И время лишь бумажная луна

Вэнь Цин отправляет весточку своему брату. Цишань слишком далеко, чтобы она сумела послать туда бабочку, после того как потратила столько духовной энергии на Вэй Усяня (и Цзян Чэн отчаянно рад, что она здесь, и не хочет даже задумываться о том, как всё могло бы закончиться, будь в их распоряжении только менее талантливые и менее заинтересованные в исходе целители), так что доставить письмо доверяют одному из заклинателей ордена Лань. Второй — вылетает в Юньмэн, потому что сам Цзян Чэн слишком устал, чтобы его бабочка добралась даже до Пристани лотоса, а родители точно прибьют его, вместе или по отдельности, если он не расскажет им о том, что случилось. После некоторых размышлений они решают, что необходимо также послать известие Цзинь Цзысюаню с просьбой сообщить об этом его беременной жене как можно осторожнее и (по настоянию Вэнь Цин) строгим напоминанием: «Начать со слов о том, что с Вэй Усянем всё будет хорошо». Цзян Чэн с Сичэнем (тоже по указанию Вэнь Цин) переносят свои вещи в домик, который выделил для них Ванцзи. Вэнь Цин задержится в гостевых покоях до тех пор, пока Вэй Усянь немного не оправится, и Цзян Чэну приходится подавить инстинктивное неприятие самой мысли о том, что целая череда заклинателей, большинства из которых Цзян Чэн прежде даже в глаза не видел, будет заходить туда и находиться рядом с Вэй Усянем — пока тот без сознания и совершенно беспомощен. (Он уверен, что при необходимости Вэнь Цин может за себя постоять, но ей тоже рано или поздно потребуется сон.) Он немного успокаивается, вернувшись туда после ужина (Цзян Чэн не хотел уходить, но Вэнь Цин настояла). Во-первых, он видит, что гостевые покои охраняет целая группа заклинателей и учеников из клана Лань, а во-вторых, внутри обнаруживается Лань Цижэнь, как раз передающий Вэй Усяню духовную энергию. «Всем нашим знакомым и близким, — размышляет Цзян Чэн, — слишком часто приходилось делиться с Вэй Усянем духовными силами, чтобы он ненароком не помер». Ванцзи тоже там, держит на руках А-Юаня, который выглядит менее расстроенным, чем сам Цзян Чэн или тем более — его безутешный отец. Взрослые, которым он верит, сказали А-Юаню, что папа поправится, и с его точки зрения — теперь остаётся просто подождать. Цзян Чэн ему немного завидует. А-Юаню нет ещё и трёх лет, он точно не виноват в том, что Вэй Усянь лежит сейчас бледный и недвижимый и в придачу, похоже, немного повредился рассудком, до того как Вэнь Цин погрузила его в беспамятство. Лань Цижэнь вскидывает взгляд, когда Цзян Чэн заходит в комнату, а потом опускает веки и сухо приветствует его, не прерывая потока духовной энергии. — Цзян Ваньинь. — Учитель, — откликается Цзян Чэн. Нельзя сказать, что у них с Лань Цижэнем особо хорошие отношения, но в то же время — и не особо плохие. Цзян Чэн уважает пожилого учителя и подозревает, что тому не хуже, чем Цзян Чэну, известно, что в их предшествующих разногласиях относительно того, кто именно виноват в ужасающем бесстыдстве Вэй Усяня и Ванцзи, правда в том, что, как говорится, один другого стоил. — Я был бы благодарен, если бы Цзян Ваньинь увёл отсюда Ванцзи и А-Юаня, — продолжает Лань Цижэнь. — Ванцзи нужно поесть. И обоим необходимо поспать. — Дядя, — возражает Ванцзи хриплым от волнения голосом, — я останусь с Вэй Ином. — Не останешься, — обрывает его Лань Цижэнь. — Вэй Усянь без сознания. Госпожа Вэнь, он может очнуться до утра? — Нет, — спокойно отвечает Вэнь Цин. Она прихлёбывает чай, и, судя по горьковатому аромату, витающему в воздухе, Цзян Чэн предполагает, что это один из её особых восстанавливающих чаёв — ужасных на вкус, но действительно весьма эффективных. — Будет ли он поправляться быстрее в присутствии Ванцзи? — Нет. — На губах Вэнь Цин мелькает лёгкая улыбка. Цзян Чэн подозревает, что её забавляют попытки Лань Цижэня прогнать отсюда своего племянника, потому что в случае успеха ей не придётся делать это самой. — Госпожа Вэнь, чем наилучшим образом может помочь сейчас Ванцзи? — спрашивает Лань Цижэнь. — Тем, что отдохнёт, восстановит свои силы и позаботится о Лань Юане. — Цзян Ваньинь, пожалуйста, выведи отсюда моего племянника и проследи, чтобы он поел и выспался, — заключает Лань Цижэнь, снова полностью сосредоточиваясь на Вэй Усяне. Цзян Чэн смотрит на Вэнь Цин, и та кивает. — А-Юань может остаться на ночь с братом и Цзян Ваньинем, — упрямо заявляет Ванцзи, как будто именно это и являлось единственным камнем преткновения. Цзян Чэн задумывается, сможет ли он сдвинуть Ванцзи с места, или придётся звать на помощь Сичэня и надеяться, что хотя бы их двоих будет достаточно. Он видит, как А-Юань переводит взгляд с Лань Цижэня на Вэнь Цин, а с неё — вверх, на своего отца, с выражением, которое Цзян Чэну сложно описать иначе, чем расчётливое, а потом дёргает Ванцзи за ханьфу и его губки дрожат, а глаза наполняются слезами. — Папа болеет. Отец бросит А-Юаня одного? — жалобно спрашивает он, и Цзян Чэн видел этот расчётливый взгляд, он видел его, и всё равно его сердце разрывается. Если когда-нибудь этот малыш решит использовать своё умение во зло, они все обречены. Ванцзи выглядит так, словно и сам вот-вот заплачет. — Нет, — бормочет он, — мы могли бы… — он оглядывается на Вэнь Цин. — Комната больного — не место для маленького ребёнка, — спокойно возражает она. — Иди с А-Чэном, Ванцзи. Окончательно побеждённый, Ванцзи наконец поднимается. — Пойдём, — говорит Цзян Чэн. — Вы можете оба переночевать у нас.

***

Ванцзи следует за ним в их новый дом и просто… стоит там. Цзян Чэн не совсем понимает, что с ним делать, но спустя пару мгновений А-Юаню надоедает, и тот начинает ёрзать. — На пол, отец, пожалуйста, — заявляет он недвусмысленно едким тоном. Ванцзи спускает его вниз, выпрямляется и продолжает стоять неподвижно. К счастью, именно в этот момент из спальни появляется Сичэнь. Цзян Чэн оборачивается к нему и указывает на Ванцзи. — Твой брат — твоя проблема, — объявляет он. — А я намереваюсь помочь нашему племяннику помыться и собрать необходимые вещи, потому что ему уже почти пора спать, и засим буду считать этот гу… этот злосчастный день наконец законченным. «Братья должны заботиться о братьях», — грустно думает Цзян Чэн, пока усаживает А-Юаня на плечи и движется к домику Вэй Усяня и Ванцзи. Он помоет А-Юаня там, в маленькой детской ванночке, для которой не нужно будет нагревать море воды, и это даст Сичэню время, чтобы… как-нибудь разобраться с Ванцзи. Насколько известно Цзян Чэну, в прежней жизни Вэй Усяня он в одиночку растил осиротевшего племянника с самого младенчества. Судя по рассказам, у Цзян Чэна сложилось впечатление, что удавалось ему это не слишком здорово. Но он же его вырастил. В сравнении с этим — присмотреть за другим племянником всего-то ночь, пока один из его родителей ранен, но скоро выздоровеет (Вэнь Цин бы не стала врать, она бы не сказала, что Вэй Усянь вне опасности, если бы это было не так), а у второго — случился нервный срыв, проще простого. Особенно если этот племянник — А-Юань, настолько воспитанный ребёнок, что это уже кажется почти ненормальным. Пока вода для ванны А-Юаня нагревается (на плите, Цзян Чэн всё ещё слишком вымотан, чтобы сделать это при помощи духовной энергии), он обходит домик вместе с мальчиком, чтобы собрать то, что им нужно будет взять с собой. Несколько игрушек, пару книжек, чистую одежду на завтра (и одежду для его родителей тоже — по настоянию А-Юаня), любимое одеяльце, под которым, как утверждает А-Юань, он спит всегда, они неизменно берут его, куда бы ни поехали. Цзян Чэн замирает от внезапного узнавания. Оно из фиолетового шёлка, немного заношенного и выгоревшего, который, Цзян Чэн уверен, когда-то принадлежал его матери. И прямо сейчас — Цзян Чэну так её не хватает. Будь она здесь, мать могла бы сказать ему, в чём его ошибка, чтобы он наконец перестал задаваться этим вопросом, могла бы подсказать ему, что теперь делать. Но матери здесь нет. По крайней мере, как утешает себя Цзян Чэн, он твёрдо знает, что она жива, что они снова увидятся и он не останется в полном одиночестве с малюткой-племянником на руках. Собственно говоря, он совсем не одинок и сейчас, у него есть Вэнь Цин и Сичэнь, и с родителями А-Юаня тоже всё будет в порядке. Цзян Чэну прежде не приходилось заниматься мытьём А-Юаня. «По идее, всё должно быть так же, как у взрослых», — рассуждает он, не считая того, что (он точно помнит) ребёнка ни в коем случае нельзя оставлять одного, чтобы он… не утонул? Не съел кусок мыла? Ну, короче, чтобы ничего не произошло. А-Юань моется сам, разве что просит Цзян Чэна помочь, когда доходит до волос, и только чуть-чуть плачет, когда мыло попадает ему в глаза. Цзян Чэн не представляет, как сыну А-цзе удалось пережить младенчество под его присмотром. Когда А-Юань наконец помыт, вытерт и переодет на ночь, Цзян Чэн берёт свёрток со всем, что они собрали, и несёт А-Юаня обратно к ним в дом. Сичэнь в гостиной. Ванцзи нигде не видно, но Цзян Чэн замечает, что дверь в одну из спален закрыта. — Он спит… наверное, — сообщает Сичэнь. — Ванцзи… очень расстроен, но мне удалось его уложить. — И А-Юаню тоже пора спать, — говорит Цзян Чэн. У Сичэня странное выражение лица, Цзян Чэн предпочёл бы не спрашивать, в чём дело, в присутствии ребёнка. — Дядя почитает? — просит А-Юань. — И споёт? — Хм… непременно. — Цзян Чэн может это сделать. Они взяли книжки. И он может спеть… что-нибудь. Цзян Чэн относит А-Юаня в спальню, которую, скорее всего, будет занимать Вэнь Цин, когда наконец переселится в их дом. Она по соседству с той, где будут ночевать они с Сичэнем, так что, если ночью А-Юаню что-то понадобится, они наверняка услышат его голос. Цзян Чэн присаживается на постель, устраивает А-Юаня рядом и читает ему вслух. Потом он укладывает племянника в кровать — с заветным одеяльцем и игрушками — и надеется, что тот забудет про пение. А-Юань не забывает. Цзян Чэн роется в памяти в поисках чего-нибудь подходящего для детей и останавливается на смутно помнящейся песенке, которую когда-то пела ему мать. Цзян Чэну приходится заново придумать слова в паре мест, где он напрочь их позабыл, но, по крайней мере, А-Юань не критикует его музыкальные способности. — Спокойной ночи, А-Юань, — шепчет Цзян Чэн, когда песня заканчивается. — Отец и папа всегда целуют меня на ночь, — сонно протестует А-Юань. — Сюда. — И он тыкает пальцем в лобик. Цзян Чэн послушно целует туда, куда ему указано, и А-Юань улыбается. — Спокойной ночи, дядя. Цзян Чэн гасит свечи взмахом руки и выскальзывает из комнаты, тихо притворяя за собой дверь. «Вэй Усянь сегодня чуть не погиб, — думает он. — Я не заслуживаю ни того, чтобы А-Юань доверчиво приваливался к моему боку, пока я читаю, ни его сонных улыбок». А-Юань — сын Вэй Усяня и ещё одна жертва халатности Цзян Чэна. Он возвращается в гостиную. Сичэнь ждёт. — Я проявил уйму терпения, — начинает Сичэнь, и, хотя его голос звучит мягко, в нём не слышится и намёка на привычную улыбку. — Пожалуйста, объясни мне, что произошло, потому что минуло уже несколько часов, а я всё ещё в полном неведении. А, верно… Цзян Чэн вздыхает. Вот о чём речь... — Что тебе известно? — спрашивает он, в основном чтобы потянуть время, потому что Цзян Чэну очень, очень не хочется об этом рассказывать. — Усянь отправился в Цайи и теперь серьёзно ранен. — Сичэнь не отводит от Цзян Чэна взгляда, пока тот со вздохом не садится напротив. — Единственные, кто знает, как он получил эти раны, вы с Ванцзи, и Ванцзи пока… не в состоянии говорить. Так что я терпеливо ждал. Руки Цзян Чэна сжимаются в кулаки, и он с силой упирается ими в собственные колени. — Мы обыскали город и обнаружили постоялый двор, где он ужинал. Там были… следы разгрома. Одного из слуг избили за то, что он пытался отнести весточку в Облачные Глубины. Нам нужно... нужно отправить кого-нибудь проверить его состояние. Я совсем забыл. Служанка знала, кто такой Вэй Усянь, и обратилась к Ванцзи. Она сказала, что его забрали какие-то заклинатели. — Но как? — На лице Сичэня отражается искреннее недоумение, и Цзян Чэн прикрывает глаза. — С ними были собаки. Не знаю, просто ли это совпадение, или они знали, что… — он делает глубокий вдох, — что Вэй Усянь до смерти боится собак. Мы не знаем почему, но этот страх у него с самого детства. — В прежней жизни его не оставили в Пристани лотоса, перед тем как его родители погибли, — ровным, невыразительным голосом поясняет Сичэнь. — До того, как твой отец нашёл Усяня и привёл домой, тот скитался по улицам Илина. И был вынужден отбиваться от бродячих собак. Не раз и не два. У него остались шрамы от их укусов. — Вот ведь скотство, — с чувством произносит Цзян Чэн. «Конечно, Сичэнь же видел воспоминания Вэй Усяня напрямую», — догадывается он. Это… дерьмово и делает всё произошедшее только ужаснее. Но Цзян Чэн даже не злится, что Вэй Усянь никогда ему об этом не рассказывал. Вэй Усянь всегда ненавидел говорить о самом плохом, что с ним происходило. — Да, — соглашается Сичэнь, — если при них были собаки, совпадение это или нет, он вряд ли смог бы оказать им достойное сопротивление. — Именно. — Цзян Чэн сильнее вжимает кулаки в колени. Боль помогает собраться. Но Сичэнь придвигается ближе и берёт его руки в свои. Мягко приподнимает их и удерживает. Цзян Чэн задумывается над тем, чтобы пересмотреть их семейные отношения, потому что от этого как-то… не легче. — Что произошло дальше? — ласково спрашивает Сичэнь. — Мы нашли место, куда они забрали его. Дом за пределами города… — Цзян Чэну хочется вернуться и сравнять это здание с землёй, но оно, скорее всего, принадлежит какому-нибудь ни в чём не повинному крестьянину. Сичэнь осторожно разжимает кулаки Цзян Чэна, разглаживая большим пальцем вмятины в том месте, где ногти вонзались в ладонь. — И потом? — подталкивает он. — Там был Цзинь Цзысюнь, — продолжает Цзян Чэн. — Они держали Вэй Усяня в плену — гуй знает сколько времени — и натравили на него собак, и… Цзинь Цзысюнь забрал Стигийскую тигриную печать. — Он слышит, как Сичэнь резко втягивает воздух, но не останавливается. — Цзинь Цзысюнь похвалялся. Тем, как с ней он покорит весь мир. И ему удалось активировать её, она… — Дыши, — говорит Сичэнь. Он встаёт, садится позади Цзян Чэна и обнимает его за талию, прижимаясь к спине. — Дыши вместе со мной, — шепчет он, и Цзян Чэн дышит в такт с медленными, размеренными вдохами Сичэня. — Что случилось дальше? — Ванцзи… Он сказал: «Стоп». И печать просто… перелетела в его руку и остановилась. — Печать — что? — По крайней мере, Сичэнь удивляется этому не меньше Цзян Чэна. — Подчинилась ему. Я тоже этого не понимаю. — Он сильнее откидывается на грудь Сичэня. Это помогает. — Потом я отогнал собак от Вэй Усяня, а Ванцзи сражался с сообщниками, пока я бился с Цзинь Цзысюнем. И я убил его, он… он пытался апеллировать к тому, что Гусу — территория Ланей, так что я спросил Ванцзи, станет ли клан Лань защищать Цзинь Цзысюня от клана Цзян, и он сказал нет. Так что я убил его. — Хорошо, — коротко откликается Сичэнь. — И затем мы принесли Вэй Усяня сюда. Его покусали собаки, его рёбра сломаны, и Вэнь Цин говорила что-то о внутреннем кровотечении. — Следующий выдох вырывается сдавленным всхлипом, Цзян Чэн ничего не может с этим поделать. — И он был не в себе. Почему-то беспокоился за Вэнь Цюнлиня и удивился присутствию Ванцзи. Он даже, кажется, не помнил, что мы уже в Гусу, потому что сказал Ванцзи, что, может быть, на этот раз вернётся сюда. Сичэнь замирает в полной неподвижности. — На него напал Цзинь Цзысюнь, — медленно повторяет он. — И потом Усянь переживал за Вэнь Нина. И он не ожидал появления Ванцзи, и сказал, что вернётся с ним в Гусу. На этот раз. — Да, — вздыхает Цзян Чэн. — Несколько часов с собаками, немудрено, что он двинулся. Сичэнь роняет голову на плечо Цзян Чэна. — Дело не только в собаках, — немного приглушённо бормочет он. — Всё гораздо, гораздо хуже, чем просто собаки. — Он выпрямляется достаточно, чтобы опереться о плечо Цзян Чэна подбородком. — В прежней жизни Усяня Цзинь Цзысюнь напал на него по дороге на празднование месяца с рождения твоего племянника. Усянь потерял контроль над Вэнь Нином, и Цзинь Цзысюань погиб. К этому времени Ванцзи уже по крайней мере год пытался уговорить Усяня возвратиться с ним вместе в Гусу. «Вот ведь гуй…» — думает Цзян Чэн. Всё это звучит не очень обнадёживающе. — Контроль над Вэнь Нином? В каком… э… Вэнь Нином, который Вэнь Цюнлинь? Братом Вэнь Цин? Но как он смог убить Цзинь Цзысюаня? — В этом нет никакого смысла. Почему в том, что Вэнь Цюнлинь кого-то убил, виноват Вэй Усянь? И с чего Вэнь Цюнлиню вообще убивать кого бы то ни было? Он милый и совершенно безобидный. — Вэнь Нин был вроде как лютым мертвецом. Усяню каким-то образом удалось вернуть ему сознание. Его называли Призрачным генералом… — Сичэнь вздыхает. — Очень надеюсь, что дело просто в том, что Усянь был… сильно напуган и в придачу тяжело ранен. — Да уж. — Цзян Чэн неожиданно чувствует, что очень, очень устал.

***

Цзян Чэн в постели, в обнимку с Сичэнем, и это сводит его с ума, потому что он не может заснуть, но если Сичэнь уже спит (трудно сказать, тот может иногда и бодрствуя лежать совсем неподвижно), то Цзян Чэн разбудит его, когда будет вставать. А Цзян Чэну нужно встать, нужно пойти… обойти Облачные Глубины дозором, заглянуть в гостевые покои, проверить как там Вэй Усянь, ну хоть что-нибудь! Может быть, если он выберется очень, очень осторожно?.. — Что случилось? — спрашивает Сичэнь, обнимая его крепче. — Ничего, — откликается Цзян Чэн. — Мне просто надо ненадолго встать. Сичэнь не отпускает. — Что-то тебя беспокоит, — угадывает он. — Разумеется, что-то меня беспокоит, — огрызается Цзян Чэн. — Вэй Усянь сегодня чуть не погиб! — Но не погиб же, — возражает Сичэнь. — Он поправится. Его рассудок временно помутился, но и это тоже пройдёт. С ним случались куда худшие передряги, — добавляет он, как будто это делает что-нибудь лучше. — Давным-давно. — Цзян Чэн выпрастывается из его объятий и садится в постели. — Вообще в прошлой жизни! Потому что теперь у него есть я, и моя задача — следить, чтобы он был в безопасности, я поклялся, что никогда… — На какое-то мгновение слова застревают у него в горле. — Я обещал, что не позволю ни одной собаке приблизиться к нему, и я на хрен облажался. Он смог бы справиться с ними, если бы не собаки. Моя вина, что он пострадал. Наконец-то. Он признался в этом. — Ох, А-Чэн, — вздыхает Сичэнь. Он щёлкает пальцами, зажигая свечу. Цзян Чэн отводит глаза. — Хочешь, чтобы я вернул твою ленту? — Что? Нет! Иди сюда. — И Сичэнь тянет его назад, вниз, прижимает к себе, и Цзян Чэн не заслуживает такой нежности, не может этого вынести. Он пытается отстраниться, но Сичэнь не пускает. — А-Чэн! Ты не виноват! — Что? Конечно, виноват. Я должен был… Я должен был защитить его, — бормочет Цзян Чэн, потому что он и сам ещё не разобрался — как именно, не понял — где конкретно допустил ошибку, но не хочет признавать, что подвёл и продолжает подводить Вэй Усяня до такой степени. — Но ведь ты никак не мог знать, что Усянь собирается сегодня покинуть Облачные Глубины, — ласково увещевает Сичэнь. — Как и то, что Цзинь Цзысюнь сейчас в Гусу, что у него есть собаки или что он будет настолько глуп, чтобы напасть на Усяня. Вы живёте здесь уже много месяцев, и не думаю, что за это время Усянь хоть однажды выбирался в Цайи в одиночку, разве не так? — Вроде бы нет, — бормочет Цзян Чэн. Он практически уверен, что Вэй Усянь всегда ходил туда с Ванцзи, ну или с самим Цзян Чэном. — Но я не сказал ему, чтобы он этого не делал. — А если бы сказал, думаешь, его бы это остановило? — Нет, — неохотно признаёт Цзян Чэн. Вэй Усянь обычно не слишком прислушивается к указаниям, потому что он бесстыжая морда и придурок и не понимает, что у любого действия есть последствия и что есть люди, которые нуждаются в нём. — Но я должен был… что-то сделать. — Когда ты услышал о том, что он пропал, ты проигнорировал это? — Да разве я мог! — Значит, не проигнорировал, — констатирует Сичэнь. — Тогда, может быть, ты не сразу отправился на поиски? Или во время самих поисков медлил и отвлекался? Или позволил ему пострадать ещё больше, после того как ты нашёл его? — Нет, но… — Прекрати. Ты сделал всё, что мог. Это не твоя вина. — Но он пострадал! — жалобно возражает Цзян Чэн. Сичэнь глубоко вздыхает. — А-Чэн… Пока вы с А-Юанем отсутствовали, мы беседовали с братом ровно о том же. Ванцзи очень настаивал, что в произошедшем с Вэй Усянем виноват он. Я полагаю, ты знаешь, что мой брат славится своей честностью. Хочешь сказать, что он лгал? — Нет, но… он ошибался! — с горячностью восклицает Цзян Чэн. — Ванцзи не в чем себя винить, он был в Облачных Глубинах и, наверное, считал, что я пошёл с Вэй Усянем, или… Он просто расстроен тем, что Вэй Усянь пострадал, потому что любит… Сичэнь смотрит на него долгим взглядом. — Со мной всё иначе… — бормочет Цзян Чэн. — С удовольствием послушаю почему. «Потому что Ванцзи видит его постоянно, а я нет, и я скучаю по нему и теперь не понимаю, что мне делать, потому что это Вэй Усянь всегда знает, как поступать, а не я, я бесполезен, не считая того, что моя задача — следить, чтобы он был в безопасности», — хочет сказать, но так и не говорит Цзян Чэн. Он плачет и даже не понимает из-за чего, поэтому просто зарывается лицом в плечо Сичэню и рыдает взахлёб.