесёт никаких преимуществ победившим кланам. Однако только Цзяны и Не напрямую граничат с Цишанем. Для Ланей в особенности расположение земель окажется весьма неудобным, если они решат потребовать обширные пространства в качестве своей военной добычи, но среди Ланей «жадность запрещена». Цзиней, как с некоторой неловкостью сознаёт Цзысюань, не останавливают подобные запреты. — Несколько подчинённых кланов всегда были недовольны политикой Вэней, — предлагает Вэнь Цин. — Если кто-то из них выжил, то теперь, когда их независимость восстановлена, они смогут снова занять свои изначальные владения. — И Не издавна были чересчур зажаты между Ланьлином и Цишанем, — добавляет Цзысюань. — Это можно исправить, если их территории расширятся в западном направлении. — Мы и так захватили северную глубинку, — ворчит Не Минцзюэ. Скопище псов из клана Вэнь, сдавшихся весьма неохотно или не сдавшихся вовсе, крайне отрицательно отнеслось к перспективе того, что Вэнь Цюнлиню придётся уступить значительную часть их прежних земель. — И тем не менее, — с улыбкой говорит Цзян Фэнмянь. — Нам следует взять то, что требуется по законам чести, не более, но и не менее. Лань Сичэнь уже убрал свой гуцинь и с интересом следит за разворачивающейся дискуссией. Но теперь Ванцзи тоже прекращает играть, и собравшаяся вокруг карты группа замолкает, когда тот резко поднимается с места. — Ванцзи? — окликает Лань Сичэнь. — Уже девять, — отвечает Ванцзи. — Время спать. Я не хочу мешать вашему обсуждению. Вы можете остаться. Это, возможно, самая длинная речь, какую Цзысюань когда-либо слышал из уст Ванцзи, и, кажется, тот полностью истощил запасы своего красноречия. Так что он молча направляется туда, где сидит Усянь, и… О! Так вот почему Усянь так давно замолчал! Он заснул, и Лань Юань тоже крепко спит, свернувшись у него на коленях и обхватив Баоху, как любимую игрушку. Ванцзи поднимает их обоих, с великой осторожностью и без каких-либо видимых усилий, и уносит в спальню. Это неожиданным образом ускоряет затянувшиеся переговоры: все они стараются говорить тише и гораздо быстрее приходят ко взаимно удовлетворяющим решениям. _______________________ * Прим. пер.: На китайских картинах часто изображают цветы. Но не все и не любые. Изображаемые цветы получили название «четырёх благородных» (сы цзюнь-цзы) цветов. Считалось, что они символизировали качества, которыми должен обладать благородный муж. Эти цветы — слива, орхидея, бамбук и хризантема. Орхидея символизирует собой весну, пробуждение, нежность, лаконичность и скромность. Бамбук соответствует лету и символизирует непреклонность характера и высокие моральные качества. Хризантема — осенний цветок, за ней стоят такие качества, как зрелая красота и целомудрие, возвышенное одиночество и спокойствие. И, наконец, слива — символ зимы — воплощает чистоту помыслов и стойкость к невзгодам.