И время лишь бумажная луна

Преимущество новообретённого золотого ядра в том, что теперь Вэй Усянь может облегчить боль и скованность от перенесённых побоев, направив тёплую, гудящую энергию в одеревеневшие мышцы. (Когда-то он умел излечивать свои раны и с помощью тёмной энергии, но в Облачных Глубинах таковой не наблюдается, и Вэй Усянь без понятия, где все его вещи. Баоху, Суйбянь и Стигийская тигриная печать наверняка хранятся где-то поблизости, вот только ему неизвестно — где, а ведь Стигийская тигриная печать — единственный доступный ему источник тёмной энергии.) Когда он пытается приподняться, Вэнь Цин награждает его по-прежнему строгим взглядом. — Лань Чжань очень расстроился, — напоминает ей Вэй Усянь, — мне нужно… — Тебе нужно оставаться именно там, где ты и находишься, в постели, — возражает Вэнь Цин, отправляя в воздух бабочку-послание. — Усянь, мне хочется, чтобы ты уразумел, что несколько дней назад ты едва не умер, да и сейчас твоё здоровье ещё весьма хрупкое. Ты чувствуешь себя лучше, чем должен бы, не обманывайся этим. — Но я чувствую себя ужасно! — И это истинная правда. — Знаю, — бесстрастно парирует Вэнь Цин. — Но всё равно лучше, чем мог бы, потому что я очень хороший целитель, и к тому же ты всё ещё под действием обезболивающих трав. Вэй Усянь моргает. — И насколько плохо всё было? — Плохо. — Вэнь Цин окидывает его взглядом и вздыхает. — Только три ребра остались целыми. Плюс серьёзные внутренние повреждения. Найди они тебя часом позже, и ты почти наверняка бы не выжил. Доставь они тебя к менее умелому целителю, чем я, ты тоже почти наверняка бы не выжил. — Но… — Вэй Усянь таращится на неё. — Ты ведь лучший целитель во всей Поднебесной? Это заставляет Вэнь Цин едва заметно, но улыбнуться. — Возможно. Вот поэтому, пожалуйста, отнесись серьёзно к тому, что я говорю, и отдыхай. И используй свою духовную энергию для исцеления.

***

Лань Ванцзи знает, что А-Юань необыкновенно спокойный ребёнок. Конечно, у самого Лань Ванцзи не так много опыта общения с маленькими детьми, но так утверждают старейшины, которые приглядывают за подрастающим поколением клана Лань, направляя их в играх и специальных упражнениях, предназначенных для того, чтобы заложить основу для образования золотого ядра. Они очень впечатлены его сыном. А-Юаня постоянно хвалят за отличное поведение и дружелюбный характер. Старейшина Децзи также сказала, что А-Юань — очаровательный ребёнок. Лань Ванцзи и сам всегда так думал, но приятно получить подтверждение со стороны. А-Юань плачет чрезвычайно редко. И возможно, вследствие этого в тех случаях, когда ему приходится иметь дело с плачущим сыном, Лань Ванцзи ощущает, что совершенно не в состоянии с этим справиться. Обычно в подобных (крайне редких) ситуациях Вэй Ин брал заботу об их сыне на себя. И буквально в мгновение ока заставлял А-Юаня снова улыбаться и даже смеяться. Лань Ванцзи никогда не удавалось подобное — ни со взрослыми, ни с детьми. Расстройство сына очень огорчает. Лань Ванцзи бы с радостью стёр всё, что печалит А-Юаня, с лица земли, но, увы, не в его силах уничтожить текущую… болезнь Вэй Ина. Вместо этого он несёт рыдающего А-Юаня через Облачные Глубины — быстрым шагом, сгорая от стыда, когда люди оглядываются на них и видят... видят его бессилие, его бесполезность, то, насколько он ни на что не способен — в отсутствие Вэй Ина. Какой-то мальчик поднимается по тропинке навстречу Лань Ванцзи и, в отличие от других, мимо кого они проходили, не отворачивается и не отводит глаз, а, наоборот, останавливается. — Ханьгуан-цзюнь, — обращается он, отвешивая поспешный поклон, — может ли этот недостойный предложить свою помощь? -— Парнишка широко улыбается, и Лань Ванцзи наконец узнаёт его: это тот ребёнок, которого несколько лет назад привёл в Облачные Глубины брат. — Ванцзи, — окликает Сичэнь, как раз догоняя сзади. — И… э… А-Ян. Я не думаю, что моему брату... — Если знаешь как, — говорит Лань Ванцзи. — Пожалуйста. Мальчик улыбается ещё шире и обращает всё своё внимание на А-Юаня. — Здравствуйте, молодой господин, — начинает он, — можете сказать мне, почему вы плачете? А-Юань, всхлипывая, бормочет что-то, что даже Лань Ванцзи не в состоянии разобрать, но А-Ян кивает. — Звучит совершенно ужасно, — серьёзно соглашается он. — Увы, пока что это несчастье нам не поправить, но, может быть, завтра всё станет лучше? — Мальчик изображает глубокую задумчивость. — Возможно, сегодня стоит утешиться малыми благословениями, которые нам дарованы. «Чрезмерно печалиться запрещено», молодой господин! — Он лезет к себе в рукав и извлекает оттуда небольшой предмет, завёрнутый в бумажку. — Если Ханьгуан-цзюнь позволит? Лань Ванцзи недоуменно моргает, а затем понимает, что тот держит на ладони конфету. — Да, — разрешает он. А-Ян снова ослепительно улыбается, разворачивая бумажку и протягивая её содержимое А-Юаню. — Пожалуйста, молодой господин, — говорит он, — примите от меня этот скромный дар. Рыдания А-Юаня немного ослабевают, он смотрит на конфету — озадаченно и непонимающе. — Возьми её, — советует брат. А-Юань неуверенно берёт конфету. А-Ян жестами показывает, что её следует положить в рот, и А-Юань подчиняется. На его лице проступает выражение почти комичного изумления. Лань Ванцзи не может припомнить, доводилось ли сыну пробовать конфеты раньше, и задумывается, не является ли это ещё одним его родительским упущением. В раннем детстве Вэй Ина особо не баловали, да и госпожа Юй не похожа на человека, который стал бы закармливать своих детей сладостями. Так что и ему, возможно, это просто не приходило в голову. А-Юаня учили, что не следует разговаривать во время еды, но сейчас он, кажется, напрочь забывает об этом. — Вкусно, — восклицает А-Юань. — Спасибо! — И больше не плачет. А-Ян кланяется. — Всегда пожалуйста, молодой господин, — откликается он. — Большое спасибо, А-Ян, — говорит брат. — Это была хорошая идея, и очень мило с твоей стороны так по-доброму поделиться с ним. Глаза А-Яна блестят, а улыбка становится ещё шире. — «Будь щедр». «Будь милосерден». «Стремись к гармонии, она — великая ценность», — цитирует он. — Мне нужно поспешить, чтобы не опоздать на урок. Приятно видеть вас в добром здравии, Лань-гэгэ. — И на этом А-Ян откланивается и уходит. Лань Ванцзи продолжает свой путь к Детскому залу, теперь уже более размеренно. Брат следует за ним. — Это временное явление, — говорит брат. — Усянь поправится. Лань Ванцзи не отвечает и снова ускоряет шаг. Он не желает обсуждать это. Просто не может. Не хочет вспоминать, как Вэй Ин назвал его Ханьгуан-цзюнем, и то, с какой враждебностью, как холодно звучал его голос. Ему придётся потерпеть — до тех пор, пока Вэй Ин снова не… станет собой. А что ещё остаётся? Слишком скоро они добираются до Детского зала, и Лань Ванцзи обнаруживает, что ему совсем не хочется отпускать своего сына. То, как прижимается к нему А-Юань, успокаивает. Значит, Лань Ванцзи всё-таки не подвёл свою семью до такой степени, чтобы сын не мог прижаться к нему в поисках утешения. И молчаливое доверие ребёнка, такого крошечного и такого бесценного, заполняет зияющую пустоту внутри Лань Ванцзи, порождённую странной, насторожённой отстранённостью Вэй Ина. К сожалению, один из других детей замечает их, и, похоже, он успел привязаться к А-Юаню. Ребёнок радостно устремляется вперёд (слишком радостно, с энтузиазмом, явно превышающим осторожность, потому что он не успевает остановиться, пока не утыкается в колени Лань Ванцзи). — А-Юань! — кричит ребёнок. — А-Юань, играть! Старейшина Цюань поспешно приближается к ним. — А-И! — увещевает она. — Соблюдай умеренность! Не наскакивай так на Ханьгуан-цзюня! И не кричи! — А-Юань, играть! — настаивает ребёнок… А-И, и А-Юань начинает ёрзать на руках у Лань Ванцзи. — Вниз, отец, пожалуйста, — просит он, и Лань Ванцзи с сожалением спускает сына на пол. А-И хватает А-Юаня за руку и тащит по направлению к игре, в которую хочет поиграть. Старейшина Цюань возвращается к своим обязанностям, принеся Лань Ванцзи ещё несколько прочувствованных извинений. Лань Ванцзи уже скучает по тем временам, когда А-Юань был совсем крохой и не было нужды делить его с кем-то другим. Когда А-Юань уходит, какая-то часть Лань Ванцзи будто следует за ним, и Лань Ванцзи не уверен, что в состоянии обойтись без неё, пока Вэй Ин ещё не… — Ванцзи, — окликает его брат. — Мы можем вернуться.

***

Лань Ванцзи почти боится заходить в дом. Но, разумеется, всё равно заходит туда вместе с братом. Вэй Ин по-прежнему полусидит на кушетке, опираясь на сложенные подушки и глядя на дверь. При виде Лань Ванцзи он улыбается грустной, вымученной улыбкой. — Лань Чжань, — бормочет он. — Я так сожалею о том, что случилось. — Не извиняйся, — немедленно возражает Лань Ванцзи. Ему не нужны извинения Вэй Ина. Ему просто нужен Вэй Ин. Осторожно приблизившись к кровати, Лань Ванцзи опускается на колени подле своего супруга. — Ты… — Он не знает, как закончить этот вопрос. Улыбка Вэй Ина становится ещё более горькой. — Я полностью сознаю, где я, когда и почему… — вздыхает он. — Как там А-Юань? — Лучше, — откликается Лань Ванцзи и добавляет, чувствуя, что должен признаться в своём отцовском бессилии: — Я не смог успокоить его сам, но А-Яну удалось добиться успеха. А-Юань сейчас играет с А-И в Детском зале. Пока он рассказывает, лицо Вэй Ина приобретает очень странное выражение. — А-Ян? — переспрашивает он. — Сюэ Ян. Он… в некотором роде воспитанник брата, — объясняет Лань Ванцзи. Вэй Ин задумчиво кивает. Он кажется совершенно спокойным, но Лань Ванцзи чувствует, как что-то тычется в руку — Стигийская тигриная печать, несколько дней хранившаяся у него в рукаве, дёргается, вибрирует и наконец вырывается наружу, подлетая к Вэй Ину, и одновременно Суйбянь (который Лань Ванцзи оставил в их спальне) выкатывается оттуда и со звяканьем замирает у ножек кушетки. — И как же ему «удалось добиться успеха»? — спрашивает Вэй Ин ровным тоном, от которого волоски на затылке у Лань Ванцзи встают дыбом. — Он дал А-Юаню конфету, — осторожно отвечает Лань Ванцзи. — Как мило с его стороны, — цедит Вэй Ин. В глазах Стигийской тигриной печати появляются зелёные отблески. Вэй Ин смотрит прямо на брата. — Истинный успех твоего воспитания, Цзэу-цзюнь. — Суйбянь всплывает над полом и повисает перед своим хозяином. Его лезвие на ладонь выдвигается из ножен. Лань Ванцзи не понимает, что здесь происходит, и не уверен, что в состоянии это вынести. Прошедшие дни были такими трудными и мучительными, ему просто хочется, чтобы Вэй Ин вернулся к нему… а тот, похоже, снова стремительно отдаляется. — Вэй Ин, — с болью в сердце умоляет Лань Ванцзи. — Пожалуйста, Вэй Ин… Вэй Ин оглядывается на него. — Ох… Лань Чжань, — еле слышно выдыхает он. Стигийская тигриная печать тихо падает на кровать, Суйбянь брякается на пол. Едва дотянувшись, Вэй Усянь прижимает ладонь к щеке Лань Ванцзи. — Всё в порядке. Ничего страшного. — Он снова улыбается, на этот раз тепло и ласково. — Тебе многое пришлось пережить за эти дни, да? Иди ко мне. Вэй Ин тянет его на себя, и Лань Ванцзи охотно наклоняется, прикрывает глаза и отвечает на его поцелуй — нежный и такой знакомый. — Лань Чжань, — шепчет Вэй Ин, когда они на мгновение прерываются. — У меня ужасная проблема. — Что случилось? — немедленно спрашивает Лань Ванцзи. — Моё запястье, — обиженно насупившись, жалуется Вэй Ин, вытягивая руку. — Оно совсем голое. Настроение Лань Ванцзи волшебным образом улучшается, когда он извлекает из рукава бережно сложенную ленту и аккуратно обматывает её вокруг запястья супруга, словно в процессе он возвращает на место крайне важную часть себя, ту самую, которой ему так не хватало. — Спасибо, муж мой, — благодарит Вэй Ин и снова притягивает его, чтобы поцеловать.

***

Цзян Чэну не хочется задавать этот вопрос, но он должен знать. — Можешь сказать мне кое-что? — спрашивает он у своей матери. — Возможно. Цзян Чэн собирается с духом. Мать всегда была к нему строга, но в данной ситуации это даже к лучшему. — Что я сделал не так? Мать хмурится. — Когда именно? Уточни свой вопрос. Ну да, зная его мать, выбор и вправду может быть весьма затруднителен. — Когда на Вэй Усяня напали. Что мне нужно было сделать иначе? Глаза матери расширяются, и она буравит его долгим, пристальным взглядом. — Я знаю, что виноват, — расстроенно добавляет Цзян Чэн, — и не пытаюсь этого отрицать, я просто… просто не могу разобраться, где именно облажался. — Ты… — Мать обрывает начатую фразу на полуслове и шлёпает его по руке. — Глупый мальчишка! Разве это ты воспитал Цзинь Цзысюня? Может быть, ты его отец или мать? И разве ты заставил его наброситься на Ванцзи, чтобы потом его исключили из клана Цзинь? Или подговорил его похитить Вэй Ина? Или, возможно, ты рассказал Цзинь Цзысюню, что Вэй Ин боится собак? Или послал Вэй Ина в Цайи одного? Ты вообще хотя бы знал, что он собирается пойти туда? — Нет, — неохотно признаёт Цзян Чэн. Мать вздыхает. — А-Чэн, — говорит она уже значительно тише. — Глава клана отвечает за свой орден и его адептов, но никто в состоянии контролировать весь мир и всё, что в нём происходит. Когда Вэй Ин не вернулся в Облачные Глубины, ты без промедления отправился на его поиски, так? — Так. — И это тоже каким-то образом ощущается как вынужденное признание. — Ты искал его и нашёл. И затем защитил его, чтобы ему не причинили ещё худшего вреда? — резко спрашивает мать. — Худшего вреда, да. Но… — Ни слова больше. Ты нашёл его, защитил и помог вернуть обратно. Ты сделал всё, что мог, всё, что должен был сделать. Ты ни в чём не виноват… на этот раз. Цзян Чэн моргает, осмысливая её слова. Он уверен — больше, чем в чём-либо ещё в своей жизни, что его мать не стала бы лгать ему в таких вещах и никогда не опустилась бы до пустых похвал или утешений. «Вероятно, — решает Цзян Чэн, — можно позволить себе поверить, что это действительно так».

***

Вэй Усянь готов признать, что, пожалуй, немного обеспокоился, узнав, что Сюэ Ян находился в непосредственной близости от его сына, ещё совсем ребёнка. Но очевидное расстройство Лань Чжаня развеяло наваждение, и он наконец вспомнил, что в настоящий момент Сюэ Ян — тоже всего лишь ребёнок. И насколько известно Вэй Усяню, до сих пор ничто не указывает на его… э… убийственные наклонности. Напротив, учителя не нахвалятся на его усердие и примерное поведение. Видимо, тактика Сичэня всё же сработала, и воспитание в строгих правилах клана Лань вкупе с безмятежностью Облачных Глубин дали гораздо лучший результат, чем боль, обиды и лишения (что, в сущности, вовсе не удивительно). И возможно, не так важно, что Сюэ Ян потенциально способен на ужасную жестокость, если подобные чудовищные деяния противоречат правилам, по которым он привык жить. Сичэнь был, кажется, крайне встревожен реакцией Вэй Усяня, но в лучших традициях Ланей просто застыл на месте в полном молчании. А вот Вэнь Цин даже вытащила свои иглы, и можно только порадоваться, что Лань Чжань отвлёк его до того, как она успела ими воспользоваться. Вэй Усянь, разумеется, прекрасно помнит, что Вэнь Цин умеет швыряться этими гуевыми штуковинами с поразительной точностью, но подозревает, что стать её мишенью всё равно не слишком приятно. — Если вы четверо когда-нибудь прекратите балансировать на грани искажения ци, — едко замечает Вэнь Цин, — мне, может быть, наконец на самом деле удастся вернуться к работе. — Она сердито зыркает на Вэй Усяня. — Усянь, дай мне слово, что будешь отдыхать и постараешься избегать ненужных нагрузок, тогда я позволю тебе остаться с Ванцзи без моего присмотра и даже разрешу А-Юаню вернуться к вам на день. Но я считаю, что ему и сегодня стоит переночевать со своими дядями. — Я буду отдыхать, — покорно обещает Вэй Усянь. Вэнь Цин переводит строгий взгляд на Лань Чжаня. — Ванцзи, я ожидаю, что ты проследишь за этим. И пожалуйста, не занимайтесь ничем утомительным. Его кости сейчас не прочнее тонкого фарфора. Лань Чжань кивает. — Буду осторожен с Вэй Ином. Прослежу, чтобы Вэй Ин был осторожен, — отвечает он. (И Лань Чжань действительно намерен так поступить. Он всё ещё очень беспокоится.) — Тогда это всё, — продолжает Вэнь Цин уже более спокойным тоном. — Хорошенько отдохните. Насладитесь тишиной и покоем. Мы попросим, чтобы вашу еду приносили прямо сюда. И когда занятия А-Юаня закончатся, кто-нибудь из членов семьи приведёт его к вам. Я не доверяю тебе, Усянь, и не хочу, чтобы Ванцзи даже на мгновение выпускал тебя из виду. (Лань Чжань тоже этого не хочет.) И если что-то в Вэй Усяне отзывается тёплой и нежной радостью, когда Вэнь Цин так обыденно рассуждает о «членах семьи», об этом ведь совсем не обязательно кому-нибудь знать?

***

Вэй Усяня немного удивляет, что членом семьи, доставившим А-Юаня домой к обеду, оказывается Лань Цижэнь. При виде А-Юаня с его двоюродным дедушкой становится намного понятнее, почему Лань Чжань и Сичэнь так сильно любят своего дядю. Лань Цижэнь, конечно, по-прежнему кажется не способным ни улыбнуться, ни, скажем, обнять кого-нибудь, но безукоризненно мягок и добр с А-Юанем во всех остальных отношениях. Всякий раз, как ему случается заботиться о своём внучатом племяннике, тот бомбардирует его бесконечными вопросами куда настойчивее, чем своих родителей, но Лань Цижэнь старается ответить на каждый подробно и обстоятельно. Сегодня он заходит к ним держа А-Юаня за руку. Вэй Усянь, разумеется, лежит в постели, Лань Чжань сидит рядом с ним. — Папа! — восклицает А-Юань. — Дедушка говорит, что тебе лучше! — Он пытается немедленно подбежать к родителям, но Лань Цижэнь удерживает его руку в своей, ровно настолько, чтобы А-Юань остановился и, нахмурившись, обернулся в его сторону. Лань Цижэнь опускается рядом с ним на колени. — А-Юань, ты помнишь, я объяснял тебе, что папа всё ещё болен? Глаза А-Юаня расширяются. — Да! Дедушка сказал, что А-Юань должен быть заботливым и внимательным. Лань Цижэнь кивает и отпускает его руку. А-Юань приближается к Вэй Усяню медленно, с широко распахнутыми глазёнками и такой осторожностью, что это почти комично и совершенно точно — очаровательно. Его прикосновение настолько бережное, что Вэй Усянь едва может это почувствовать. — Привет, папа! — шепчет А-Юань. — Шептать необязательно, — сообщает Лань Цижэнь, и его губы слегка подрагивают, что у Лань Чжаня соответствовало бы улыбке. — Привет, А-Юань. — Вэй Усянь отбрасывает прочь мучительный стыд за то, что этим утром он заставил своего сына расплакаться, и тепло улыбается ему. — Твой двоюродный дедушка совершенно прав. Папе стало намного лучше. И я рад тебя видеть. — Он пытается наклониться вперёд, но в результате только болезненно морщится. — Вэй Ин, — укоризненно произносит Лань Чжань и поднимает А-Юаня, устраивая его у себя на коленях, где Вэй Усяню намного удобнее дотянуться, чтобы поцеловать сына в лоб. — Всё ещё болен, — грустно цитирует А-Юань. — Да, — вздыхает Вэй Усянь, — и буду болеть некоторое время. Как полагаешь, ты не против переночевать сегодня со своими дядями и тётей? — Мгм, — соглашается А-Юань настолько похоже на Лань Чжаня, что Вэй Усянь едва удерживается, чтобы не запищать от восторга. — Лиловый дядя грустит. А-Юань помогает. Вэй Усянь задумывается, на мгновение нахмурившись. У А-Юаня выработалось что-то вроде привычки «приклеиваться» к тому из членов семьи, кто по той или иной причине пребывает в расстройстве. Это мило, но Вэй Усяню не хотелось бы, чтобы сын начал думать, что заботиться о взрослых — это его обязанность. — И как А-Юань помогает? — ненавязчиво спрашивает он. А-Юань расплывается в широкой улыбке и раскидывает руки, как будто говоря: «Самим фактом своего существования!», и Вэй Усянь хохочет. — Ну что ж, раз дело А-Юаня такое важное, мы не можем оставить тебя сегодня здесь, как бы нам этого ни хотелось, — серьёзно произносит он, отсмеявшись. Вэй Усянь без понятия, о чём там грустит Цзян Чэн, скорее всего, того просто бесит, что Вэй Усянь ещё слишком болен, чтобы можно было наорать на него за то, что посмел уступить какому-то Цзинь Цзысюню. Но Цзян Чэн действительно не надышится на А-Юаня и обычно — значительно веселеет после того, как ему удаётся побыть со своим племянником. Если А-Юань считает, что делает свою семью счастливее просто своим присутствием… он не ошибается. Лань Цижэнь наблюдает за Вэй Усянем — откровенно пялится на него, на самом деле, или, во всяком случае, пристально его разглядывает. Если дело в том, что Вэй Усянь не одет подобающим образом, то он сейчас как бы… прикован к кровати, ему запрещают встать и одеться. — Всё в порядке, учитель? — осторожно спрашивает он. Лань Цижэнь откашливается. — Вэй Усянь. Приятно видеть, что твоё состояние улучшается. Пожалуйста, будь осторожен и слушайся своего целителя. Твой долг перед семьёй — благополучно выздороветь. — Он скованно кланяется. — Прошу меня простить. Мне нужно вернуться к делам. Когда Лань Цижэнь выходит, Вэй Усянь ещё некоторое время смотрит на закрывшуюся за ним дверь. На какое-то мгновение ему практически показалось… — Дядя очень волновался, — поясняет Лань Чжань. Ну да, вот это самое. — Я думал, он скорее будет волноваться, как бы я не выздоровел, — шутит Вэй Усянь, но без привычного яда, и Лань Чжань, очевидно, прекрасно это чувствует. — Дядя очень волновался, — повторяет он. — Вэй Ин — член семьи. — Он просто не хочет, чтобы со мной что-нибудь случилось, пока его иллюзии не перестанут мерцать, — ещё раз пытается Вэй Усянь. Ему почему-то становится неловко при мысли о том, что Лань Цижэнь может переживать за него ради него самого, а не просто с трудом выносить его во имя Лань Чжаня. (Конечно, они поддерживали вполне цивилизованную беседу во время уроков, посвящённых созданию иллюзий, но тогда Вэй Усянь полагал, что Лань Цижэнь просто проявляет почтительную вежливость, с которой, по его убеждениям, любой ученик должен обращаться к своему учителю.) Его супруг, однако, настроен весьма упрямо. — Нет, — настаивает Лань Чжань, — дядя сказал Вэнь Цин, что считает тебя членом семьи. Дядя очень волновался. Вэй Усянь удивлённо моргает, а потом решает, что отложит размышления по этому поводу до… более позднего времени. — А-Юань, — спрашивает он, — как прошёл твой день в Детском зале? Ты виделся со своим новым другом? — Да! А-И и я играли в «Сохрани равновесие»! — с воодушевлением рассказывает А-Юань. — И как прошла игра? — интересуется Вэй Усянь. В сбивчивых описаниях А-Юаня не так просто разобраться, но у Вэй Усяня складывается общее впечатление, что играть было весело, и, хотя у А-И не слишком хорошо получалось, он очень старался, а А-Юань изо всех сил пытался ему помочь. Вэй Усянь почти наверняка уверен, что А-И — это будущий Лань Цзинъи. Он пару раз видел этого мальчика, и между ним и Лань Цзинъи есть некоторое внешнее сходство, ну и, разумеется, безусловное сходство состоит в жизнерадостном, неугомонном и очень неподходящем для ордена Лань характере А-И. Вэй Усянь слышал, как старейшины выражали надежду, что А-Юань сможет оказать на А-И положительное влияние. (Все они единогласно придерживаются мнения, что А-Юань практически идеален.) Как-то раз Вэй Усянь был и вовсе до крайности поражён, когда случайно подслушал, как один из старейшин утверждал: «А чего вы ожидали? Он же сын Ханьгуан-цзюня. Это у него в крови». И был поддержан хором всеобщего одобрения. Вэй Усяню тогда каким-то чудом удалось удержать язык за зубами, но в течение нескольких долгих мгновений всё, что вертелось у него в голове, было: «Он, знаете ли, и мой сын тоже!» Никто из старейшин никогда не одобрил бы его до такой степени. А спустя какое-то время ему пришло на ум, что, помимо этого, А-Юань — приёмный ребёнок! И в нём нет ни капли крови Лань Чжаня. И всё же это здорово, что А-Юаня здесь так любят, потому что ему придётся много времени проводить в Гусу. Разумеется, он будет также бывать и в Юнмэне, но Вэй Усянь подозревает, что о любимом внуке госпожи Юй никто и никогда не осмелится даже случайно плохо обмолвиться. В то время как старейшины клана Лань... Ну, скажем так, у него есть серьёзные основания полагать, что правило, касающееся запрета сплетен и злословия, было попыткой обуздать старейшин своего же клана — с весьма… ограниченным успехом. А ещё А-Юань по рождению Вэнь. И значит, ему следует регулярно посещать Цишань. «Поговорю об этом с Лань Чжанем», — думает Вэй Усянь. — Ему обязательно надо будет выделить время, чтобы возить А-Юаня в гости». Он останавливается, неожиданно поймав себя на том, что думает о будущем так, как будто сам уже перестанет являться его частью, просто принимая как данность, что не сможет по-прежнему быть родителем А-Юаня, когда тот станет постепенно взрослеть. В своей первой жизни Вэй Усянь в этом возрасте выращивал скудные урожаи на бесплодной почве, пока на улицах Илина мошенники наживались на его имени. И уже публично заявил о том, что не имеет ничего общего с кланом Цзян. Приближающееся рождение Цзинь Лина наполняет его ощущением неотвратимо надвигающейся беды. Празднование одного месяца с этой даты дало начало целой череде смертей: Цзинь Цзысюаня, Вэнь Цин, его шицзе, самого Вэй Усяня. И сколько бы он ни убеждал себя, что очевидно — сейчас всё обстоит совершенно иначе, Вэй Усянь никак не может избавиться от этого чувства. — Папа всё ещё усталый, — говорит А-Юань, и Вэй Усянь понимает, что слишком погрузился в свои невесёлые размышления, вместо того чтобы, как предполагалось, беседовать с сыном. — Отец, папе нужно поспать! — Мгм, — соглашается Лань Чжань. Вэй Усянь совершил ужасную ошибку! — Мне не нужно поспать, — протестует он, но Лань Чжань уже перекладывает подушки, чтобы осторожно опустить его на кровать. — Мне нужно… — Отдыхать, — возражает Лань Чжань, глядя на него с нежностью. Вэй Усянь уже готовится к долгому препирательству, но запал покидает его, когда А-Юань карабкается вдоль постели и усаживается рядом с подушками. А потом начинает гладить его по голове — как часто гладит А-Юаня сам Вэй Усянь, когда укладывает спать, — и запевает одну из его любимых колыбельных. Перед таким напором никто не смог бы устоять. И Вэй Усянь действительно чувствует себя усталым. Поэтому он уступает.