Конец у всех один

Уже третий вечер подряд Чонгук старается заглушить внутреннюю боль алкоголем. Третий вечер подряд, дождавшись момента, когда Тэхён после продолжительных приступов наконец засыпает, Чонгук сбегает в гостиную. Где удобно расположившись в одном из кресел, вместе с бутылкой чего-нибудь крепкого придается размышлениям о своей жизни и чувствах. За прошедшие четыре месяца его привычная жизнь изменилась до неузнаваемости. С приходом лишь одного человека, Чонгук считает, что превратился из «эгоистичной скотины», как сказала бы Виен, в ручную домашнюю собачку. Волк внутри не выражает никакого недовольства на этот счет, наоборот каждый раз радостно вилял хвостом, точно словно пёс, при виде своего омеги. Чонгук же в такие моменты прислушивался к этим «странным» ощущениям, и уже не закатывал в недовольстве глаза, как делал это раньше. А просто смирился с этими… чувствами? Просто привык к тому, что вызывает в нём, а по большей части во внутреннем волке, тепло и привязанность от конкретного омеги. Только в последнее время волк внутри при виде Тэхёна не вилял восторженно хвостом. От понимания, что его человека в скором времени не станет, зверь удрученно опускал морду, начиная жалобно скулить. Чонгуку в такие моменты хотелось выть с ним наравне. Всё чаще альфа задумывался над своим будущим. Вопросы «что делать?» и «как жить дальше?» — не оставляли его голову не на минуту. Пугающий статус «отца» маячил перед глазами всё больше, заставляя пересматривать свои изначальные планы на будущее. И в один из промозглых вечеров Чонгук принимает решение оставить свою нелегальную работу. Торговля наркотой — не самое приличное и безопасное занятие для новоиспеченного отца. Семья теперь должна стоять на первом месте. И иногда Чонгук думает, что он ну уж слишком сильно задумывается о своем отцовстве… Из собственных мыслей вырывает противный скрип половиц за спиной и тихие нерасторопные шаги. Чонгук по этим шагам узнает Тэхёна, и тут же разворачивается дабы в очередной раз убедиться. Не прогадал. На пороге в гостиную, облокотившись рукой о дверной косяк, стоит омега. Во взгляде напротив плещется беспокойство, только вот у Чонгука его гораздо больше. — Ты почему спустился? — восклицает Чон и тут же подскакивает с дивана. — Забыл, как вчера чуть не навернулся? — вчерашний инцидент всплывает в памяти у обоих. Тэхён, направляясь на «семейный ужин», спускавшись как всегда по лестнице, неожиданно для себя и для рядом идущего Чонгука чуть не столкнулся лицом с оставшимися деревянными ступеньками. Собственные ноги внезапно подкосились, и если бы не подоспевший альфа, который в последнюю секунду успел словить ослабевшее тело, то… Чонгуку не хочется думать об этих последствиях. — Позвал бы меня, если уж сильно нужно… — Ты избегаешь меня? — вдруг спрашивает Тэхён, заставляя Чонгука мгновенно заткнуться и непонимающе посмотреть на омегу. А тот устало опускает голову. — Ты третий день ночуешь в гостиной. Уходишь посреди ночи, а на утро от тебя несет спиртным. Я знаю, ты устал, я надоел тебе, но подожди еще пару дней и всё… — Прекрати! — чужой лепет обрывается приказом. — Не напоминай об этом, — раздается уже где-то над ухом, и Тэхён вновь поднимает взгляд, сталкиваясь с чужим, измученным. Альфа смотрит изучающе и с толикой злости. Потому что, как вообще Тэхён смеет говорить такое? Да, Чонгук устал, но вовсе не от парня, стоящего перед ним сейчас. Собственные мысли, разъедающие душу не дают покоя последние несколько недель, а ожидание того самого «конца» превратилось для него в долгий страшный сон. Чонгук боится наступления рокового дня, и накопившийся страх пытается хоть на чуть-чуть приглушить алкоголем. …Чонгук устал лишь от самого себя. — Почему ты оставляешь меня? — вдруг раздается в тишине надрывный голос. И Чонгук замечает влажные дорожки на чужих впалых щеках. Тэхён тихо слезы льет, сжимая края рукавов своей ночной рубашки. И в очередной раз раскрывает перед этим альфой свою душу. — Мне страшно. Каждый раз, ложась в постель и закрывая глаза, я не могу спокойно уснуть, и причина не только в нескончаемых внутренних болях… Я боюсь, Чонгук… Мне страшно заснуть, и проснуться в одно утро с ощущением, что… этот день настал. А рядом никого нет, — негромко всхлипывает, пытаясь унять противную дрожь в теле, то ли от холода, то ли от нахлынувших эмоций. А эмоций накопилось у него достаточно. «Остаться одному» — для Тэхёна эти два слова стали самым страшным кошмаром. Чем ближе был злосчастный день, тем сильнее приходило осознание того, с чем именно ему придется столкнуться. Как-то раз, услышав с уст Виен случайно слетевшую фразу «еще немного», Тэхён будто бы ощутил дыхание того самого «конца» на своей спине. И ровно в тот момент понял — ему, черт возьми, страшно. Виен, почувствовав тогда чужой настрой, пыталась хоть как-то поддержать и успокоить, но омега с натянутой улыбкой лишь шутливо отмахнулся, мол «всё в порядке, я и сам всё помню». А потом истерично плачущего Тэхёна уже пытался успокоить ничего непонимающий Чонгук. Ответы на множество раз заданные вопросы «что произошло?», «что-то болит?», «почему ты плачешь?» так и не были получены, поэтому альфе ничего не оставалось делать, как просто сесть рядом и умолять перестать лить слезы. Тэхён в последнее время плакал много и часто, а Чонгук не осуждал, как сделал бы это раньше. Потому что сам моментами лил слезы находясь в ночной тишине. Страх «одиночества» появился у Тэхёна в тот момент, когда Чонгук впервые оставил его ночью одного. Тогда, услышав короткий скрип двери, он подумал, что Чон, к примеру, мог просто выйти за водой, и обязательно сейчас вернется. Но нет. Омега до самого утра пролежал один, пока не начался очередной приступ. Во вторую ночь его страх усилился, на третью Тэхён не выдержал. Ощущение быстро растущей паники охватило вновь, и он понял, что самому ему не справиться… — Ты не будешь один, —нарушает затянувшуюся тишину Чонгук. Смотря на Тэхёна, он видит весь неподдельный ужас в потухших заплаканных глазах и снова чувствует, как что-то внутри раздирает его душу на куски. Рвет, кромсает, в прах сжигает. Медленно, но верно подводит к той самой пропасти беспредельного отчаяния. В горле застревает противный ком, а грудную клетку сдавливают чьи-то невидимые руки. Такие ненужные эмоции накалены до предела из-за выпитого ранее алкоголя, делая Чонгука снова уязвимым перед рвущимися наружу слезами. Но показать их не в коем случае нельзя. Чонгук не может позволить увидеть Тэхёну свою слабость. Свой страх. Ведь он должен быть опорой. Быть сильным не только физически, но и морально. Оказывать поддержку в те моменты, когда омега нуждается в этом. А сейчас Тэхён нуждается в этой самой поддержке, как никогда раньше. И Чонгук должен… обязан быть сейчас с ним, обязан поддержать и успокоить. Потому что, человеку, стоящему сейчас напротив него, намного сложнее. — Я с тобой, до самого конца. Но как бы Чонгук не пытался скрыть от чужих глаз свои настоящие эмоции, всё равно не получится. Тэхён не видит слез в застывших глазах, не видит и того, как сильно сжата чужая челюсть, в попытках не сказать то, что волнует альфу уже несколько недель, и что сейчас точно не будет уместным. Но Тэхён всё чувствует. Их связь, зародившаяся в ту злосчастную ночь и окрепшая по стечению времени, позволяет испытать каждое чувство, каждую эмоцию друг друга как свою собственную. Как и Чонгук, Тэхён так же со временем научился распознавать настроение альфы по его феромонам. И сейчас, вдыхая вроде бы привычный запах лесной свежести, на языке ощущается неприятная терпкость хвои. Альфа перед ним сильно напряжен и… напуган? Тэхён молчит, прокручивая раз за разом в своей голове чужие слова. «До самого конца». И страх потихоньку отступает, когда под ребро снова прилетает пинок от беспокойного малыша. — Ты наверно устал, тебе нужно отдыхать, — говорит Чонгук, прерывая поток омежьих мыслей. — Пойдем спать. — Пойдем вместе? — мгновенно уточняют. Чонгук коротко кивает, неуверенно улыбаясь. И в следующий момент, неожиданно для Тэхёна, подхватывает того на руки, отрывая от земли. Тэхён охает и резко цепляется за крепкую шею, прижимаясь округлым боком к чужому телу. — Я мог бы и сам дойти, тебе же тяжело — фыркает омега, когда они уже подходят к лестнице. — Прости, но после вчерашнего твоего почти что фееричного падения я уже не особо доверяю твоей способности самостоятельно передвигаться, — Чон по-доброму смеясь, удобнее перехватывает ничего не весящее для его силы тело и уверенно продолжает свой шаг. — И мне не тяжело. Почти что бесшумно, дабы не потревожить сон других членов их маленькой семьи, они заходят в чонгукову спальню, где ее хозяин помогает удобнее улечься омеге в своей постели, и скоро сам укладывается рядышком. Дрожь у Тэхёна так и не прошла, и Чонгук, случайно коснувшись холодных ног, пока помогал омеге лечь на кровать, понял, что простым одеялом так просто не согреешь. Откопал в омежьем гардеробе две пары теплых носков с рождественским принтом и сам заботливо надел на чужие голые ноги. Тэхён промолчал, хотя было до жути неловко, и хотелось просто забрать эти несчастные носки и сказать что-то вроде «я сам, не такой уж я беспомощный». Но в последний момент заткнул свое «я» и просто наблюдал. Управился Чонгук быстро, так же быстро улегся в постель, отодвинув часть специальной «подушки для беременных» себе за спину, и придвинулся к Тэхёну вплотную. Тэхён же, лежа спиной к альфе, позволил тому прижаться и обнять себя, но перед этим замотать в хороший слой пухового одеяла. Кажись «волчье» тело грело лучше любого обогревателя, поэтому уже через некоторое время омега недовольно заворочался в своеобразном коконе. — Ты меня сварить решил? — с недовольством прозвучало от Тэхёна, когда он перекинул всю часть своего одеяла в сторону альфы. — Если только чуть-чуть, — хмыкает шутливо Чонгук, чуть отодвигаясь от чужого тела. Тэхён, придерживая живот, неуклюже укладывается на другой бок, позволяя Чону лицезреть его чуть окрашенные румянцем щёки. Его вновь укрывают всё тем же одеялом несмотря на недовольные возгласы с «мне жарко», аргументируя тем, что омега еще тот мерзляк, и в скором времени снова будет прижиматься к альфе в поисках желанного тепла. И споры прекратились… В скором времени Чонгук по размеренному дыханию понимает, что Тэхён безмятежно уснул. И кажется впервые за долгое время его сон не беспокоят ни редкие кошмары, ни слабые, но ощутимые приступы. И Чонгук несомненно рад этому. Светлая прядь отросших волос медленно сползает со лба на закрытые глаза, и Чон аккуратным движением зачесывает ее назад, дабы не потревожить чужой чуткий сон. Взгляд цепляется за маленькую родинку на правой щеке, расположенную ровно посередине, а затем замечает еще одну маленькую точку прям у нижней губы и еще на кончике носа. Чонгук ловит себя на мысли, что впервые так долго разглядывает лежащего перед ним парня. Сколько раз им довелось лежать в постели и спиной, и лицом друг к другу, но ни разу Чон не обращал внимания на наличие таких деталей в чужой внешности. А зачем? Было ровным счетом как-то все равно на то, как выглядел омега. Что носил и как заплетал волосы — это никогда не волновало Чонгука. Поэтому иногда он был резок в своих словах, как например, в случае с предложением нацепить на голову маленькие детские заколки. Альфу не волновало, как будет выглядеть Тэхён с этими заколками. Главное, что волосы в глаза не лезут и удобно. «А перед кем тебе все равно красоваться?» — прозвучало тогда явно обидно, и Тэхён расплакался. А сейчас альфа чувствует легкий укол сожаления за то, что сказал. Чонгуку было все равно на то, как одевался Тэхён. Очень часто омега ныл Виен, что становится «огромным», не влезает в привычные для него вещи и выглядит в целом нелепым. Виен же просто всегда говорила, что Тэхён прекрасен в любом виде и одежде. И он, вроде как, верил этим словам. Но все равно упрямо старался сочетать новые купленные футболки, блузы и рубашки, которые были на пару размеров больше обычных вещей, со специальными для беременных штанами, брюками и шортами. Тэхён хотел выглядеть опрятно и красиво, хотя часто, а особенно в последние месяцы, ходил в том, в чем просто удобно. И никто не обращал внимания, если он сидел где-нибудь в библиотеке в ярко желтой толстовке и накинутым сверху красном вязаном кардигане, на ногах зеленые носки с оленями и в серых домашних штанах в крупную клетку. Тепло и удобно. Чонгук обычно, видя такой довольно милый кокон из одежды, по-доброму усмехался и спрашивал «Так сильно замерз?». А Тэхён на эти слова просил принести еще один плед. «Он красив» — пролетело вдруг у Чонгука в мыслях. «Красивый и милый». А следом вопрос, которым бы, он думает, никогда не задался: «А что бы было, сложись всё иначе?». Что бы было, если бы их жизнь вообще сложилась по-другому? Если бы они познакомились не путем заключения «фиктивного брака», а, к примеру, где-нибудь… и сами? Получилось бы у них заинтересоваться друг другом, а потом… нет. Не получилось. Слишком разные у них миры. Тот, прошлый, Чонгук не обратил бы внимания на такого, как Тэхён. Слишком правильного, слишком скучного. А Тэхён в свою очередь бы не посмотрел на такого, как Чонгук. Потому что он в его глазах слишком плохой, слишком вызывающий, просто слишком… А если бы не было того самого «конца»? Что тогда бы было? Смогли бы они жить как обычная семья? Воспитывать ребенка, делить быт и свою жизнь друг с другом, как обычная пара? Чонгук думает, навряд ли. Навряд ли Тэхён согласился бы жить, как ни в чем не бывало, после произошедшего в прошлую зиму. Тэхён ни за что бы не простил его. И Чонгук его понимает. Он и сам не простит. Теперь он в какой-то степени понимает, почему Намджун отказался от своего «долга». И почему тот отговаривал брата сделать тоже самое. Но Чонгук ведомый семейными законами и наставлениями отца, считал, что продолжение «самого сильного рода» — важнее, чем чья-то жизнь. А теперь понимает, что ошибся. В чем вообще смысл их существования? В силе? В статусе? Зачем столько лет они продолжают жить, отнимая жизни у других? Чонгук ошибся. Смотря сейчас на спящего Тэхёна, и чувствуя как что-то вновь сдавливает грудную клетку, он сожалеет. Сожалеет обо всём, что сделал. Что разрушил, свою жизнь, жизнь Чимина, и самое главное — Тэхёна… Чонгук чувствует, как по щеке бежит одинокая слеза, а метка на руке снова начинает жечь. Он ошибся, он сожалеет…

***

За окном снег мягким одеялом покрывает холодную землю. Крупные снежинки кружатся в причудливом танце, в конце оседают на пушистых еловых ветках, образуя своеобразную шубу. Тэхён завороженно наблюдает за происходящей красотой по другую сторону окна, бегая глазами от заволоченного облаками неба до припорошенной снегом земли. Настроение — включить какую-нибудь рождественскую песню, да подсуетиться на кухне, готовя имбирное печенье. Нарядить елку в новогодние игрушки, поиграть в снежки со своим маленьким сыном и слепить вместе маленького «снежного друга». Короткий толчок под ребра дает омеге понять, что малыш наконец проснулся от своего непродолжительного сна и теперь готов к новой череде активностей. Тэхён с тихим шипением опускает вторую руку на округлый живот, скрытый махровым пледом, и возобновляет слабые поглаживания. Буйство ребенка набирает обороты, толчки учащаются и становятся сильнее, и с уст омеги слетает болезненный вздох. Тэхён за время беременности научился отличать простые толчки от «приступов», и сейчас понимает, что его малыш просто решил чуть-чуть пошалить, дабы заполучить внимание не только одного папы. И Чонгук появляется как нельзя кстати, заходя в гостиную с кружкой дымящегося какао, который приготовил специально для Тэхёна. Заметив, как напряглось чужое тело, альфа быстро ставит посуду на спереди стоящий от кресла журнальный столик и уже привычно усаживается у ног омеги. — Тяжело тебе придется, — слегка смеясь, говорит Тэхён и чувствуя, как мощные пинки малыша становятся всё менее ощутимыми после прикосновений Чонгука к животу. Тот в свою очередь, соглашаясь со словами, одобрительно хмыкает. — Думаю, как-нибудь справлюсь, — и улыбается одним уголком губ. — Как себя чувствуешь? — Нормально, не считая слабости во всем теле и войны Джуёна, устроенной за твое внимание. Этой ночью Тэхён спал хорошо. Только ближе к утру живот скрутило новым спазмом, ознаменовав начало очередного приступа. Но после длительных поглаживаний и уговоров «перестать делать больно папе» со стороны Чонгука, спазмы прекратились. Малыш, как измучено сказал омега, уснул. А вот сон ни к «папе», ни к так называемому «отцу» не пришел. Но пришел разговор. Тэхён вдруг задался вопросом об имени будущего ребенка, а Чонгук просто ляпнул, что ни он, ни Виен не думали еще об этом. На что омега немного повозмущался, и решил, что медлить нельзя, нужно срочно выбрать имя. И сошлись на имени «Джуён» — если будет мальчик, и «Лия» — если девочка. Только вот Чонгук упрямо отвергал возможность рождения дочки, аргументируя тем, что он «прям чувствует», что родится именно мальчик. Именно Джуён и никак иначе. Потому что на самом деле не хотел говорить реальную причину нежелания иметь именно девочку. А причина проста — Чонгук больше ни за что не подпишется проходить всё это во второй раз. Определившись с именем будущего малыша, Тэхён немного задремал. Чему последовал и Чон. Но прошел примерно час, по ощущениям альфы, и снова пришлось разомкнуть глаза. На этот раз разбудила Виен. Сказала, что ей срочно нужно выехать в город по работе, и после обеда должна вернуться. Чонгук спросонья не совсем понял детали «за чем» и «почему», просто покивал и кинул в след что-то вроде «только не надолго». Окончательно проснувшись где-то к одиннадцати, а позавтракав ближе к полудню, Тэхён, увидев за окном летящий крупными хлопьями снег, захотел провести время в гостиной. Так как там из-за больших окон чуть ли не в пол очень хорошо можно наблюдать за образовавшейся лесной красотой. Чонгук же чужого восхищения особо не разделял, «снег как снег, чего тут красивого?». Но все равно расположился на слева стоящем от кресла диване, и стал просматривать что-то в телефоне, пока омега завороженно наблюдал за происходящим по ту сторону стекла, предаваясь своим размышлениям. — Когда вернется Виен? — отвлекаясь, сказал вдруг Тэхён. — Уже соскучился? — Чонгук как всегда не может ответить без подшучиваний. — Просто, когда она дома мне спокойнее. Омега делает глоток какао, держа двумя руками кружку. Горячий фарфор согревает непонятно из-за чего замерзшие ладони. В последнее время Тэхён мерз очень часто. — После обеда приедет, не переживай, — альфа блокирует телефон, отставляя в сторону. — В конце концов, ей нельзя сейчас никуда надолго уезжать. Тэхён понимающе кивает, в связи-то с его положением. Чонгук на пару с сестрой стерегут омегу, как зеницу ока. Последние пару недель они старались не покидать стены этого особняка, аргументируя тем, что «нельзя тебя оставлять одного, нужно быть готовыми». Виен коротала дни у себя в кабинете, сидя за рабочим столом в окружении ноутбука и различных бумаг, и иногда выходила поинтересоваться самочувствием Тэхёна и поболтать. А Чонгук же чуть ли не каждую минуту был рядом. Если омега желал посидеть в библиотеке, то Чон обязательно находился с ним поблизости. На кухне выпить чаю? Пожалуйста, сидит напротив с чашкой кофе. Во время ужина со всей семьей, Чонгук обязательно садился рядом. Выходы на улицу тоже не проходили без него. Исключением был лишь поход в душ и туалет, там альфа дожидался Тэхёна за дверьми, лёжа в кровати. На старинных часах стрелки показывали 13:20, и омега последний раз метнув взгляд в сторону окна, снова обратился к Чону. — Может пообедаем? — Если хочешь, давай, — Чонгук потягивается, сидя на диване. — Чего тебе принести? — Нести не нужно, я хочу поесть на кухне, как нормальный человек. Тэхён снизу вверх смотрит на уже подошедшего к нему альфу, который, судя по его лицу, не особо разделяет чужое рвение. И это понятно, потому что омега в последнее время из-за слабости во всем теле предпочитал много не ходить и есть в том месте, где он непосредственно находился. Будь то спальня или зал, не важно. Чонгук и Виен это поддерживали, ведь омега не должен был сильно напрягаться. Незачем тратить силы на лишние передвижения. Хоть Тэхёна сильно расстраивала мысль о том, что он стал «ну уж совсем немощным», приходилось мириться с реальностью и своими возможностями. Только семейный ужин он не пропускал и, несмотря на слабость, все равно приходил, конечно же в сопровождении Чонгука. — Может лучше уж все-таки я попрошу накрыть стол здесь? — Нет, я хочу на кухне, и дойду сам. Чонгук честно не понимал к чему всё это. Чем хуже вариант поесть в гостиной? Тем более тут такой прекрасный вид на задний двор и омеге он явно по душе. Но раз уж тот желает обедать именно на кухне — хорошо, альфа настаивать на обратном не будет. Махровый плед откладывается в сторону, и Чонгук берет Тэхёна за руки, помогая подняться. — Точно сам справишься? — не злостно язвит Чон, пока омега поправляет свой любимый красный кардиган. — Но ты же мне помо… ай! Тэхён хватается за живот сразу после того, как услышал глухой хлопок внутри себя. И тут же низ живота полоснуло резкой болью, заставляя его непроизвольно немного согнуться. По внутренней стороне бедер растекается ощутимое тепло, а собственное серое трико начинает неприятно липнуть к коже. И в этот момент до омеги доходит осознание, что тот самый день настал. Воды отошли. Чонгук непонимающе всматривается в искаженное болезненной гримасой лицо. Аккуратно хватается за чужие округлые плечи с просьбой посмотреть на него, а с губ уже почти что слетает фраза «что такое?», пока его взгляд не опускается ниже. Смотря, как медленно намокает светло серая ткань домашних тэхёновых штанов, собственное сердце бухается об пол. «Нет, пожалуйста, только не сейчас». Страх мелкими иголками поражает каждую клеточку волчьего тела, паника стремительно нарастает. Противный звон раздается в ушах, отрезая его от внешнего мира. Чонгук просто остолбенел, немигающим взором смотря куда-то вниз, и не чувствуя ничего кроме всепоглощающего ужаса. «Что сейчас делать?», «Как себя вести?» — горят перед глазами ярко красным цветом. — Чонгук! — где-то на периферии доносится омежий голос. Тэхён хватается за чужую руку в поисках поддержки. Он ведь должен знать, что делать. Он ведь должен ему помочь. — Чонгук! Альфа чувствует как сильно сжимается дрожащая рука на его предплечье и постепенно выныривает из прострации. Слабый холодок прошедшийся по спине окончательно приводит его в чувства и заставляет поднять потерянный взгляд на лицо напротив. Тэхён не плачет, лишь судорожно дышит, что заметно по быстро вздымающимся груди и плечам. Одна рука до сих пор придерживает живот, пока другая намертво впилась в чужую конечность, в попытках обратить на себя внимание. Чонгук смотрит Тэхёну в глаза, но видит лишь свое побледневшее отражение. Снова слышит своё имя и понимает, что молчать больше нельзя. — Я здесь, — хрипло вырывается из груди. — Я с тобой. «Надо взять себя в руки». — Мы справимся, — успокаивает и себя, и омегу Чонгук. Он аккуратно подхватывает Тэхёна на руки и относит на третий этаж, по пути просит Кёна срочно прийти в омежью спальню и помочь принять омеге душ. Всё делается быстро. Чонгук в ожидании Тэхёна выходит в коридор и предупреждает обо всём Виен, умоляя быстрее вернуться домой, потому что ему, черт возьми, страшно. Сколько раз он видел чужую смерть, сколько раз лично лишал кого-то жизни. Рука не дрогнула ни разу, когда он направлял дуло пистолета в чью-то голову и нажимал на курок, а тут… Виен по ту сторону телефона объясняет, что не может выехать из города из-за начавшейся вдруг метели — дороги перекрыты. Чонгуку хочется выть. Его пытаются поддержать. Звонит отец, объясняет, что нужно делать и как себя вести, но на фразе «Главное — здоровье ребенка», Чонгук гневно сбрасывает звонок, потому что… Нужно вернуться к омеге. Принявший короткий душ Тэхён сидит на краю своей кровати в длинной ночной рубахе и старается нормализовать своё дыхание, как его учила Виен. Глубокий вдох и выдох, а затем ощутимый пинок под ребра от бушующего малыша. Чонгук усаживается рядом, как сразу же его за руку хватает напуганный омега. — Пожалуйста, только не уходи, мне страшно… — Не уйду, — альфа сильнее сжимает трясущуюся ладонь, пытается скрыть дрожь и в своем теле. — Я не уйду, не бойся. Тэхён нервно дышит, ведь с каждой новой схваткой боль постепенно нарастает. Как бы он не готовился все эти месяцы к тому, что происходит сейчас, все его усилия были напрасны. Представление о том, насколько мучительным будет последний день его жизни крутится в голове без остановки. И липкое дыхание смерти чувствуется уже совсем рядом. Остались считанные часы, и Тэхён никогда бы не подумал, что проведет это время с Чонгуком. Что будет умолять человека, который является главным виновником всего, что происходит сейчас, быть рядом. Тэхён испустит последний вздох на руках своего убийцы… Чонгук просит его что-то выпить, поднося к губам один бокал на дне которого плещется зеленоватая настойка, а затем другой уже с водой. Виен сказала принять это, вроде что-то обезболивающие и успокаивающие, но навряд ли будет какой-то толк. После одной весьма болезненной схватки омега начинает тихо хныкать, все так же сжимая ладонь альфы. Чонгук же касается чужого взмокшего лба свободной рукой и подмечает повышение температуры. Просит Кёна, что взволновано сидит неподалеку в кресле, принести таз с водой и полотенчико. Буквально через пару минут к горячему лбу прижимают прохладный компресс. — У меня кости болят, — жалуется вскоре Тэхён, а альфа, не совсем разбирающийся в медицине, списывает это на один из этапов родов. Виен звонит еще несколько раз, интересуясь чужим самочувствием, и по жалобным стонам и дрожи в голосе брата, понимает, что дела обстоят не очень. Чонгук злостно шипит в трубку, почти что проклиная сестру за то, что та «бросила» их одних. Но снова просит-умоляет скорее приехать, хотя понимает, что из-за разыгравшейся погоды этого сделать не получится. Около часа Чонгук просидел меж чужих ног, находясь как можно ближе к округлому животу, обнимая и не переставая поглаживать чужую взмокшую поясницу и дрожащие бедра. Всё также сидя на краю постели, омега продолжал тихо выть, вцепившись намертво в подставленные плечи и иногда слабо ударяя по ним при болезненной схватке… Проходит еще время прежде чем в толстых стенах старого особняка словно раскат грома раздался оглушительный вопль. Тэхён обессиленно падает на белые подушки. Разрывающая изнутри боль отступает на считанные секунды, позволяя сделать короткий вдох для очередного истошного крика. Собственное горло уже болит, а легкие сгорают от нехватки воздуха. Нет подсчета, сколько длится эта мука, и нет ответа, когда всё закончится. Будто в бреду Тэхён зовёт Чонгука, когда, разлепляя глаза, никого не видит перед собой. Кругом сплошная пелена. Хрипит его имя, не чувствуя ни запаха, ни чужих касаний. Снова боль пронзает всё тело, вырывая жалобный стон. — Чонгу-у-ук, — слёзно завывает омега. — Не оставляй… А Чонгук, промакивая полотенцем чужой горячий лоб, не отпуская руку заверяет: — Тэхён, я здесь, ты слышишь меня? Я с тобой. Но его не слышат. Потому что продолжают умолять не бросать, шепча его имя в секундах коротких перерывов. И Чонгук отвечает абсолютно на каждую фразу надрывно громким «я здесь». — Пожалуйста, — сипит омега, вздрагивая. Как вдруг всё прекращается… Боль пронизывающая внутренности мгновенно исчезает, позволяя измученному телу наконец-то передохнуть. Постепенно расслабляются и ноющие секунду назад мышцы, являя долгожданное облегчение. Учащенное дыхание медленно замедляется. И в голове Тэхёна пролетает мысль — «Неужели всё закончилось?». Только мысль эта заглушается биением собственного сердца в ушах. А затем новый удар под дых, выбивающий весь воздух из легких и тело пронзает миллионом невидимых иголок. Чонгук, зажмурившись от резкого вскрика, ощущает неестественное шевеление чужой ладони, до сих пор сжатой его руками. Открыв глаза, взгляд цепляется за конвульсивно дрожащее тело. Будто всего разом охватило одной сплошной судорогой. Наконец разжимая омежью ладонь, Чон в страхе замирает. На месте тонких ногтевых пластин появляются маленькие звериные когти, а следом постепенно изменяется строение всей кисти. Альфа отскакивает в сторону прежде чем Тэхён завопил нечеловеческим голосом. Согнувшись пополам, метаясь на и так растерзанной постели, омега дерет глотку сильнее чем раньше. — Боже, — выдыхает Чон, видя, как ломает парня на кровати. Средь надсадного рёва слышится хруст чужих костей, а следом снова имя. Захлебываясь слезами, Тэхён продолжает звать альфу, умоляя о помощи. «Я с тобой…» — утопает в шуме мучений…

***

Тишину леса нарушает гул черного внедорожника. Управляемая семейным водителем машина мчится настолько быстро, насколько позволяет заметенная снегом дорога. Справа на пассажирском Виен, умоляющая мужчину ехать как можно скорее, в сотый раз набирает номер брата и в сотый раз слышит раздражающий «абонент не доступен». Девушка гневно рычит, и в такой же по счету раз набирает Кёна, но спустя долгие гудки ответа на том конце так и не следует. Собственные глаза наливаются тёмно-красным, а острые клыки до боли разодрали некогда накрашенные губы в кровь. Но эта боль несравнима с тем, что происходит внутри. Там, где-то под ребрами, разгорается целое пламя ненависти. Ненависти к себе. Потому что, как она могла оставить Тэхёна одного в его последний день? Как она посмела уехать, прекрасно зная, что до конца оставались буквально считанные часы? Неужели работа стояла выше родного человека? Да черт бы с этой работой! Она не имеет никакого значения по сравнению с чей-то жизнью! Никакого… Страх подливает масло в этот огонь. Страх того, что она не успела. Опоздала. Ведь пару часов назад, разговаривая с Чонгуком в «последний раз», Виен слышала истошные тэхёновы вопли и понимала, что долго он не протянет. С каждым душераздирающим криком сердце обливалось кровью, а грудь несчастно сжимало чувство безысходности. Виен, сидя в машине пока за окном завывала метель, корила себя за то, что ничего не могла сделать. Не могла быть сейчас рядом с Тэхёном, не могла поговорить с ним и крепко обнять в последний раз. И в последний раз попросить у него прощения, что не смогла уберечь его. Ничего не смогла… Злость кипит внутри так, что хочется кричать. В особенности на Чонгука, который не отвечает на многочисленные звонки. На Кёна, который так же, как и ее брат не выходит на связь. Виен просто хочет услышать, что… что? «Что конкретно ты хочешь услышать?». Машину резко бросает в сторону на одном из извилистых поворотов, но водителю удается вырулить. Виен больно бьется боком об дверь, но в следующий же момент несказанно радуется, наконец-то замечая впереди свет в некоторых окнах ее дома. Проходят секунды прежде чем автомобиль тормозит у главных ворот и девушка пулей вылетает, несясь по образовавшимся сугробам к особняку. Холодный ветер задувает под жакет, и она вспоминает, что даже не удосужилась накинуть пальто, которое так и осталось лежать на заднем сиденье внедорожника. Да и плевать, времени нет. Виен залетает в дом, ощущая как неприятно влажный холод подола промокших брюк обдает кожу ног. Противная, давящая на черепную коробку тишина режет чуткий слух. Не слышно ни Кёна, ни Чонгука. Остановившись буквально на миг и в очередной раз прислушавшись, Виен направляется к лестнице, где широкими шагами, минуя по несколько ступенек за раз вскоре достигает третьего этажа. В длинном коридоре практически нет света, за исключением маленького настольного торшера в углу. Волчье зрение позволяет разглядеть в темноте чью-ту сидящую у стены вдали фигуру. Без каких-либо предположений Виен понимает, что это Кён. Медленными шагами она постепенно продвигается вглубь, и тихий скрип половиц заставляет дворецкого повернуть голову в сторону звука. Стеклянные глаза смотрят с неким облегчением. — Госпожа, вы вернулись, — выдыхает он жалостливо, а затем бесшумно поднимается на ноги. — Они так сильно ждали вас. Подойдя ближе, Виен замечает застывшие в чужих глазах слезы, а взгляд пропитан бесконечным сожалением. Опоздала. За дверью омежьей спальни, в которой всё началось и закончилось не слышно никаких звуков. По телу проходится крупная дрожь от мысли, что предстоит сейчас увидеть. Вновь. Рождение Чонгука она помнит до сих пор. До сих пор вспоминает болезненные крики его матери, хоть и прошло уже двадцать шесть лет. И вот снова ей придется столкнуться с этим. Снова она вынуждена будет прижать к своей груди крохотного младенца, маленького монстра, забравшего чью-то жизнь. Виен медленно дергает за ручку двери и та со скрипом отворяется. В комнате душно, воздух насквозь пропитан феромонами Чонгука, перебивая другой неприятный запах. Один шаг, второй и Виен останавливается, чувствуя, как по щекам начали скатываться непрошенные слезы. Она не может идти дальше, не хочет увидеть Тэхёна там, больше не сонно улыбающегося с маленькими огоньками на дне карих глаз, а бледным бездыханным телом. Рукой облокачиваясь о стену в поисках хоть какой-то поддержки, делает глубокий вдох и на ватных ногах идет дальше. Третий шаг, четвертый, пятый, шестой и вот оно… Средь распотрошенных подушек и порванной на лоскуты простыни, среди всей перьевой вакханалии и разбросанных вещей, на полу у кровати покоится громадный черный волк. А Виен от увиденного безвольной тушей скатывается по стене. Одной рукой прикрывая рот, дабы с уст не сорвался судорожный вздох. Не моргая, она смотрит на брата. «Быть такого не может, ведь…» Лёжа на смятом одеяле, в свете единственного рабочего светильника, Чонгук своим теплом согревает маленького черного волчонка, пока рядом с ним же не начинает тихо поскуливать другой, светленький комочек, прижатый с другой стороны еще одним телом. Еще одним белым молодым волчонком… Не шевелясь, Чонгук смиренно охраняет чужой сон.