Степень свободы

Разве мог кто-нибудь в здравом уме и памяти поверить, что Нина Зеник способна волноваться? Яркая, могущественная сердцебитка, чьё имя у гришей на слуху и — шёпотом на устах. Возможно, завистливым. Возможно, то была тень страха перед той, у кого на кафтане цвета спелого граната чернеют вставки, выделяя её. Разумеется, сие одеяние Нина могла надеть только в столице. И разве могла она, в одну секунду останавливающая сердца, а в другую поедая поливаемые карамельным сиропом вафли, о чём-то волноваться? И в ином случае Нина бы фыркнула, что «волнение» — слишком громкое слово, но внутри царапает ожиданием, когда она берётся за дверные ручки. Затмения с чёрного дерева смотрят на неё равнодушно, не разделяя вдруг замершего сердца. Смех, да и только. В конце концов, она пришла не с плохими вестями. Отчасти. В кабинете Дарклинга всегда горят зачарованные канделябры, хотя его владельца крайне сложно поймать на месте. Двери за Ниной закрываются бесшумно, и иной бы уверился в существовании колдовства, но всё дело в науке и продуманных петлях. Почему-то это уравновешивает. Дарклинг не смотрит на неё. Длинное перо размашисто царапает бумагу, звук режет слух, но Нина и бровью не ведёт. — Мой суверенный, — произносит она, когда Дарклинг захлопывает папку тёмно-красного цвета. — Ты вернулась. Констатация, по которой ни различить: раздосадован он этим фактом или же наоборот рад. В конце концов, все знают, что Нина Зеник — доверенное лицо равкианского царя. Пускай всё ещё юная, для кого-то — кость в горле да неопытная девица, но Нина быстро учится. После произошедшего в Керамзине им всем пришлось быстро учиться. А Дарклинг всегда делает ставку на свежую кровь — так говорила ей Катарина, то ли успокаивая, то ли угрожая. С наставниками, что ж, ей однозначно повезло, будь то рыжая ведьма или повелительница бурь. — Скольких вы потеряли? Дарклинг не разменивается на любезности, да и в конце концов, для тёплых приёмов у Нины есть другие места. И забывать о том, кто перед ней сидит, не стоит. Несмотря на ощущение того, что он им всем, одарённым детям, как отец. — Шестерых. Нина складывает руки за спиной. Её кафтан более похож на военную форму, и при всей любви к свободе, Нине он нравится больше обычных облачений сердцебитов. Но надеть его удаётся редко, ибо доверенное лицо Дарклинга — скорее шпион и разведчик, нежели тот, кто всегда стоит за его спиной. Нине льстит это доверие, пускай поначалу Дарклинг отложил её миссию во Фьерде, чем несказанно разозлил генерала Назяленскую. Впрочем, всё, что касалось взаимоотношений генералов Второй Армии с Дарклингом, сопровождалось едкой яростью. — Мы не ожидали нападения, — звучит так себе оправданием, но Нина, когда их корабль оцепили с двух сторон, загнав в капкан, забрала достаточно жизней, чтобы исполнить когда-то звучавшую совсем не при ней самой клятву. «За каждого убитого равкианца я возьму по десять голов ваших братьев. Жён. Детей». Ей импонирует эта жестокость, клокочущая ненавистью к тем, кто продолжает сжигать гришей на кострах или потрошить на столах, как скот. Она достаточно слышала о судьбах тех, кто сбежал из страны, убоявшись сначала гражданской войны, а после — столкновения с Фьердой. Едва ли Керчия поприветствовала гостей без ножа, спрятанного за спиной. — Они наглеют, — добавляет Нина. — Нам повезло, что среди них не было гришей под паремом. — А им не повезло, — замечает Дарклинг, — что на корабле оказалась ты. Нина довольно усмехается. Сказанное льстит, пускай и звучит очередной констатацией. Дарклинг не хвалит — соизмеряет силы. Столкнись Нина с мощью, возросшей в разы, отравленной и полной агонии, справилась бы она? Дарклинг откидывается на спинку кресла. Трёт подбородок задумчиво, прежде чем вновь обращает на неё взгляд. Шрамы на его лице в какой-то миг становятся заметнее, картой сложного, но пройденного пути; напоминанием о том, кто стирает целые города полчищами тьмы, прежде чем солнце вновь убаюкивает голод бездны. Нина чувствует, как бессознательно перенимает эти черты, как и многие другие гриши, сражающиеся под знаменем солнечного затмения. Но она всё же стоит немногим ближе, впитывает немногим больше. Возможно, тьма, что живёт в сердце, заразна. Возможно, стоило сделать иной выбор. Как и Алине Старковой когда-то. Возможно. — Через неделю ты отплывёшь на «Разящем» в Кеттердам. Кое-что грядёт, и я хочу контролировать происходящее, — Дарклинг подпирает голову кулаком. — Все инструкции получишь от генерала Назяленской. Хватит этого времени, чтобы отдохнуть? В вопросе ложное дно. Готова ли она снова нырнуть в самую гущу? Даже если нет, придётся расшибиться. — Более чем, — говорит Нина, пускай все мысли у неё о мягкой постели, вафлях и ночных прогулках по Ос-Альте. Она соскучилась по Равке, до того прозябая то в Новом Земе, то на границах враждебной Фьёрды, хотя и не всё там лёд да сталь… — Я ценю оказанное доверие. Дарклинг кивает. — Можешь идти. Наверное, любого другого бы обидело подобное равнодушие, но Нина умеет читать между строк. И всё же замирает, когда Дарклинг окликает её у дверей. — Да? — она оборачивается, взявшись за ручки. Металл жжёт холодом ладонь. Дарклинг окидывает её взглядом. Вечность проезжается сталью по костям. — Ты отлично справилась. Пожалуй, за всем этим гриши и стекаются в столицу. За уверенностью и чувством безопасности. За верой в себя. Нина кивает, не думая о собственных руках, покрытых кровью; о криках, о чужой боли, о жестокости. Они строят новый мир. Возможно, стоило когда-то сделать иной выбор. Но Нина о своём не жалеет.