Степень свободы

Ночь потрескивает горящими кострами, рассыпается золотыми искрами, путается отбрасываемыми тенями — длинными и покачивающимися; они сливаются друг с другом, стоит сидящим подле разведённых костров склониться, чтобы погреть руки или долить в жестяную кружку травяного чаю, хотя куда быстрее пустеют бутыли с квасом: чтобы вытравить переживаемые им кошмары, нужно что-то крепкое. В разбитом лагере чудится, что каждый невольно старается говорить тише, будто в страхе накликать беду с её острым слухом. Едва удалось бы преувеличить, но Алина готова поклясться, что прежняя разрознённость уступила место призрачной и шаткой сплочённости, где простые солдаты не чураются компании гришей, а те не обращают внимания на цвета кафтанов. Перед ликом войны все равны, верно? Ладони согревает теплом, расползающимся по жестяным бокам кружки с тем же чаем, хотя квас, право, был бы вернее. Но подобное ныне — непозволительная роскошь для королевы, которой, с другой стороны, отсиживаться бы в таком же королевском шатре, но Алине милее быть ближе к своим людям. И не только ей. Достаточно повернуть голову, но отчего-то, повинуясь привычке, она нащупывает внутри знакомую нить: та искрится золотом в темноте. Сознание тут же омывает тёмными волнами — Дарклинг бессловесно отвечает, не ведя и бровью. Они сидят поодаль от костров, практически сливаясь с ночной мглой. Прежде чаще удавалось проводить время с остальными, своим присутствием поддерживая боевой дух, но с тех пор, как Неморе оказалось иссушенным в одночасье… «Страх закономерен», — сказал Дарклинг ранее, не особенно уязвлённый. «Подумать только, — отозвалась Алина, — Крибирск и Новокрибирск, ничегои, все совершённые тобой убийства не смогли сделать того, что сделал наконец исчезнувший Каньон». Верным было бы сказать, что сам Дарклинг сделал с собой и Каньоном. «Потому что они смотрят на меня, Алина, — Дарклинг заглянул ей в глаза, и по плечам скатилась серебряная волна, — и гадают: не разольётся ли Неморе в следующую секунду? Не поглотит ли их всех тьма, если я вдруг потеряю контроль или решу, что Равке всё же нужнее средство устрашения?» «Ты сам по себе средство устрашения», — пробурчала Алина, пряча глубоко внутри ставшую привычной тревогу. Сотворённое не могло пройти бесследно. И не проходило, о нет. Только никому не следовало о подобном знать. О терзающей боли, о разливающейся в кварцевых глазах тьме, о странных, неспокойных снах, связывающих их звенящей цепью. Ночь ярится холодом, забираясь цепкими, морозными руками под одежды, заставляя людей пуще льнуть к огню, грея руки. Глядя в полное звёзд небо, Алина жаждет закольцевать и стрекот костров, и перекатывающийся шелест разговоров, звон жестяной посуды и краткое, шаткое ощущение мира, от которого не останется и следа, как только они двинутся дальше, чтобы вновь столкнуться с волчьей армией. Ей претит мысль о грядущем разделении войска, но вместе им не охватить всю Равку, гася попеременно вспыхивающие очаги, после которых остаётся один только пепел. Заключая сделку с Дарклингом целую вечность назад, Алина надеялась избежать именно этого — детей войны, выжженных пустошей взамест деревень, растущих на равнинах Равки десятилетиями, чтобы теперь быть сметёнными жестокой и жадной рукой Фьерды. Алина не была столь наивна, считая, что их беспощадным соседям нужно лишь стереть род гришей в порошок. Слишком лакомые земли принадлежали Равке — бедствующей, едва развивающейся, но с залежами необходимой руды, леса и иных природных богатств. В Равке таился и таится огромный, нераскрытый потенциал. Но пусть разверзнутся небеса, если Алина уступит хоть клочок этой земли. У её мыслей отчётливый привкус гнева, наверняка ощутимый Дарклингом. Удивлён ли он? Или предугадал и это, с лёгкостью считывая ход её мыслей? Алина почти решается спросить, когда сквозь по-прежнему шелестящий гул разговоров раздаётся певучее:         «Ночь придёт, и луна взойдёт» Стоит вскинуться, чтобы легко обнаружить Катарину, сидящую за одним из костров. Даниил подле неё перебирает пальцами рыжее огниво волос. Во внезапно воцарившейся и абсолютной тиши сердцебитка вновь напевает, глядя на танцующее пламя:         «Ты на бой, простившись, отправишься вперёд» По спине стекает обледенелая сталь, и Алина не сразу понимает, что задержала дыхание. Песня была старой, не напеваемой в рядах Первой Армии, когда Алина Старкова была простым картографом. Возможно, её пели те, кто отправлялся в Каньон, не надеясь достичь другой стороны.         «С неба обрушены отрезанным ломтём,         отстроим заново наш просторный дом» Катарина поёт, не особенно повышая голос и растягивая слова, но строки окутывают лагерь подобно изящно сплетённой паутине, и Алина, так и не сдвинувшись с насиженного места, вновь вздрагивает, когда в унисон раздаётся другой знакомый голос:                  «Ночь придёт, и луна взойдёт,         Смерть, тебя целуя, на поле брани ждёт» Возможно, она не совсем верит своим ушам, поскольку подпеть мог кто угодно, но только не Зоя. Её удивление, наверное, выглядит совсем потешно, потому что Дарклинг рядом дёргает углами губ, пряча улыбку, за что Алина незаметно пихает его локтем в бок.         «С неба обрушены отрезанным ломтём,         мы посадим дерево и вместе заживём» Строки дёргают за струны внутри, отчего дыхание спирает — комом, застрявшим в горле, ведь всё больше голосов вплетается в песню, и Алина уверена, что видит золото волос Николая, поднявшего глаза к небу, чтобы с улыбкой пропеть в унисон:         «Ночь придёт, и луна взойдёт,         отгремят все битвы, и закончится поход»          Он, словно почувствовав взгляд Алины, оборачивается, не переставая улыбаться. Сидящая рядом Зоя не отодвигается, когда Николай приобнимает её одной рукой — в жесте слишком личном, закольцованным в звучащей под ночным небом песней, и Алине жжёт глаза. Голоса гришей и обычных солдат, детей войны, сливаются в единый хор, раз за разом проезжающийся по костям, заставляющий содрогаться от дрожи, ведь всё величие нации, всё её достояние и вся её слабость концентрируется ныне в людях, готовых сложить головы за то, чтобы Равка увидела рассвет следующего дня.         «С неба обрушены отрезанным ломтём,         нашим детям песню в назидание споём» Есть ли у них этот шанс? Остановить кровопролитие, прекратить бессмысленные бойни? Алина знает, что подобное не решается по щелчку; знает, что им придётся заставить Фьерду подавиться поражением, чтобы… что? Усадить за стол переговоров? Ведь в ином случае нет никакой уверенности, хватит ли ей самой выдержки, чтобы не пересечь границу, как прежде сделали их противники. И Алина, ох, чувствует кожей, что не будь её рядом, Дарклинг не стал бы отбивать границы Равки — вся каньонова тьма устремилась бы прямиком в Фьерду, чтобы стереть целую нацию убийц в пыль.         «Ночь придёт, и луна взойдёт,         коли не дожить мне,         то в пучину тёмных вод» Они поют, улыбаясь друг другу — делясь надеждой, такой нужной смелостью и силой, чтобы пережить грядущее. Алина не ведает, кого просить о милосердии для каждого бьющегося в Равке сердца. Ком в горле грозит пронзить мышцы и кожу изнутри, когда её сердце пропускает удар, стоит заслышать голос Дарклинга — тихий, практически не напевающий, но весь мир сжимается в одну-единственную точку, и Алина не может разобрать ничего иного, кроме произносимых им слов:         «В путь отправь последний, не испытывай вины,         погибаю, чтобы больше не было войны» Краткий миг безмолвия, воцарившегося в лагере, разбивается, подобно стеклу, стоит Николаю вскинуть кружку с квасом. Тревога уступает место тихому ликованию, а беда — оказывается на задворках, ведь с чем бы им не пришлось столкнуться, Равка… Равка выстоит. Алина чувствует, как в сей миг зарождается надежда. И только последние строки взрезают её сердце с каждым ударом:         «В путь отправь последний, не испытывай вины,         погибаю, чтобы больше не было войны» — Обещай мне, — голос едва не подводит, пока она сжимает ладонь Дарклинга, переплетая их пальцы в крепкий замок. — Обещай мне, эгоистке, что мы все вернёмся домой. — Думаешь, это зависит от меня? — тот почти улыбается. Легко и незаметно в отблесках костра, но Алина умеет ловить его улыбки в интонациях. — Вопреки расхожим мнениям и рассказываемым страшилкам на ночь, я ведь не бог. — Не бог, — соглашается она. — Ты Дарклинг. Чёрный генерал. Беззвёздный святой. Царь-узурпатор. Отец чудовищ. Король костей. Александр Морозов. — Это лучше? — интерес в его взгляде обжигает, и Алина качает головой, придвигаясь ближе: — Нет, моя бездна. Это гораздо хуже.