Степень свободы

За спиной раздаётся сопение — неуёмно-недовольное, что подивиться бы: она действительно ворчит на него даже во сне. Тяжёлая, переливающаяся агатовыми бликами капля срывается с игольного кончика пера, прежде чем Дарклинг выводит свою подпись на ещё одном, несомненно, срочном и важном документе. О многом необходимо позаботиться перед их отбытием в Западную Равку. Стоит лишь задуматься невольно, как в кости прокрадывается знакомая ломота — ожидания, предвкушения, ведь тьма разрознена. И она требует воссоединения. Алина возится позади, пуще укутываясь в одеяло, поскольку привычного ей источника тепла рядом нет. Его рука замирает, так и не опустив перо обратно в чернильницу, пока он сам, вдруг налетев на скалистый волнорез мысли, ловит её, сжимает, чтобы осознать: Алине Старковой понадобилось совсем немного, чтобы сделать что-то человечное привычным для заиндевевшей в своей непоколебимости вечности. Дарклинг оборачивается. Глядя на спящую Алину, хотя, на самом деле видя лишь светлую макушку, он будто смотрит сквозь пролетевшее время — слишком незначительное и одновременно — бесценное, полное противоборства, непримиримости и хрупкого, как первая ноябрьская наледь, равновесия. Он помнит, как кружил её в танце под золотым светом дворцовых люстр, как перехватывало дыхание в девичьей груди и как Алина искренне засмеялась над брошенной им фразой, словно не было между ними ни вражды, ни недоверия, ни череды взаимных предательств. Не в тот ли миг он, Чёрный Генерал, Дарклинг, ощутил впервые, как одна из подвластных ему нитей обмоталась вокруг собственной шеи? Не в тот ли миг, когда не смог переступить порог комнаты, в очередной раз поддавшись своему же желанию? Одному из тех, что делали и делают его слабее. Губы тянет лёгкой улыбкой. Миновали сотни лет, а его заиндевевшее сердце всё ещё способно пропускать удары. Мрак ворочается под кожей неугомонно, встревоженно с тех самых пор, как ему удалось проснуться спустя долгие недели борьбы, закончившейся бы его поражением, не будь его мать более милосердной, чем он сам. Пусть, с другой стороны, её жертва — его спасение — может обернуться величайшей жестокостью. У вечности много граней. Некоторые из них рассекают кожу да перемалывают кости. Это нашёптывает ему тьма. Это ощущает в нём Алина, бросая обеспокоенные взгляды и думая, что он не замечает. Жажду. Остервенелую, стихающую лишь под руками милосердного солнца.    Для них двоих, для всей Равки было бы лучше, окажись когда-то обронённые им слова лишь простым образом, ещё одним способом надавить — переломить хребет упрямой воли, что оказалась крепче стали гришей. И не раз их клинки ещё скрестятся. Но Алине Старковой в самом деле предначертано быть его противовесом. Даже обернувшись лавиной, страшнейшим из бедствий, — она всё равно будет лучше него; будет той, кто останется на другой стороне пропасти. (Слабостью. Червоточиной. Успокоением и причиной штормов.) «Я знаю, что ты сотрёшь в пыль не один город — десятки городов — за неё одну. Это должно пугать, но мне спокойнее просыпаться по утрам, зная, что теперь у тебя есть слабость», — сказала ему Женя, желая, но не догадываясь, насколько глубока верность произнесённых слов. Дарклинг похоронил десятки, сотни людей — любимых и врагов, незначительных и важных, ненавистных и тех, чьи имена теперь не удастся вспомнить. До того, как собственные чувства обросли броней, подобно костяным наростам, он позволял боли потерь вытягивать из себя жилы, пока не осталась одна только безмолвная, равнодушная пустота. Но что-то было и есть в ней, маленькой святой, чья потеря не встревожила бы в нём заиндевевший океан боли. Нет. Тогда, глядя в лицах послов и вдруг заслышав отчаянный, яростный зов, он ощутил нечто иное. Так земля и небо меняются местами. «Равка достаточно царствовала в твоей душе. Пришло время впустить в неё кого-то ещё», — вот, что сказала ему Багра в последний раз, сидя подле, перебирая его волосы. Зная, конечно, что он всё слышит и в кои-то веки не может ответить. «Упрямый, невыносимый мальчишка», — сказала бы столетиями ранее, цокнув языком. Будто примиряясь с теми же качествами, которыми обладала сама. — Я, конечно, понимаю, что ты выспался на вечность вперёд, но святых ради, Морозов, четыре утра, — раздавшееся ворчание раскалывает купол размышлений одним точным ударом. — Ты даже не ложился. Дарклинг почти различает стеклянный звон. Всякий раз, когда прожитая вечность предъявляет на него свои законные права, одна солнечная заклинательница оказывается той самой непреодолимой для неё преградой. Уму непостижимо. — Кто бы мог подумать, что ты станешь так переживать за моё здравие, — отвечает Дарклинг не без лёгкой усмешки. Какое-то время не раздаётся ни звука. Он слышит, как сонно ворочаются мысли в её голове. — Мы непременно поговорим об этом. Но позже. Сейчас я не в состоянии вести связные диалоги. Поэтому иди сюда, пока я не расколола тебе стол. А спросонья я не такая меткая, имей в виду. — Не обессудь, но прицел у тебя и в лучшее время немного сбит, — замечает Дарклинг, поднимаясь из-за стола. Алина вновь замолкает, пока он раскладывает бумаги и гасит свечи. Можно было бы решить, что она-таки заснула, но в предрассветной темноте, наполненной шорохами и пропитанной запахом воска, наконец звучит её голос: — Когда-нибудь я воспользуюсь тем советом и всё же придушу тебя подушкой. Дарклинг качает головой и невольно бросает взгляд за плечо, словно там, в абсолютном мраке, притаилась вечность-бездна, ждущая своего часа. И всё-таки. Не сегодня.