Свидание

      Что сейчас произошло? Что, черт возьми, сейчас произошло? — Еще раз? — попросил СССР, поскольку был ошеломлён и первый раз произношения для него, как пустой звук. — Я хочу пойти на свидание с тобой! — чуть громче повторил Россия.       Да, Союз сейчас явно не понимал, в каком смысле и контексте пытается донести мысль его сын. Грудь русского болезненно сжимала сердце, и заставляло еле сдерживать слезы. — Стоп, ты хочешь, чтобы я пошел с тобой и твоей подружкой в кафе? — снова недоумевал коммунист.       Слово «подружка» сильно ранит слух юноши, потому что ему было и стыдно и страшно врать родному отцу. Причем «подружка» неправильно и глупо звучит в адрес сильного мужчины и примерного семьянина. Стресс и тревога вскружили голову парню и не дали трезво мыслить. Нос жадно глотал воздух, который и так не мог нормально высвободиться из хватки легких. Красное лицо накрылось тенью и формой ладоней. Становилось все труднее дышать. Мужчина почувствовал какую-то вину за свои сказанные слова. Он думал, что РФ еще не совсем готов откровенно рассказать о своей личной жизни, думал, что еще не совсем еще к ней готов. Конечно, как в глазах любого родителя его чадо всегда останется маленьким чудиком, который желает на ручки и играть в машинки. Но русский сейчас показал, что он не хочет быть таким в глазах родственника. Хотя, толку от этого мало бы принесло. Коммунист тихо и скромно подошел к Федерации и нежно обнял того за плечи. — Прости, сынок, прости… — повторял СССР. — Т-ты не должен извинятся! — сквозь слезы, промямлил юноша. — А почему ты плачешь? — спросил тот.       Россия уже и лишнего звука пискнуть боялся, что там говорить про беседу по душам. Горячие капли обжигали закрытое руками лицо. Хотелось сказать все, что чувствует Российская Федерация по отношению к мужчине, но все равно боялся. Он боялся самого себя. Своих привычек, мыслей и странной тяготе к теплому и родному человеку. Который день он просыпается с мыслью, что пора придумать, как сказать о своих чувствах. Который раз он готов отдать все на свете, просто чтобы снова и снова чувствовать те случайные прикосновения в душе. Который день он не может прожить без объятий отца. — Пойдем-ка, — сказал старший.       Кисть отошла от заплаканного лица России и почувствовала чужую руку. Хотя нет, очень родную и любимую. Пока он в объятиях отца, он чувствует себя в безопасности, полностью окутанным нежностью и заботой. Стук каблуков, разнесся ветром по комнате и звенел в ушах. Рука тянулась за телом, которое шло вперед. Голубой глаз открылся и перед парнем оказался Союз, который рукой пытался затянуть к себе на диван. Грудь снова сжалась, как только око заметило расстроенный вид коммуниста. Разочарованный вид отца — нож по сердцу россиянину. Они оба были связаны одной тончайшей нитью, которая никому и никогда не будет видна кроме их двоих. Ты чувствуешь каждую дрожь родного человека, каждую эмоцию переживаешь с ним. Эта нить была не как в плохой попсе, а именно что-то на высоком и непонятном уровне. Синие брюки слились с зелеными мешковатыми штанами, воедино образуя сидячее положение. — Расскажи, пожалуйста, что тебя беспокоит, я очень за тебя волнуюсь, — умолял атеист.       Голова раскалывалась, как грецкий орех. Мужчина взял руку младшего и большим пальцем начал ласково пересчитывать костяшки, как бы успокаивая. «Гусиная кожа» охватила того полностью и даровала новые силы, чтобы сказать хоть слово. — Нет у меня никакой подружки, — начал тот, вытирая большие росинки на глазах и захлебываясь ими. — А куда ты тогда собирался идти? — поглаживая спину, переспросил СССР. — Никуда, я тебя обманул, — тут Россия не сдержался и снова начал плакать. — прости, я не знал еще как сказать, что люблю тебя не как отца и решил позвать тебя в кафе. —       В помещении становилось все прохладнее. Союз продолжал винить себя за то, что был не внимателен к собственному сыну и игнорировал почти все «звоночки». Русский выл от боли и такого же невыносимого облегчения. Но в миг замолчал, потому что губы запечатались с другими в одном поцелуе. Таком нежном, страстном. Губы скользили между собой, но тут же возвращались назад, чтобы снова почувствовать тот самый приятный глухой звон в голове и душе. Мычание удовольствия сына вскружило голову коммунисту. Но все же они отстранились друг от друга, смотря в до боли любимые глаза. — Хоть ты и поступил неправильно, что соврал мне, — прошептал мужчина. — но я тебя понимаю, сам не знал, куда себя деть. — Прости. — виновно, но уже спокойно, сказал русский. — Ну все, пойдем, выпьем по чашечке кофе в кафе. — чмокнув того в щеку.       Жаль, что это всего лишь сон...