И время лишь бумажная луна

После этого Вэй Усянь чувствует… больше. Не лучше пока что, нет. Скорее — словно ваза из хрупкого фарфора, словно одна большая ссадина, остро ощущающая каждое кровоточащее место. Но он чувствует. Уходя, госпожа Юй целует его в лоб, а потом Лань Чжань окружает вниманием, заботой и нежностью — даже в присутствии шицзе и Цзян Чэна, которые навещают их вечером. Шицзе приносит суп, лотосовые семечки и тёплые улыбки, всегда служившие ему лучшим утешением, и Вэй Усянь вспоминает долгие годы, когда пришлось существовать без этого спасительного тепла, и то, как некоторые утраты так и не перестали отзываться болью, и снова заливается слезами. Он ждёт, что Цзян Чэн начнёт отчитывать его за то, что «разнюнился», но тот не произносит ни слова. Вместо этого Цзян Чэн подхватывает А-Юаня, сажает его на плечи и топает по комнате, рыча, словно дикое чудище, и спустя совсем недолгое время А-Юань повизгивает от восторга, а Вэй Усянь — хохочет слишком сильно, чтобы одновременно плакать. Затем шицзе громко интересуется, запомнил ли А-Юань, кто его тётя, и Цзян Чэн спускает ребёнка с плеч, усаживая к ней на колени, и теперь уже сам подходит, чтобы поговорить с Вэй Усянем. — Мама предварительно провела с нами беседу, сам понимаешь... — сообщает он первым делом. Он всё ещё выглядит таким юным. — Так сложно... — начинает Цзян Чэн и замолкает. — О, как же я это ненавижу! — насупившись, бормочет он, а потом ощутимо собирается с духом. — Сложно не завидовать тебе. Потому что ты всегда… кажется, что ты всегда знаешь, как поступить, даже когда вроде бы не должен, и у тебя вечно наготове ответ на любой случай. Вэй Усянь невесело усмехается. — Ну, у меня было преимущество. — Да уж, — фыркает Цзян Чэн, — что верно, то верно. — Он смотрит вниз, крутит на пальце Цзыдянь. — Я знаю, ты всё время старался, чтобы я не почувствовал, что я… хуже тебя. Но дело в том, что… так и есть, и я постепенно свыкаюсь с мыслью, что в этом нет ничего плохого. — Он поднимает глаза. — В конце концов, у тебя было преимущество. — Это правда. — И главное… самое паршивое… гуй побери, ну не знаю я, как это сказать! — шумно выдыхает Цзян Чэн, раздражённый собственным бессилием. — Ладно. Знаешь, что хуже всего? И чего я действительно не выношу? Вэй Усянь напрягается. — Чего? — Что ты правда, на самом деле считал, что я тебя ненавидел. В твоей преж… в общем, раньше. — Он наконец снова оборачивается к Вэй Усяню и сердито таращится на него. — И каждый раз, когда вспоминаю об этом, я ощущаю себя хреновым неудачником! Потому что я не мог… потому что это просто не могло быть правдой, и, если бы я не был таким дерьмовым братом, ты бы знал это! Что, ну да, разумеется, я был зол и обижен, и, разумеется, я как всегда ни хрена не умел это толком выразить, но я точно, точнее точного, не мог быть всё ещё… И вот тут я уже начинаю всерьёз сердиться на тебя, потому что ты, придурок, ты что, так плохо меня знаешь? Ты что, не понимаешь, что я никогда бы не злился в течение тринадцати лет, после того как ты уже умер, если бы я и правда тебя ненавидел?! Да я бы сплясал на твоей могилке и зажил бы припеваючи! — Но… по моей вине… шицзе… — Ох, просто заткнись! — шипит Цзян Чэн. — Серьёзно. Не смей. Не смей говорить мне, что, по твоему мнению, я действительно считал, что ты допустил бы, чтобы ей причинили вред, если бы в твоих силах было это предотвратить, что я поверил в это! Я, может, и козёл, но не тупица! — Я бросил тебя... — А я прямо попросил тебя остаться? Вэй Усянь молчит. — Похоже, я многое сделал не так в твоей… раньше, — тихо констатирует Цзян Чэн. — И я ненавижу это и ненавижу то, что никак не могу это исправить, и я по-прежнему ни хрена не умею… не умею заботиться о людях. О тебе. Но я… — Он останавливается, чтобы перевести дух, и даже перед отправлением буквально на смертный бой лицо Цзян Чэна не всегда исполнялось столь мрачной решительности. — Я люблю тебя. Ты мой… я люблю тебя и всегда буду любить, и я знаю... знаю себя и знаю, что ничто из того, что ты мог бы сделать, не изменило бы этого. — Цзян Чэн… — Нет. На хрен заткнись! Не спорь, не отвечай. Я сказал то, что сказал, и знаю, что ты услышал, и мы больше не будем упоминать об этом, — он на секунду замолкает. — Но ты можешь уже обнять меня, козлина! Вэй Усянь обнимает. И если они оба рыдают, когда шицзе подходит к ним и говорит: « Я так горжусь вами обоими!», то об этом они тоже больше не упоминают. Вечером Вэй Усянь добровольно отправляется в постель ещё до того, как Лань Чжань успевает «намекнуть» ему об этом. Он чувствует себя бесконечно измотанным, но в то же время изменившимся, как будто этот день разбил его на мелкие осколки, но потом снова сложил воедино — в новую, лучшую форму. Как будто его раны… ещё не зажили, нет, но их прочистили, смазали и перевязали, и теперь они могут это сделать. Ночью Вэй Усянь сворачивается у Лань Чжаня под боком, потому что хочет этого, нуждается в этом, а не потому, что просто — не возражает.

***

На следующее утро повидаться с ними приходит Цзэу-цзюнь, и Вэй Усянь начинает всерьёз обдумывать, что может потребоваться для заботы об А-Юане, если они сбегут из Башни золотого карпа. Путешествовать налегке с таким карапузом точно не получится, но Вэй Усяню честно-пречестно хочется, чтобы хотя бы на один гуев день их с мужем и сыном оставили в покое и дали просто… пожить. К счастью, вежливо поздоровавшись с Вэй Усянем и А-Юанем, Цзэу-цзюнь выходит с Лань Чжанем наружу, чтобы побеседовать наедине. Когда Лань Чжань возвращается, выражение лица у него довольно… мрачное. (По меркам Лань Чжаня: его губы слегка сжаты, брови самую чуточку нахмурились, а глаза практически незаметно сужены.) — Что случилось? — спрашивает Вэй Усянь. — Брат хотел бы, чтобы ты вернулся в Гусу вместе со мной, — отвечает Лань Чжань. — Ну, это имеет смысл. Гусу не так далеко отсюда, и мы не были там с… Ого! С наших совместных занятий! Прошло уже почти пять лет! У тебя даже не было возможности вернуться туда после атаки Вэней. Разумеется, ты должен навестить их… Лань Чжань? — Лицо его супруга мрачнеет сильнее. — Серьёзно. В чём проблема? — Некоторые из старейшин, — выдавливает Лань Чжань, — хотят наказать Вэй Ина. За использование запретных техник. А. Ну точно. Вэй Усянь со временем осознал, что настойчивые просьбы Лань Чжаня (в его первой жизни) вернуться с ним в Облачные глубины, не имели целью наказать его или посадить под замок. Но так до конца и не поверил, что этого всё равно не произошло бы вопреки намерениям Лань Чжаня. — Ну, — говорит он, — я их и правда использовал. Как думаешь, что они планируют? — Без разницы, — практически рычит Лань Чжань. — Не допущу, чтобы Вэй Ина наказали. — А что говорит Цзэу-цзюнь? — осторожно интересуется Вэй Усянь, потому что перед ним Лань Чжань, человек, который способен сражаться за него даже с собственным кланом, и Вэй Усяню очень нравится его гладкая, неповреждённая кожа и то, что этого Лань Чжаня не били едва не до смерти за то, что он любил Вэй Усяня. — Поехать сейчас, — резкий вздох. — Нас с Вэй Ином будут ждать обратно для охоты на горе Байфэн. Тебя не смогут задержать. И брат надеется, что дядя победит. Вэй Усянь удивлённо моргает. — Твой дядя? Лань Цижэнь? В чём победит? — В полемике. Со старейшинами. Дядя пытается доказать, что он твой учитель. Если кто-то в Гусу имеет право наказывать Вэй Ина, то это он. Дядя может наказать Вэй Ина. Старейшины могут наказать дядю. — Наказать твоего дядю? Но за что? — За то, что плохо учил. Вэй Усянь обдумывает это. Старейшины клана Лань, как ему хорошо известно, — оплот косности и надменного снобизма. Во второй жизни ему пришлось познакомиться со многими из них и с удивлением обнаружить, что по сравнению с некоторыми Лань Цижэнь — чуть ли не образец распущенности. Он, по крайней мере, был в состоянии общаться с учениками из других кланов. Вэй Усянь уверен, что никогда не нравился и не понравится Лань Цижэню. Но он также убеждён, что Лань Цижэнь любит своих племянников гораздо сильнее, чем способен это выразить. Стоило Лань Цижэню смириться с тем, что Вэй Усянь: а) никуда не денется и б) представляет собой неотъемлемое условие для счастья Лань Чжаня, как он превратился в одного из сильнейших их союзников, хоть и по-прежнему глубоко не одобрял… практически всё, что было связано с Вэй Усянем. (Без «Никогда не приближаться к Вэй Усяню» выбитые в скале правила до сих пор кажутся ему странно неполными.) Однако в этой жизни Лань Чжань — уже супруг Вэй Усяня. Лань Цижэнь присутствовал на их свадьбе и лично передал Вэй Усяню новую ленту, чтобы тот повязал её на лоб Лань Чжаня. Вполне возможно, что старик уже добрался до стадии принятия и в своей ворчливой, неодобрительной манере сделает всё, что сможет, для того чтобы их защитить. — Значит, едем в Гусу, — принимает решение Вэй Усянь.

***

По дороге туда ему удаётся воплотить одну фантазию, которая за давностью лет успела практически забыться. Лань Чжань всё ещё тревожится из-за постоянной усталости Вэй Усяня, да и сам тратит большую часть своей духовной энергии на то, чтобы играть ему «Очищение», так что они покупают ослика в Ланьлине и отправляются пешком. (Разумеется, это не Яблочко. Даже родители Яблочка ещё, скорее всего, не родились.) Вэй Усянь осознаёт это, когда они минуют холмы, постепенно переходящие в предгорья, откуда начинается путь в Облачные глубины. Вэй Усянь едет на осле, а Лань Чжань шагает рядом с А-Юанем на плечах, сжимая повод в одной руке и придерживая сына другой. А-Юань указывает на всё, мимо чего они проезжают, и Лань Чжань терпеливо объясняет ему, что это и как оно называется. Это чудесно, и Вэй Усянь чувствует себя так, как будто ещё один отбитый кусочек вернулся на положенное ему место.

***

Лань Сичэнь встречает их у ворот. Середина дня, и А-Юань дремлет на руках у Лань Чжаня, уже привыкнув засыпать так за время пути. После приветствий Лань Сичэнь сообщает: — Дядя просил меня препроводить вас в ваши покои и разъяснить назначенное вам наказание. Он сам… временно недоступен. — Что-то случилось? — Ничего неожиданного. Старейшины были… недовольны, но дяде не занимать упрямства. Он настаивал, что, будучи учителем молодого господина Вэя, несёт ответственность и за любые его последующие… проступки. А соответственно — имеет полное право наказывать за них самостоятельно. Старейшины заявили, что, если он упорствует в этой точке зрения, возможно, его тоже следует наказать. Глаза Вэй Усяня широко распахиваются. — И что сказал учитель Лань? Лицо Лань Сичэня ничего не выражает. — Он ответил, что, раз такова их точка зрения, он будет ждать в Зале предков. Уверен, вы понимаете, почему после этого дядя попросил меня передать вам необходимые указания. «Лань Цижэнь, — догадывается Вэй Усянь, — выздоравливает после ударов ферулами, это в лучшем случае, а в худшем…» — Они не… — Он почти боится спросить. — Нет, кнутом его не пороли, — успокаивает Лань Сичэнь. — Так или иначе, указания дяди в отношении вас совершенно ясны. Вэй Усяню запрещается принимать пищу с другими адептами в обеденном зале. Бабушка, управляющая кухнями, согласилась организовать отдельную доставку блюд для вас троих, или вы можете попросить продукты и готовить самостоятельно. Несмотря на то, что для расширения образования вам, без сомнения, было бы полезно посещать Библиотечный павильон, занятия в нём для вас запрещены. Поэтому, согласно особому разрешению, вы можете временно брать оттуда книги для изучения. Лань Сичэнь ведёт их за пределы основных строений Облачных глубин. — Я вынужден с прискорбием сообщить, что вам нельзя останавливаться ни в покоях для гостей, ни в старом цзинши Ванцзи… если бы оно ещё существовало. Боюсь, что цзинши было повреждено во время атаки Вэней, и в отсутствие Ванцзи восстанавливать пустое помещение казалось бессмысленным. Все оставленные вами в Облачных глубинах вещи были перенесены в другое строение, которое с этого дня закрепляется за вами. — Куда? — спрашивает Лань Чжань. Лань Сичэнь отвечает далеко не сразу. — В прошлом в этом домике жила наша мать. — Он прочищает горло. — По приказанию дяди никому, кроме членов вашей семьи, не разрешено посещать вас там. Вэй Усянь обдумывает услышанное. Итак, его наказание состоит в том, чтобы питаться в обществе своих супруга и сына, вдали от яростных взглядов, которые бросали бы на него адепты ордена Лань, стоило ему случайно заговорить во время еды; в том, чтобы иметь полный доступ к книгам, хранящимся в Библиотечном павильоне, а также возможность брать их домой и читать с комфортом; и в том, что их наконец оставят в покое и навещать их смогут только родственники. К тому же у Лань Чжаня появятся новые воспоминания от этого печального места, связанные теперь уже с его собственной семьёй и с его собственным сыном, которому не приходится и никогда не придётся навещать любого из своих родителей лишь раз в месяц. — Учитель Лань забыл потребовать, чтобы меня заставляли выпивать не менее одного кувшина «Улыбки императора» в день, — бормочет он. Лань Сичэнь улыбается, получив доказательство того, что Вэй Усянь вполне сознаёт проявленную Лань Цижэнем доброту, но всё, что он говорит, это: — «Распивать спиртные напитки в Облачных глубинах запрещено».

***

Их пребывание в Гусу исполнено покоем. Лань Ванцзи чувствует, как копившееся годами напряжение начинает постепенно отпускать его, когда проходят недели и никто ничего от него не требует, он свободен быть просто мужем и отцом. Вэй Ин постоянно дремлет. Он спит даже больше, чем их сын. Читает, гуляет по лесу, играет с А-Юанем. Вэй Ин валяется под солнышком на заросших травой лужайках и хохочет до слёз, когда Лань Ванцзи прячет А-Юаня под кучей кроликов. Вэй Ин играет на Баоху не для того, чтобы поднять ходячих мертвецов, а чтобы заставить их сына смеяться и пританцовывать, хлопая в ладошки. Вэй Ин пишет какие-то заметки, но также рисует — портреты Лань Ванцзи и А-Юаня, пейзажи Облачных глубин, рисунки странного, затерянного во тьме, города, незнакомого Лань Ванцзи. Вэй Ин получает послание, очень официальное, с приглашением на бракосочетание Цзян Ваньиня и Вэнь Цин — и улыбается. Воспоминания Лань Ванцзи об этом домике как месте молчания и скорби постепенно вытесняются видениями улыбки Вэй Ина, звуками смеха А-Юаня. Там, где царило лишь одиночество, теперь — Вэй Ин, дремлющий, раскинувшись на его груди, или А-Юань, хихикающий и зовущий Лань Чжаня, А-Юань, усевшийся на его ступню и крепко обнимающий голень руками и ногами. Вэй Ин периодически беспокоится из-за отсутствия у них секса. Но Лань Ванцзи непреклонен. Он не может отрицать, что, безусловно, в какой-то мере скучает о нём, но то, о чём он скучает, в настоящий момент недостижимо. Лань Ванцзи недостаёт ликующей радости Вэй Ина, его энтузиазма, желания, ненасытности. Сама мысль о сексе без всего этого вызывает у него отвращение. Когда Вэй Ин захочет его, по-настоящему захочет, Лань Ванцзи будет более чем готов. А пока — Лань Ванцзи достаточно Вэй Ина, А-Юаня, покоя и бодрящего утреннего воздуха Облачных глубин. «Это, — думает Лань Ванцзи, — и есть счастье».

***

Они живут здесь почти три месяца, и Вэй Усяню уже достаточно подремать не более одного раза за день, когда неожиданное событие выдёргивает его из состояния безмятежной расслабленности. Вэй Усянь благодарен Лань Цижэню за доброту и защиту, поэтому очень старается не нарушать правила Облачных глубин — там, где его могут застать за этим занятием. Вот и этим вечером он выходит на безобидную и абсолютно законную прогулку до Библиотечного павильона за новыми книгами, видит мальчика в одеяниях адептов ордена Лань, спокойно бредущего по дорожке, и машинально улыбается ему. Мальчик улыбается в ответ с большей готовностью, чем можно было бы ожидать от местных адептов, и Вэй Усянь чуть не спотыкается, чувствуя, как кровь резко отливает от лица, потому что это незабываемая улыбка. Обеспокоенный мальчик тянется, чтобы поддержать его, и Вэй Усянь еле удерживается, чтобы не отшатнуться. — Вы в порядке, учитель? — спрашивает мальчик. — Может быть, вам помочь? — Всё хорошо, — откликается Вэй Усянь. — Скажи мне, ученик, как тебя зовут? Мальчик снова ослепительно улыбается. — Этого недостойного ученика зовут Сюэ Ян, учитель!

***

Прежде чем приблизиться к домику, Лань Сичэнь останавливается, чтобы собраться с духом и подготовиться к, скорее всего, довольно сложному разговору. К сожалению, он, видимо, уже подошёл слишком близко, потому что Усянь резко распахивает дверь и выскакивает на улицу, плотно прикрывая её за собой и не сводя с Лань Сичэня возмущённого взгляда. — Усянь, — кланяется Лань Сичэнь. — Какого хрена?! — с места в карьер выплёвывает Вэй Усянь. Лань Сичэнь вздыхает. Нет смысла оттягивать неизбежное. — Я съездил и нашёл его. И успел до того, как Чан Цыань его искалечил. Знаю, что стоило сказать тебе заранее, но как-то всё не было подходящего момента. Кроме того, насколько я могу судить, сейчас он не таит ни на кого обиды. — Ни на кого? Ты уверен? Его что, здесь ни разу не наказывали? Потому что одного удара ферулой может быть достаточно, чтобы он замыслил вырезать весь твой клан. — На самом деле, его и правда ни разу не наказывали. Он самый подающий надежды ученик в своём классе. Его поведение безупречно, а оценки — выше всяких похвал. — Разумеется, его оценки — выше всяких похвал. Он же гений. Вот только, гуй побери, он чокнутый гениальный убийца! — За всё проведённое здесь время он не продемонстрировал ни малейшей склонности к насилию. И я начинаю испытывать определённый оптимизм в отношении его будущего. Усянь продолжает сердито пялиться на Лань Сичэня. — В любом случае, «убивать в Облачных глубинах запрещено». — И каким боком это его колышет? Лань Сичэнь улыбается. — Если он нарушит правила, то не получит конфету. — Вот хрен! — восклицает Усянь. — А ведь это действительно может сработать! — Именно. Усянь кивает и улыбается, грозовые тучи рассеиваются, как туман под лучами солнца. — Выпьешь с нами чаю? — С удовольствием, спасибо. В домике Ванцзи сидит за гуцинем с А-Юанем, удобно устроившимся у него на коленях в миниатюрном белом ханьфу. В ручках у А-Юаня маленький барабан, по которому он хаотично колотит совершенно не в такт звучащей мелодии. С лица Ванцзи не сходит нежное, умиротворённое выражение. Лань Сичэнь, конечно, удерживается от восторженного писка при виде этой непередаваемо милой сцены, но только ценой невероятных усилий.