Глава 31
26 ноября 2020 г., 21:37
В какой-то момент — скорее всего, в тот же день, только к вечеру, — Вэй Усянь просыпается от звука льющейся воды.
Лань Чжань носит воду в бочку, и похоже, что Вэй Усянь услышал это далеко не сразу, потому что Лань Чжань не только затащил бочку в комнату, поставив возле самой кушетки, но и успел наполнить её практически до краёв.
Всё тело Вэй Усяня по-прежнему омерзительно ноет, и это лишает его сил настолько, что не хочется ни двигаться, ни говорить, ни... вообще хоть что-нибудь делать, и он просто наблюдает. Лань Чжань проверяет воду в бочке и, видимо, решив, что она недостаточно тёплая, опускает туда руку и помешивает в течение некоторого времени. Из бочки начинает подниматься пар.
«Обычное заклинательство — такая полезная штука…» — вспоминает Вэй Усянь. Иногда ему очень его недостаёт. Если бы сейчас у него всё ещё было золотое ядро, он бы мог воспользоваться духовной энергией, чтобы усмирить боль. (Но Вэй Усянь не пытается нащупать ядро, он прекрасно помнит ощущение мучительной пустоты, возникающее при попытке воспользоваться тем… чего больше нет. Преодоление этой рефлекторной привычки в своё время далось ему очень непросто.)
Теперь, по-видимому, с температурой воды всё в порядке, потому что Лань Чжань оборачивается к нему. Он явственно радуется, обнаружив, что Вэй Усянь не спит, но всё ещё выглядит сильно обеспокоенным.
— Тепло поможет облегчить боль, — объясняет Лань Чжань и с превеликой осторожностью начинает раздевать Вэй Усяня. Тот не сопротивляется, сейчас он согласен на что угодно, лишь бы избавиться от боли.
Затем Лань Чжань тоже раздевается догола, и Вэй Усянь насторожённо хмурится, но причина становится очевидной, когда тот бережно поднимает Вэй Усяня на руки и забирается в бочку вместе с ним.
Тепло действительно приносит облегчение, проникая в его ноющие мышцы и кости, и Вэй Усянь наконец может глубоко и с удовольствием вдохнуть — впервые с тех пор, как очнулся в таком незавидном состоянии. (Но как он получил эти раны? Подробности ускользают от Вэй Усяня, за исключением того, что всё это как-то связано с Цзинь Цзысюнем.)
Лань Чжань заботливо моет Вэй Усяня, привычно и безо всякого стеснения прикасаясь к его обнажённому телу, что, честно говоря, довольно неожиданно. Вэй Усянь, конечно, смутно припоминает отдельные, вырванные из контекста моменты: Лань Чжаня, вбивающегося в него в порыве страсти, Лань Чжаня, кусающего его в районе ключицы, — моменты, вспоминать о которых было бы даже приятно, будь Вэй Усянь сейчас хоть капельку поздоровее. Однако подобная заботливость слабо вписывается в теорию о жестокой любовной схватке после какого-нибудь из их споров о тёмном заклинательстве.
Скорее всего, Лань Чжань просто не хочет тревожить его раны, но Вэй Усянь позволяет себе пофантазировать о том, что Лань Чжань заботится о нём, потому что любит, потому что дорожит им до такой степени. Это приятно.
— Так лучше? — спрашивает Лань Чжань, когда с мытьём покончено.
— М-м, — откликается Вэй Усянь, — в тепле действительно легче, спасибо. — Ему бы очень хотелось задержаться в воде подольше, наслаждаясь передышкой от боли, но если Лань Чжань сейчас вылезет и оденется, то потом замочит свои одежды, вытаскивая из бочки Вэй Усяня. Время выбираться наружу.
— Мгм. — Вполне ожидаемо Лань Чжань берёт его на руки, но не вытаскивает Вэй Усяня, а просто усаживается таким образом, чтобы тот опирался на его тело и мог полностью расслабиться, не прикладывая усилий даже для того, чтобы удерживать голову над поверхностью. Затем Лань Чжань быстрым жестом отправляет куда-то бабочку-послание и просто застывает — в спокойной неподвижности, характерной для Лань Чжаня, когда обстоятельства не требуют от него никаких действий.
Спустя короткое время дверь отворяется, впуская Цзян Чэна с объёмистым свёртком через плечо. Он видит их в бочке и немедленно отворачивается.
— Теперь мне хочется выколоть себе глаза, — жалуется Цзян Чэн. — В жизни не желаю больше смотреть на твою уродливую грудь, Вэй Усянь, а уж его голые плечи — это совсем перебор.
Цзян Чэн марширует к комоду.
— Этот? — уточняет он.
— Мгм, — подтверждает Лань Чжань.
Цзян Чэн вытаскивает запасные одеяла и относит их на кровать. Принесённый им свёрток оказывается меховым покрывалом, роскошным и мохнатым, и Цзян Чэн расстилает его на постели, раскладывая одеяла по бокам, так чтобы осталось их только набросить. Он также застилает мех чистыми полотенцами.
— В твоих дурацких Глубинах по ночам уже слишком морозно, — не оборачиваясь, ворчит Цзян Чэн и демонстративно подкидывает дров в очаг, прежде чем вернуться к бочке. По дороге он прихватывает большое полотенце, расправляет его, набрасывая поверх рукавов, и протягивает руки к бочке.
К великому потрясению Вэй Усяня, Лань Чжань осторожно вынимает его из воды и передаёт Цзян Чэну.
Полотенце, в которое закутывают Вэй Усяня, такое восхитительно тёплое!
Цзян Чэн разворачивается и бережно опускает Вэй Усяня на приготовленное для него ложе. Позади него Лань Чжань выбирается из бочки, поспешно вытирается и накидывает на себя домашнее ханьфу.
Что-то в облике Лань Чжаня, босого и едва одетого, с мокрыми, распущенными волосами и, кажется, совершенно не волнующегося, что Цзян Чэн увидит его таким, приводит Вэй Усяня в сильное замешательство. Цзян Чэн вытирает волосы Вэй Усяня (очень нежно, несмотря на насупленный вид), пока присоединившийся к нему Лань Чжань делает то же самое с его телом, а потом они вдвоём одевают его, укутывая затем в мех и одеяла. (Цзян Чэн сначала проводит по каждому из одеял ладонью, так что они тоже приятно тёплые, когда их аккуратно подтыкают вокруг.)
И Вэй Усянь слишком сбит с толку, чтобы даже сподобиться на подшучивания.
Мех мягкий, и Вэй Усяню очень тепло, как раз в меру, чтобы жара продолжала унимать боль. Ничего даже почти не ноет.
Цзян Чэн и Лань Чжань вместе выносят бочку из комнаты. Вэй Усянь засыпает прежде, чем они переступают порог.
***
В чистоте и блаженной расслабленности Вэй Усянь спит гораздо крепче, и поутру ему намного лучше. Тело всё ещё болит, но он ощущает себя более проснувшимся. Когда Лань Чжань приносит ему завтрак, Вэй Усянь в состоянии съесть его сидя, опираясь на целую гору подушек, и не проваливается в сон, едва покончив с едой. — Если ты чувствуешь себя достаточно хорошо, — говорит Лань Чжань, — А-Юань очень хочет тебя увидеть. Вэй Усянь всегда достаточно здоров для встречи с А-Юанем. Вскоре после этого А-Юань, очаровательный в миниатюрном белом облачении клана Лань, заходит в комнату в сопровождении Цзян Чэна и Лань Сичэня. Вэй Усянь удивлённо моргает: похоже, его галлюцинации ещё не прошли, потому что ему кажется, что за ними следует госпожа Юй, но А-Юань выглядит здоровым, и это всё, что волнует Вэй Усяня в настоящий момент. — Помни, что он ранен, так что не напрыгивай на него, — тихо напоминает А-Юаню Цзян Чэн. — А-Юань! — окликает Вэй Усянь. — Я так рад тебя видеть! Твой Сянь-гэгэ скучал по тебе! Цзян Чэн ошеломлённо замирает, широко распахнув глаза. Лань Сичэнь, кажется, вздрагивает всем телом, а Лань Чжань выглядит сбитым с толку и расстроенным. А-Юань насупливает бровки. — А-Чэн! — произносит галлюцинация госпожи Юй. Цзян Чэн бормочет: — Пойду приведу Вэнь Цин. — И опрометью выскакивает из комнаты. «Возможно, она тоже должна была прийти, — размышляет Вэй Усянь, — или собиралась осмотреть меня до их прихода, но к чему такая срочность?» — Бегать в Облачных Глубинах запрещено! — со смехом кричит он Цзян Чэну вслед. — Сянь… гэгэ? — повторяет А-Юань дрожащим голосом и заливается слезами. Галлюцинация госпожи Юй вроде бы опускается рядом с А-Юанем на колени и нежно гладит его по волосам, шепча что-то, что Вэй Усянь не может, да особо и не старается расслышать: галлюцинация госпожи Юй не может сказать ничего, к чему Вэй Усяню хотелось бы прислушаться. — Вэй Ин… — осторожно начинает Лань Чжань. — Лань Чжань, неужели ты так и позволишь А-Юаню рыдать в одиночестве? — с негодованием перебивает его Вэй Усянь. Он знает, что Лань Чжаня вряд ли достаточно обнимали в детстве, но ведь должен же он знать, что обычно люди это делают? — Если ты не собираешься утешить его сам, хотя бы принеси А-Юаня ко мне! — Он со своей бабушкой, — говорит Лань Чжань. — Вэй Ин... — Да нет же, он один! Но его Бабушка тоже в Облачных Глубинах? Ты привёл её сюда? — Вэй Усянь пытается подняться с постели. — Зачем? И кто ещё здесь? — Он с бабушкой! — шипит сквозь зубы Лань Чжань. Он выглядит ужасно встревоженным и расстроенным, но Вэй Усянь слишком зол, чтобы сейчас волноваться об этом. — Что ты такое говоришь! Он один! Где Бабушка? Что ты с ней сделал? — Значит ли это, что на Погребальные холмы напали? И Лань Чжань захватил всех Вэней и приволок их сюда? — Он со своей бабушкой! — повторяет Лань Чжань. — Вэй Ин, не двигайся, ты можешь повредить себе что-нибудь… — Что ты натворил, Ханьгуан-цзюнь? — требует ответа Вэй Усянь низким, пугающим голосом. Дверь с треском распахивается. — Вэй Усянь, если ты сию же минуту не прекратишь пытаться встать, я позабочусь о том, чтобы ты и пальцем шевельнуть не мог, — рявкает Вэнь Цин, едва ступив в комнату вместе с Цзян Чэном. Вэй Усянь замирает. Она опускается на колени рядом с А-Юанем. — Твой папа… ему приснился очень плохой сон, — объясняет Вэнь Цин (Э… что-что?). — Он всё ещё болеет. Папа поправится, обещаю, но тебе лучше навестить его чуть позже. — Она коротко, но явно с большой любовью целует ребёнка в лобик и встаёт. — Ванцзи, отведи его поиграть с другими детьми и займи чем-нибудь. Лань Чжань колеблется. — Но Вэй Ин… Вэнь Цин не сводит с него ледяного взгляда. — Отправляйся, — повторяет она, и Лань Чжань подчиняется (по щекам его катятся слёзы). Взор Вэнь Цин возвращается к Вэй Усяню. — Сичэнь, ты тоже. Проводи его, — добавляет она. И никто, включая самого Цзэу-цзюня, даже глазом не ведёт, когда Вэнь Цин отдаёт приказание главе клана Лань. Лань Сичэнь просто кивает и выходит. На мгновение в комнате повисает напряжённое молчание. Вэнь Цин подходит к Вэй Усяню и бережно укладывает его обратно на подушки. Это большое облегчение, потому что в результате своих попыток подняться он умудрился принять крайне неудобное, болезненное положение и потом не смог вернуться обратно. Вэнь Цин с ласковой улыбкой приглаживает ему волосы. — Я собираюсь задать тебе несколько вопросов, — сообщает она. — Не думай над ними слишком долго, просто отвечай. Вэй Усянь кивает. — Где ты находишься? — В Облачных Глубинах. — Почему ты здесь? — Меня принёс Ханьгуан-цзюнь. — Как тебя ранили? — На меня напал… Цзинь Цзысюнь. — А ты знаешь почему? — Он думал, что я наслал на него проклятие. Цзян Чэн открывает рот, чтобы что-то сказать, но Вэнь Цин предостерегающе поднимает руку, и он затыкается. — Кто сейчас в этой комнате? — Я. Ты. Цзян Чэн. — Только мы трое? Госпожа Юй смотрит на него с нечитаемым выражением. Вэнь Цин как-то догадалась, что у него галлюцинации? — Да, — подтверждает он. — Только трое. Вэнь Цин, Цзян Чэн и я. — Как мы познакомились друг с другом? «Эти её вопросы становятся всё более странными», — думает Вэй Усянь. — Вэнь Нин привёл нас к тебе в дом, после того как Пристань лотоса пала. Ты… дала нам укрытие, а потом, после Низвержения солнца… — Он останавливается. — Почему я одета в цвета клана Цзян? — Я не помню. Цзян Чэн пытается тебя защитить? Надеюсь, что это так. А что с остальными? — Здесь я задаю вопросы, а не ты. — Но смотрит она на Вэй Усяня по-прежнему ласково. — Что ты делал, когда Цзинь Цзысюнь напал на тебя? — Я направлялся в Башню золотого карпа… — Вэй Усянь замолкает и оглядывается на Цзян Чэна. — Меня пригласили, — оправдывается он. — Думаю, достаточно вопросов, — решает Вэнь Цин. — Подожди немного. И не двигайся. Она выходит на кухню. Вэй Усянь смотрит на Цзян Чэна. Тот не сводит с него взгляда — расстроенного и сердитого. — Мне жаль, что так получилось с Цзинь Цзысюанем, — тихо шепчет Вэй Усянь. — Я… — Заставь его замолчать, — произносит госпожа Юй, не успевает он вымолвить и пары слов. Вэй Усянь не обращает на неё внимания, но его прерывает Цзян Чэн. — Заткнись, — шипит он. — Просто… просто заткнись сейчас же, Вэй Усянь. — Цзян Чэн резко смахивает со щёк текущие по ним капли. Вэй Усянь понимает. Разумеется, Цзян Чэна расстраивает, что его любимая сестра так рано овдовела. Галлюцинация госпожи Юй кладёт руку Цзян Чэну на плечо, и Вэй Усянь искренне сожалеет, что тот не видит её и не может этого почувствовать. Вэнь Цин возвращается с каким-то травяным настоем. — Пей, — командует она, и Вэй Усянь пьёт. Лёгкая апатия овладевает им практически мгновенно, и терзающая тело боль тоже ослабевает. — Тебе ведь ничего не угрожает, да? Вэнь Цин? — спрашивает Вэй Усянь. Вэнь Цин не колеблется с ответом. — Да, Усянь, мне ничего не угрожает, — подтверждает она. — Мы все в безопасности. — Она снимает с пояса колокольчик клана Цзян и заставляет его звенеть. — Этот колокольчик принадлежит мне с того дня, как я вышла замуж за Цзян Чэна, — говорит Вэнь Цин. — Ты был на нашей свадьбе. Ты помнишь её? Удивлённо моргая, Вэй Усянь таращится на Вэнь Цин, потом — на Цзян Чэна. Он точно видел Цзян Чэна, облачённого в алое. Откуда эти воспоминания? — Вашу свадьбу? Колокольчик звенит не умолкая, нежно, но настойчиво. — Да, — подтверждает Вэнь Цин. — И нам следовало давно уже повязать твою ленту обратно. Потому что ты тоже состоишь в браке. Вы с Ванцзи сыграли свадьбу, когда были ещё совсем юными. — Восемнадцать, — хрипло вставляет Цзян Чэн. — Тебе было восемнадцать. Вэнь Цин продолжает: — Усянь, то, что ты помнишь сейчас, — события твоей первой жизни, но ты больше не там. — Она смотрит ему в глаза. — Проверь своё золотое ядро. — Что? — в ужасе восклицает Вэй Усянь. — Нет, ты не понимаешь, мне больно, когда я это делаю и его… — Доверься мне, — говорит Вэнь Цин, и он не в силах ей возразить. Вэй Усянь собирается с духом, мысленно нащупывает золотое ядро и… …ощущает поднимающуюся навстречу плавную волну энергии. — Откуда… — Он тянется к своему животу, но Вэнь Цин перехватывает его руку, и Вэй Усянь вспоминает, что ранен. — Но как же пересадка ядра? — не подумав, спрашивает он. — В ней не было необходимости. Пристань лотоса выстояла. Вэни напали на неё, но потерпели поражение. Никто из них не выжил. Вэнь Жохань был в ярости и, кажется, немного испугался. Насколько я понимаю, среди Цзянов потери были минимальны. Цзян Чэн выходит из комнаты, не до конца захлопывая дверь. — Их не было, — говорит госпожа Юй. — Никто не пострадал, за исключением Вэй Ина. — Вообще никто? — Вэнь Цин восторженно смеётся. — Жаль, что Вэнь Жоханю об этом не сообщили. Постой-ка… — Ты её видишь? — шепчет Вэй Усянь. — Да, я прекрасно вижу свою свекровь. — Вэнь Цин всё ещё улыбается тепло и ласково. — Она здесь. На самом деле. Живая. Так же как Цзян Фэнмянь. И Цзинь Цзысюань, и А-Нин. Госпожа Юй кивает и тоже выходит. Вэнь Цин нежно прижимает ладонь к его лбу. — Слушай колокольчик и призови свою духовную энергию, — просит она, и Вэй Усянь подчиняется. Когда её сила проникает внутрь и встречается с его собственной, он чувствует захлёстывающую тёплую волну, приносящую странное облегчение, словно он нырнул в прогретую солнцем воду в жаркий душный день. «О!» — думает Вэй Усянь. Память потихоньку возвращается, и его пронизывает острая и обжигающая вспышка стыда: как мог он быть таким эгоистичным придурком? Лань Чжань так расстроился, а А-Юань… — Выдохни, — командует Вэнь Цин. — Всё в порядке, Вэй Усянь. Все всё понимают. Они в курсе, — она запинается, — что это нападение было для тебя жестокой встряской. Вэй Усянь вспоминает собак и покрывается мурашками. Или они ему тоже причудились? Он поспешно пытается приподнять полу ханьфу, чтобы удостовериться, мысленно костеря свои непослушные конечности, когда это удаётся не сразу. Вэнь Цин догадывается и приходит ему на помощь. Она позволяет ему увидеть следы укусов на ногах только на несколько мгновений и тут же прикрывает их обратно. — Это действительно случилось, — подтверждает она. — Но ты уже убедился, больше нет нужды на них смотреть. Вэй Усяня трясёт. Вэнь Цин наливает ещё одну пиалу настоя и подносит к его губам. — Пей.***
Цзян Чэн знает, что не такой умный, как Вэй Усянь. Ему постоянно приходилось напоминать себе, что у Вэй Усяня преимущество. (И пусть в глубине сердца Цзян Чэн подозревает, что никогда не смог бы сравняться с Вэй Усянем, даже если бы преимущества не было… Что ж. Оно есть, и это недоказуемо.) Но Цзян Чэн — не дурак. Он в состоянии уловить связь между «твои родители погибли» и «у меня не было золотого ядра» и пересадкой ядра. Вэй Усянь не просто лишился своего ядра, он его отдал. Это кто-то другой оказался настолько беспечным, глупым и ни на что не способным, что его золотое ядро разрушили. Это был Цзян Чэн. Ему до смерти хочется что-нибудь сломать, но вокруг Облачные Глубины и он здесь в гостях, так что Цзян Чэн просто шагает — быстро и бесцельно, пока не оказывается где-то в горах, на краю утёса, что означает, что дальше идти ему некуда, а когда он разворачивается, чтобы отыскать другую тропинку, то видит свою мать. — Ты знала, — обвиняет Цзян Чэн, потому что она в курсе, это очевидно. — Я знаю всё, — просто подтверждает мать, — после нападения Вэней я прочла его память. Если у тебя есть вопросы, спрашивай. А если злишься, то злись на меня, потому что я тоже это от тебя скрывала. Цзян Чэн сглатывает. Ему не хочется спрашивать именно потому, что он уверен — мать ответит ему. Она не станет защищать его чувства, потому что не считает, что они нуждаются в защите. Цзян Чэн должен быть достаточно силён, чтобы справиться, кто бы что ему ни сказал. Но не спрашивать — тоже признак слабости, и Цзян Чэн не намерен вечно маяться этим вопросом. — Он отдал мне своё золотое ядро, да? Кивок матери — как удар под дых. — Да, — коротко подтверждает она. — И я позволил? — Неужели он оказался таким мерзким, эгоистичным слабаком? — Нет, — откликается мать. — Он не сказал тебе. Ты узнал об этом только спустя много-много лет. О… Не слабак, значит. Просто дурак. Цзян Чэну иногда мучительно хочется каким-то образом перенестись в то будущее, которого не случилось, ради удовольствия хорошенько врезать самому себе по морде. — Это было… больно? — Он не хочет знать. Но он должен знать. — Больнее, чем всё, что ты можешь себе представить. Цзян Чэн в состоянии представить многое. И всё равно верит ей. — Но… почему? — шепчет он. — Я погибла. И твой отец тоже. Вэни перебили нас всех, вплоть до самого юного шиди. Остались только вы трое, — объясняет его мать ровным, безэмоциональным голосом. — Семнадцатилетнему тебе предстояло возглавить клан Цзян. Тебе нужно было золотое ядро. — Она на мгновение смолкает. — Но он отдал его не поэтому. Вэй Ин сделал это, потому что он любит тебя. Потеря золотого ядра причиняла тебе боль, и отдать своё было для него легче, чем видеть, как ты страдаешь. Возможно, Цзян Чэн ошибался, когда считал, что мать не солжёт ему, потому что это не может быть правдой. Он знает, что потеря золотого ядра и необходимость влачить обычное, ничем не примечательное существование уничтожили бы его, но… Вэй Усяню он на хрен не сдался. Мать смотрит на него долгим взглядом, а потом вздыхает. — Почему, как ты думаешь, он решил вернуться, А-Чэн? — Его жизнь была ужасна, — предполагает Цзян Чэн. — Все умерли. Мать качает головой. — Не все. Ванцзи остался в живых. И А-Юань. Вэй Ин обрёл мужа и новую семью. И ещё учеников, которые обожали его. Даже твой племянник в конце концов проникся к нему уважением. Вэй Ин был счастлив. Счастливее, чем когда-либо в своей жизни. — Она обходит Цзян Чэна и останавливается у обрыва, глядя на окружающие Гусу горы. — Ведь его детство было довольно безрадостным. Родители умерли, и он рос в доме, в котором царил раздор. Цзян Фэнмянь любил его, но жена Цзян Фэнмяня обращалась с ним жестоко и пыталась настроить Вэй Ина и собственного сына друг против друга. — Что? — недоуменно таращится Цзян Чэн. — Но ты никогда… — Его мать не делала этого. Правда ведь? Он такого не помнит. — Не в этот раз. — Её губы сжимаются, всего на мгновение, а потом лицо матери снова разглаживается. — Вэй Ин приложил массу усилий, чтобы сейчас всё было иначе. Но он всё равно боялся меня. — Она оборачивается обратно к Цзян Чэну. — Нет, А-Чэн, он был счастлив. И мог бы удовлетвориться этим, но был один человек, из-за которого он захотел вернуться. О… Ну да, в этом есть смысл. И Цзян Чэн понимает, он бы поступил так же. — А-цзе, — выпаливает он. — Она умерла. А Вэй Усянь её очень любит. — Не твоя сестра, — откликается мать, и Цзян Чэн снова впадает в недоумение. — Вэй Ин действительно обожает её. Когда А-Ли умерла, он в буквальном смысле потерял рассудок от горя. Но с тех пор прошло много времени. Вэй Ин оплакал её и мог бы продолжать жить дальше. — Тогда… отец? — это несколько менее понятно, но Вэй Усянь любит Цзян Фэнмяня. Мать закатывает глаза. — Нет, глупый мальчишка. Ты. — Её лицо совершенно серьёзно, ничто не указывает на то, что мать решила над ним посмеяться. — Вэй Ин смотрел на свою новую жизнь, на супруга и привязавшихся к нему детей и чувствовал себя счастливым. Но время от времени он сталкивался с тобой, и ты был несчастен. Вэй Ин считал, что ты ненавидишь его… я предполагаю, что это было не так, но он так думал… и даже это удовлетворило бы его, если бы ты был счастлив. Но ты не был. Разве могло быть иначе? Ведь ты потерял всех, кого любил. Мать проводит кончиками пальцев по его щеке, и Цзян Чэна внезапно поражает то, что ей приходится тянуться, что она ниже, в то время как в его представлении мать возвышается над всеми. — Тебе выпало столько боли, А-Чэн. И ты был сильным. Но за эти годы… ты сердился так долго, что уже разучился вести себя по-другому. Племянник вырос и больше не нуждался в тебе, так что ты действительно остался в полном одиночестве, и уже никто не мог до тебя достучаться. Цзян Чэн пытается представить, каково это: потерять всех, остаться одному с младенцем и собственной скорбью, восстанавливать клан, пытаясь справиться со всеми проблемами без поддержки А-цзе и Вэй Усяня… Конечно, он был бы зол. Он всегда злится, когда ему приходится заниматься чем-нибудь в одиночку. Цзян Чэн не умеет улыбаться и уговаривать людей, чтобы они что-то сделали, никогда не умел. Вот его сестра и Вэй Усянь — другое дело, и в важных случаях они всегда брали переговоры на себя. Когда Цзян Чэн пытается справиться сам, он неизменно раздражается и начинает орать и сыпать угрозами, пока А-Цзе или Вэй Усянь не появляются, чтобы исправить то, что он успел натворить. Цзян Чэн хорош во многих вещах, но общение с людьми — не из их числа. — А-Чэн, — вздыхает его мать. — Мой сын. Истинно мой — и в хорошем, и в плохом смысле. — Она щиплет его за щёку — достаточно сильно, чтобы это было больно. — Боящийся признаться в том, что он любит, боящийся признать, что он кем-то любим. Находящий утешение только в гневе, потому что гнев — безопасен… — Её рука бессильно падает. Цзян Чэн таращится на неё. Мать криво усмехается. — Я видела тебя глазами матери. И я видела нас обоих глазами твоего брата. Ты вырос хорошим человеком, сын, я горжусь тобой. В голове у Цзян Чэна всё плывёт. Ему хочется плакать, но он не хочет, не может заплакать перед своей матерью. Она продолжает. — Знаю, что мне вряд ли удастся убедить тебя, что ты заслуживаешь той любви, которую испытывает к тебе Вэй Ин. Поверь мне, я понимаю. Потому что Вэй Ин любил меня и скорбел по мне, и я уверена, что совершенно не заслужила этого. Но я надеюсь, что ты хотя бы поверишь, что он действительно любит. Что когда-то он отдал тебе своё золотое ядро и ни на мгновение не пожалел об этом. Что он отказался от своего будущего и своего счастья, потому что они рассыпались пеплом у него на губах, оттого что ты был несчастен. Его жизнь никогда не будет прежней. Даже если Вэй Ин снова обретёт счастье, ему по-прежнему будет недоставать тех, кого он знал, потому что, хотя все эти люди живы, — они уже не те, какими Вэй Ин их помнит. — Это слишком… — выдыхает Цзян Чэн. — Ради меня? Всё это — ради меня? — Ради тебя, — кивает мать. — Я сейчас стою здесь, живая, — только потому, что Вэй Ин любит тебя. Твой отец, твои шиди, все мы — живы потому, что Вэй Ин любит тебя и хочет для тебя счастья. Он многим пожертвовал. Ты перед ним в великом долгу. Цзян Чэн опускает глаза. — Я… понимаю. — Не думаю, что понимаешь, — резко обрывает его мать. — Твой долг перед ним — отпустить всё это. Ему не нужна твоя благодарность, смирение или сожаления. Его единственное желание — чтобы ты был счастлив. Из уважения к нему тебе следует принять его безмерные дары как должное и жить так, как будто ты не имеешь о них ни малейшего представления. — Но это нечестно, — жалобно возражает Цзян Чэн, понимая, как по-детски это звучит. — Честность — бессмысленное понятие. Это просто жизнь.
