И время лишь бумажная луна

Дни становятся прохладнее, знаменуя приближение осени, и краткое счастье Сичэня тоже близится к концу. Итогом продолжительной переписки между супругой главы клана Цзинь и Вэнь Цин стала договорённость о том, что последняя (надо полагать, вместе со своим мужем) прибудет в Башню золотого карпа незадолго до ожидаемого рождения наследника клана Цзинь, чтобы… как минимум — уберечь новоиспечённых дядей от полного искажения ци. Пока что А-Чэн и Усянь поминутно охвачены то радостным нетерпением от осознания, что наконец-то увидят долгожданного племянника (Вэнь Цин подтвердила, что должен родиться мальчик), то страшным волнением из-за опасностей, связанных с грядущими родами. Сердце же Сичэня с каждым днём разбивается на всё более мелкие кусочки, потому что А-Чэн и Вэнь Цин уедут, он снова останется один, и Сичэнь не знает, сможет ли это вынести.

***

— Разумеется, мы тебя бросим, — говорит А-Чэн. — Мы женаты. А ты нам никто. Мы посвятили тебе большую часть года, чего ещё ты хочешь? Всякая доброта имеет предел! — Я думал, это не требует объяснений, — осуждающе замечает Усянь. — Только Ванцзи заслуживает любви, потому что он не виноват, что был искалечен. Тебе следовало лучше заботиться о нём, — добавляет он, глядя на Сичэня в упор. Сичэнь отводит глаза и видит идущего к ним Ванцзи, согбенного и хромающего. Его одежды порваны и залиты кровью. — Ты сделал это, — говорит Ванцзи. — Это твоя вина. Сичэнь хочет ответить, но на него накатывает ощущение странной нереальности, а затем он осознаёт, что лежит в постели и кто-то осторожно трясёт его за плечо. А может быть, просто касается плеча и это самого Сичэня — трясёт. — Эй, — тихо зовёт А-Чэн. — Эр-гэ… Сичэнь! Лань Хуань! Проснись! Он спал. Это был сон. — Я проснулся, — откликается Сичэнь. — Спасибо. — Угу. Подвинься. — А-Чэн пихает его, и Сичэнь ничего не понимает, но послушно отодвигается к стенке. А-Чэн заползает на кровать и укладывается бок о бок, обхватив его рукой поперёк груди. — Что ты делаешь? — шепчет Сичэнь. — С Вэй Усянем такое часто случалось. Когда мы были детьми, — бормочет А-Чэн. — Снились кошмары. И я всегда спал с ним после этого. Но могу уйти, если хочешь. А-Чэн тёплый, живой, рядом. Его рука покоится на груди Сичэня, надёжная и успокаивающая. — Нет, — говорит Сичэнь. — Останься. По утру Вэнь Цин и А-Чэн переносят вещи. Принадлежащие Сичэню (основная часть его имущества каким-то образом переместилась в эти гостевые покои, Сичэнь старается не задумываться об этом) — в большую спальню, а принадлежащие Вэнь Цин — в меньшую. Когда Сичэнь пытается протестовать, А-Чэн только ухмыляется. — Нет-нет, так гораздо лучше, — заявляет он. — А-то я всё время волновался, что она утыкает меня своими иголками, если нечаянно залезу на её половину кровати. Вэнь Цин выгибает бровь и улыбается уголком рта. — Надо же, а я всё время об этом подумывала. Тем вечером Сичэнь ложится в кровать вместе с А-Чэном. Кровать большая, на ней вполне достаточно места, чтобы они могли спать отдельно, не соприкасаясь друг с другом, но А-Чэн снова укладывается рядом с ним и снова закидывает руку ему на грудь. Несколькими днями позже Сичэнь просыпается оттого, что ему почти жарко. Он лежит на боку, а А-Чэн свернулся сзади, прижавшись к его спине, и Сичэнь чувствует чужое дыхание на своей шее. Это чудесное ощущение. Сичэнь сдерживает слёзы, потому что невыносимо даже представить, как больно ему будет, когда они уедут, оставив его в одиночестве. Он слишком молчалив следующим утром, и сам это сознаёт, но просто не в состоянии вести себя как обычно. Другие тоже заметили, он видит многозначительные взгляды, которыми обмениваются А-Чэн и Вэнь Цин, молчаливый обмен какими-то неизвестными ему мнениями, а затем Вэнь Цин направляется в библиотеку. Спустя какое-то время приходит Усянь. — Мне надо поговорить с Цзян Чэном, — без обиняков заявляет он. — Лань Хуань, А-Юань спрашивал меня о разнице между твоей флейтой и моей. Можешь показать ему, как играют на сяо? — Он спускает А-Юаня на пол и за рукав тянет А-Чэна на улицу. — Да, пожалуйста, дядя, — просит А-Юань, мило улыбаясь. Сичэнь подчиняется. А-Юань внимательно наблюдает, когда Сичэнь показывает ему, как играются разные ноты, и временами переспрашивает. «Мальчик уже говорит намного лучше, — отмечает Сичэнь, — и, очевидно, обладает живым и острым умом». Сичэнь — возможно, впервые — задумывается о настоящих родителях А-Юаня и о том, есть ли у него способности к заклинательству. Пока что он подаёт большие надежды. Усянь и А-Чэн отсутствуют довольно долго. Ручонки А-Юаня слишком малы для игры на взрослом инструменте, так что к тому времени, как те возвращаются, А-Юань сидит у Сичэня на коленях, тренируясь в правильном выдувании нот, пока сам Сичэнь держит Лебин и зажимает отверстия. Усянь разыгрывает целую сцену возмущения. — Что я вижу! Я просто попросил объяснить ему отличия! А ты решил переманить моего сына, научив его своим техникам? А-Юань, дицзы гораздо лучше, чем сяо, потому что… потому что! Не поддавайся наущениям своего дяди! — А-Юань хихикает, когда Усянь аккуратно поднимает его с коленей Сичэня. — Цзян Чэн! Уведи моего сына подальше от его коварного дяди, немедленно! А-Чэн берёт А-Юаня под мышку и выносит его, всё ещё хихикающего и пытающегося вывернуться, из дома. Усянь садится, и Сичэня охватывает недоброе предчувствие. — Ну что ж, — начинает Усянь. — Вэнь Цин и Цзян Чэн волнуются за тебя, но не знают, как заговорить об этом, потому что опасаются как повредить твоим чувствам, так и того, что ты, в свою очередь, повредишь их. Так что беседовать с тобой буду я, потому что я намного старше и умнее вас всех, мне плевать, что чувствуешь ты… При этих словах Сичэнь не то чтобы фыркает, но очень близок к тому. — …и никто из вас не в состоянии серьёзно задеть меня. Вот в это поверить несложно. Сичэнь не может по-настоящему обидеть Усяня. Не способен даже представить, что такое он мог бы сделать, что заставило бы того больше чем на мгновение нахмуриться. Усянь неплохо относится к нему лично, заботится о нём, как о ком-то, кто важен для Ванцзи, и, вероятно, испытывает определённые уважение и привязанность, но Сичэнь не относится к числу тех, кого Усянь глубоко и безоговорочно любит. А-Чэн и Вэнь Цин — относятся, но этот А-Чэн никогда не сумеет, да и не захочет сказать ничего похожего на то, что Усяню когда-то приходилось выслушивать от его прежней и старшей по возрасту версии, ожесточившейся после гибели всех членов своей семьи. Даже самые едкие замечания Вэнь Цин и А-Чэна не затронут Усяня, потому что, самое главное, они здесь, они живы, и этого для Усяня достаточно. А Сичэнь уже молчит слишком долго, и Усянь тяжело вздыхает. — Я не расскажу им ничего о нашем разговоре, если ты считаешь, что это причинит тебе боль, — тихо добавляет он. — Просто расскажи, что тебя мучит, и мы попробуем разобраться. Сичэнь закрывает глаза. Если бы он мог! — Ладно, — говорит Усянь. — Давай тогда я расскажу тебе, что происходит по моему мнению, а ты поправишь, если я ошибусь. Сичэнь кивает. — Хорошо. Он не уверен, хочется ли ему, чтобы Вэй Усянь на самом деле докопался до правды. — Ты провёл с ними массу времени. Практически переехал сюда. Вы с Цзян Чэном спите в одной постели, да и, в принципе, все втроём ведёте себя как одна семья. И тебе кажется, что скоро они отбудут в Башню золотого карпа и ты останешься один… — Вэй Усянь прерывается. — Дыши! Сичэнь даже не заметил, что затаил дыхание, и с трудом заставляет себя вдохнуть, выдохнуть и снова вдохнуть. — Да, — подтверждает он. — Я собирался спросить, не мечтаешь ли ты об их отъезде, — продолжает Вэй Усянь, — но совершенно очевидно, что тебя устраивает текущее положение вещей. Тебе так нравится жить вместе с ними, что мысль о том, что они уедут, убивает тебя. Сичэнь кивает, чувствуя, как по щекам начинают катиться слёзы, хотя веки всё ещё плотно сжаты. Усянь вздыхает. — Вэнь Цин волнуется, что ты снова окажешься на грани искажения ци, что всё это — большая ошибка. Думаю, она также боится, что ты хочешь, чтобы они уехали без тебя. Вэнь Цин… Ты же знаешь, что она чудесная женщина, так? — Да, — уверенно подтверждает Сичэнь. — Она замечательная. — Отлично, — говорит Усянь. — Вэнь Цин замечательная, с этим никто не спорит. Но некоторые вопросы, связанные с доверием, даются ей не очень хорошо. Вэнь Цин может любить тебя и заботиться о тебе, но никогда не скажет об этом открыто, потому что боится, что любые чувства могут быть использованы против неё. Иными словами, если она не признается в том, что любит тебя и твой уход непременно разобьёт её сердце, то ей будет не так больно, когда это действительно произойдёт. Лань Хуань, посмотри на меня. Сичэнь открывает глаза. Усянь склоняется к нему с чрезвычайно серьёзным выражением. — Вэнь Цин ни разу не говорила, что любила меня, но погибла, пытаясь меня защитить. Она способна сделать всё — всё что угодно — для тех, кого любит, только не сказать им об этом. У неё нежное сердце, Лань Хуань, и с ним очень жестоко обходились. Так что, если бы я хоть на минуту решил, что ты намеренно беспечно обходишься с её чувствами, я бы всерьёз задумался о том, чтобы поколотить тебя. Сичэнь удивлён только тем, что ему сразу же не пригрозили смертью (и говорит это вслух). Усянь улыбается без малейшего веселья. — Лань Чжань любит тебя, — поясняет он. — Так что я бы тебя не убил, даже разбей ты сердце Вэнь Цин. Но я бы подумывал об этом. Вероятно, Сичэню не должно быть настолько приятно оттого, что Усянь упоминает о любви Ванцзи к Сичэню как о чём-то абсолютно само собой разумеющемся… — Вэнь Цин хочет, чтобы ты жил с ними, — продолжает Усянь. — Если бы не хотела, тебя бы здесь не было. Она заботилась о тебе не как целитель. Как целитель тоже, разумеется, но Вэнь Цин не пыталась сохранить профессиональную дистанцию. Она приняла тебя в свой дом. Даже поделилась с тобой своим супругом… Что подводит нас к Цзян Чэну. — Усянь расплывается в широченной, нескрываемо ехидной улыбке. — Знаешь, никогда не думал, что мне выпадет шанс вот так угрожать кому-то из-за Цзян Чэна! Это здорово! То есть Сичэнь должен держаться подальше от Цзян Чэна, но не от Вэнь Цин? Он не знает, насколько это вообще выполнимо. — Цзян Чэн, — говорит Усянь, — хмурый и сердитый придурок, не знающий, как выразить свои чувства. Цзян Чэн ни за что не признается, что ему нравятся объятия, ласка и прочие приятные вещи, например, прижимать к себе любимого человека, пока тот спит, согревать, быть рядом, твёрдо зная, что ты в безопасности и что, если что-нибудь — даже во сне — попытается повредить тебе, он сможет тебя защитить. И точно так же Цзян Чэн никогда не признается, что будет полностью опустошён в случае твоего ухода. Хотя это именно так, и, если ты разобьёшь ему сердце, я определённо переломаю тебе все кости, потому что Цзян Чэн отвратителен, когда рыдает. Никогда больше не хочу этого видеть! Сичэнь чувствует, как внутри начинает теплиться надежда. Усянь и А-Чэн беседовали очень долго. Возможно ли, что Усянь прав? Что дело не просто в доброте и заботе из-за его кошмаров? Что А-Чэну нужно, чтобы он был рядом, нужно обнимать его, нужна эта близость, которая между ними возникла? Или дело в другом? — А-Чэн что, «обрезанный рукав»? — шепчет Сичэнь. — И он желает… — Нет, — обрывает его Вэй Усянь. — Цзян Чэн не желает. Он хочет вот этого, того, что есть между вами, причём навсегда, но Цзян Чэн не интересуется плотскими утехами. Как и Вэнь Цин, — Усянь склоняет голову набок. — А ты? Ты — желаешь? Кого-то из них? — Нет, — смущённо выдавливает Сичэнь, — не… не в этом смысле. Сичэню давно уже казалось, что с ним, видимо, что-то не так. Сначала он полагал, что причина его отвращения к физической близости в том, что его растили в соответствии с жёсткими правилами родного клана, однако из них двоих Ванцзи всегда воспитывали в большей строгости, и всё же с первого момента, как Вэй Усянь объявился в Облачных глубинах, не было ни малейшего сомнения в том, что Ванцзи буквально сгорает от вожделения. — Ну, это, в общем-то, и к лучшему, — улыбается Усянь. — Лань Хуань, если бы Вэнь Цин и Цзян Чэн пожелали бы, чтобы ты остался с ними, чтобы вы втроём, такие, какие вы есть, попытались найти свой способ сосуществования и свой способ — быть семьёй, ты хотел бы этого? Слёзы снова начинают катиться по щекам Сичэня. — Да, — признаётся он. — Больше всего на свете. — И они тоже, — ласково говорит Усянь. — Тоже хотят этого. Хотят жить с тобой. Лань Чжань сейчас старается подготовить всё, что нужно, для того чтобы Лань Цижэнь мог взять на себя роль действующего главы клана к моменту, когда мы отправимся в Башню золотого карпа, а ты получил возможность поехать с нами. Затем Цзян Чэн и Вэнь Цин намереваются вернуться обратно в Облачные Глубины. Вэнь Цин ещё не закончила с библиотекой, и, пока Цзян Чэн в отъезде, госпожа Юй помогает дяде Цзяну в Пристани лотоса, так что Цзян Чэну незачем торопиться с возвращением. Если после рождения Цзинь Лина ты будешь в состоянии снова вступить в обязанности главы клана, мы с Лань Чжанем уедем в Пристань лотоса до тех пор, пока А-Юаню не придёт пора начать обучение, а когда вернёмся, Лань Чжань поможет твоему дяде, а ты — отправишься в Пристань лотоса вместе с ними. Мы всё продумали. «Они обсуждали это, — догадывается Сичэнь. — Возможно, уже долгое время». Может быть, даже успели поговорить с дядей? И это может сработать, целый план, позволяющий ему остаться с Цзян Чэном и Вэнь Цин, с его… новой семьёй. — Но почему же вы не… никто ничего не сказал мне… — недоумевает Сичэнь. Всё это время они строили планы и готовились. Они не собираются уезжать без него. Голова Сичэня идёт кругом от облегчения и бьющей через край радости, таких внезапных, что он даже и не знает, что с ними делать. Усянь криво улыбается. — Ну да. Наверное, надо было. Мы полагали, что будет лучше дать тебе возможность не думать о будущем. Сначала тебе нужно было отдохнуть и поправиться. Прости, мне действительно стоило заговорить об этом раньше. Сичэнь кивает. — Всё в порядке, — успокаивает он, и это не просто слова. — И ваш план… вполне разумен. Улыбка Усяня становится шире, ярче, счастливее. — Отлично! — подытоживает он. — Посоветую Лань Чжаню выделить вам троим постоянное жилище. Не можете же вы всю жизнь ютиться в гостевых покоях. — Он поднимается. — Но сперва найду Цзян Чэна и Вэнь Цин и скажу им, что можно возвращаться. Усянь совсем уже выходит, но в дверях оборачивается. — Кстати, — жизнерадостно интересуется он, — ты ведь заметил те части, в которых я пригрозил тебе, да? Сичэнь невольно улыбается в ответ. — Безусловно. — Вот и хорошо, — вздыхает Усянь. — Мне пришлось поработать за двоих: Вэнь Нин слишком мягкосердечный, а шицзе не до того. О, чуть не забыл! — Он вытаскивает из рукава две небольшие коробочки и ловко перебрасывает их Сичэню. — Лань Чжань попросил передать. — Он снова широко улыбается и выходит. Это маленькие лакированные шкатулки, и дыхание Сичэня перехватывает, потому что ему доподлинно известно, для чего они предназначены. Он прячет их к себе в рукав. А-Чэн возвращается первым, очень скоро. Он окидывает Сичэня пристальным взглядом и, кажется, испытывает облегчение от того, что обнаруживает. — Ты придурок, — говорит он, подходя прямо к Сичэню и крепко обнимая его. — Разумеется, мы тебя не оставим. — Цзян Чэн целует Сичэня в волосы, привычно стараясь не касаться налобной ленты, хотя Сичэнь предпочёл бы, чтобы он уже отбросил эту привычку. — Ты можешь покинуть нас, если… если сочтёшь нужным, но нам не хочется, чтобы ты уходил. — Я не хочу уходить, — говорит Сичэнь. — Я хочу этого. Вас. Обоих. — Он закрывает глаза, прижимаясь к Цзян Чэну. — Вот и славно, — просто откликается Цзян Чэн. Сичэнь не знает, как долго они остаются в этом положении, но это чудесное ощущение — возможность впитывать их близость, не задыхаясь от боли при мысли, что вскоре ему предстоит её потерять. Спустя какое-то время он слышит, как заходит Вэнь Цин. — Надеюсь, это означает, что всё прошло хорошо, — замечает она. Сичэнь чувствует, как Вэнь Цин касается его плеча, открывает глаза и видит, что её вторая рука лежит на плече Цзян Чэна. — Так и есть, — подтверждает Сичэнь. Делает глубокий вдох, встречается с ней взглядом. — Я люблю вас. Вас обоих. Вэнь Цин ошеломительно прекрасна, когда улыбается. Сичэнь решает проявить смелость. — Усянь передал мне кое-что, — говорит он. — От… от Ванцзи. Я не знаю… может быть, вы не захотите… — Сичэнь прикусывает губу. Но он уже принял решение, и не только в отношении этого. — Вот… — он достаёт из рукава шкатулки и вручает каждому из них. — Мы не можем сделать это официально, но… — Да, — перебивает его А-Чэн, уже открывший свою шкатулку. — Повяжи её. Мы придумаем, какое-нибудь более постоянное решение потом. А пока — повяжи. Он протягивает шкатулку Сичэню. И Сичэнь чувствует, как у него перехватывает дыхание, словно в груди у него слишком тесно от чего-то тёплого, замечательного и слишком огромного, чтобы осталось место ещё и для воздуха, когда он вынимает из шкатулки белоснежную ленту и аккуратно обматывает ею запястье А-Чэна. А-Чэн широко улыбается ему, продолжает улыбаться, даже когда уже отодвигается, уступая место Вэнь Цин, и та элегантно опускается на колени рядом с Сичэнем, чтобы тот мог проделать с ней то же самое. Когда Сичэнь заканчивает, Вэнь Цин целует его в лоб, намеренно касаясь губами налобной ленты.