Степень свободы

Земля под сапогами промёрзлая; слышно, как похрустывает эта незримо-зримая наледь, растрескивается на мелкие льдистые куски, похожие на тончайшие пастилки. Порывшись в своей памяти, Николай мог бы выудить такое же тонкое и хрупкое воспоминание об ощущении этой эфемерности в заиндевевших пальцах. Они пробираются всё ближе к побережью, если так можно сказать об их заставе близ Адены. Когда-то казалось, что стоит преодолеть Каньон — и до Истиноморя рукой подать. Всё становилось несущественным из-за нависшей над головой гильотины из вероятной смерти от клыков и когтей крылатых чудовищ. Ныне предстоит куда более долгий путь, но нельзя отрицать прогресс. Иначе совсем худо станет. Николай долгое время не пересекался с другими частями армии, но по пути из Вечной Мерзлоты («мороз» в сердце самой зимы казался слишком невинным словом, и хотелось выразиться об этом совсем не как носителю царской фамилии) к полам его подбитого соболиным мехом плаща налипло достаточно слухов. И пепел — пепел тоже налип. Не убоялась ли сейчас Фьерда после разгрома на границе? После сражения в Балакирёве? Не встретят ли их мирные воды, когда армии достигнут Аркеска и Удовы, сосредотачивая свои силы вдоль береговой линии? За атаку с прилежащих территорий волноваться не стоит. По крайней мере, пока. А бояться стоило раньше, когда Каньон пал послушной псиной у ног Дарклинга, впитавшего всю эту потустороннюю мощь. Нужный ему шатёр находится достаточно быстро. Даже слишком. Сплошь чёрный, хотя ткань и выцвела, посерела со временем, замызганная грязными разводами. Но знамя по-прежнему сверкает золотом. Отблески пламени выкрашивают его в несколько потусторонний оттенок, в то время как знамя двуглавого орла — его знамя — сверкает подобно солнцу. Возможно, это разыгравшееся воображение. Николай замечает, что подле шатра не несут караул, да и вообще стараются держаться подальше. Что ж. Он ощущает на своём затылке чужие взгляды и на миг накрывшую весь лагерь тишину: не звенит затачиваемая сталь, не стучат ложки о стенки железной посуды. Разговоры обрываются или становятся такими осторожными, что едва различишь хоть слово. Зачастую его солдаты переходят на староравкианский, как если бы это могло защитить. Или укрыть правду за ушедшими из обихода словами. Николай всё равно слышал и слышит. И, не сбавляя шага, заходит в шатёр, как до того бросался в бой. Жизнь становится похожа на потерявшую вкус, изжёванную юрду: в одну минуту можно было хлопнуть по плечу рядового, вспомнить имя и переброситься ничего не значащими (многозначащими) фразами, а в следующую — увидеть его имя в списке погибших. Бойня, списки, мороз, бойня, безумие парема. Бойня. Окружающий мир видится отрезанным за плотной тканью. Не зная, отчего, но Николай ждёт, что внутри будет темно, хотя жизнь выбила из него привычку мыслить категориями и подгонять происходящее под кажущиеся верными условия. В шатре, всё же на удивление, достаточно светло, чтобы тут же разглядеть разложенные карты: углы придерживают не изящные выкованные фигурки, а оружие, кубок и то, что явно под руку попалось. Более никто не восседает на мягких подушках и не поедает ароматные шуханские персики или спелый виноград: Николай знает, как ранее могли жить гриши под крылом своего властителя. Ныне им не до прежней легкомысленной роскоши. Подушек и вовсе нет. (От винограда он бы всё равно не отказался.) А было ли когда-то это истинное мирное время, не прикрытое вуалью беспечной жизни, так и рвущейся в пальцах? Война вечна. Глупец тот, кто считает, что мир наступит по окончании последней битвы. Мир — сокровище, химера. Николай нарочито медлит, прежде чем переводит взгляд на Дарклинга. Тот сидит за тем же столом, уперев клинок острием в дерево и задумчиво покручивая его за рукоять. Лезвие отбрасывает длинные, размытые блики. — Ты опоздал. Брови ползут вверх. — Разве так встречают союзников? — шаг мягко стелет, по-звериному. Николай помнит черноту песков Каньона; помнит небо без единого проблеска света. Помнит. Об этом нельзя забывать. Не теперь. Он присаживается за стол, до того стянув плащ: внутри оказывается достаточно тепло. Тут же возникает желание отскрести кожу в своём шатре до мерзкого скрипа. Не грязь смыть — прошедшее сражение, пускай миновало с него достаточно времени. Только подобное померкнет в памяти лишь с годами. Померкнет, но не забудется. Дарклинг оглядывает его. Цепко, внимательно. Он выглядит ещё бледнее, измождённее, а глаза лихорадочно блестят. Сколько монстров он призвал в последний раз? Николай слышал достаточно о возросшей жестокости его монстров. По правде говоря, кто из них им уступал? Но только одного звали одновременно и святым, и отцом чудовищ. — Несмотря на промёрзлость сердец, объятия у фьерданцев достаточно пламенные, — слова стегают, как хлыст. Насмешливые, совсем не полнящиеся призраками пережитого. О жертвах они не говорят. Древняя сила и бровью не поведёт, а Николай всё равно помнит количество имён. Дарклинг едва наклоняет голову. Лезвие по-прежнему прокручивается, ведомое его рукой. — Ответил ты им не с меньшей страстью. О святые, он, что, подыгрывает ему? Николай хрипло смеётся. Холод долгое время держал их всех за горло, чтобы теперь чувствовать его фантомные прикосновения. Он тянется сначала к одному бурдюку, затем к другому, кривится. Вино было бы всяко лучше кваса. Но часть армии Дарклинга малочисленна, чтобы таскать за собой излишнюю провизию. Львиная доля его воинов созидается его же руками. «Это изматывает», — сказала Алина когда-то. «Зато они не нуждаются в пайках, отдыхе и легко переносятся с собой даже без дамской сумочки», — ответил Николай, отмахнувшись. Все они старались не думать о том, какую силу использовали. Во благо, разумеется. Но не благими ли намерениями вымощена лестница в бездну? Только им нужны были все средства. Все до единого. А бренди он выпьет и позже. — Король резни, — медленно произносит Дарклинг. Его голос похож на ту же сталь, только её острие способно рассечь кость. Николай выныривает из своих раздумий. — Неплохо ты постарался. Прозвище липнет к его коже, к волосам, к каждому шраму, будь он в своей личине или же в облике Штурмхонда. Кровавое прозвище. — Что это, похвала от отца чудовищ? Бодрит несказанно, — Николай хмыкает, откидываясь на спинку стула. Дерево впивается в спину, в мышцы, в позвонки. Хочется выгнуться по-звериному. Дарклинг жмёт плечом, а затем опускает клинок, чтобы отпить из своего кубка. — Мальчишка. — Древность. Есть вести? Он кивает. Имён они не произносят. Везде есть те, кто услышит, и те, чью верность можно перебить, как хребет. — Всё готово. Два простых слова знаменуют новый этап. И, возможно, надежду. Николай не любит такие эфемерные понятия, но знает: надежда на скорое завершение нужна им всем. Мир не воцарится тут же. Равка не превратится в сказочное королевство в одно мгновение. Но конец войны станет немногим ближе. Он всё же наливает кваса в пустой кубок. — Выступаем завтра? — салютует, залихватски усмехаясь. Впереди бойня, море, победа. Об ином и думать не следует. Дарклинг поднимает свой. — Завтра. Пьют они, не чокаясь.