Степень свободы

*

Она верит, что из этого порочного круга есть выход — и не один, и он не обязан быть кровопролитным. Глядя на развевающиеся знамёна вражеских кораблей, Алина ждёт: в безмолвии, в звенящем напряжении, не слыша ни криков, ни грохота волн. Алина ждёт: прими же верное решение, не глупи, не проливай зазря кровь. Но когда на той, другой стороне начинается движение, она с горечью понимает — без крови обойтись не удастся, ведь она своими глазами видит, как в воздухе закручивается вихрь совсем не с лёгкой руки согнанных на палубы гришей. — Это, что, огонь? — слышит она чей-то голос за спиной, тут же смешивавшийся с поднявшимся роптанием: какими бы могущественными ни казались гриши, противоестественное вызывает закономерный ужас. — О святые… — бормочет Алина. — Вот вам и запела вода пламенем, — отзывается Николай рядом и тут же оборачивается: — Собрались! Поднять паруса, отдать команду остальным отступить к берегу! Мы не можем позволить им прорваться! Его голос удаляется, тонет в шуме, но всё это вдруг становится не важным. Глядя на формирующийся ужас стихии, Алина вдруг ясно понимает: им удастся прорваться. Такое не удержать даже ничегоям. Только если… — Алина. Алина, посмотри на меня. Она мотает головой, с трудом выныривая из омута собственной паники. Она должна быть больше, чем просто королевой или святой, или кем-то ещё — она не должна поддаваться этому страху, потому что иначе эта волна захлестнёт остальных. Она — одна из лидеров, она не должна бояться. Не должна. — Выход есть. Будет непросто, но всё закончится здесь, — Дарклинг же смотрит не на вихрь, который вот-вот станет их главной бедой; он смотрит прямо на неё. Закусив нижнюю губу, Алина кивает. Да. Здесь. Они всё закончат здесь. — Нам нужен самый быстроходный корабль, — Дарклинг поднимается к Ланцову, споря с ним долгие-короткие минуты, прежде чем им удаётся договориться. На короткий миг Алина видит на лице Николая что-то сродни досады, но мгновение проходит, а в следующее уже необходимо действовать и совсем нет времени думать о таких мелочах. — Вперёд, вперёд, отставить панику! — Николай отдаёт приказы солдатам: выстроиться, перекинуть доски к подплывшему борт к борту кораблю. Нужен самый резвый, чтобы остановить вихрь и тех, кто его породил прежде, чем всё это обернётся полнейшей катастрофой. Сложно не ощутить себя напрочь бесполезной, стоя в каком-то обледенелом ожидании, пока огненный шторм набирает мощь. — Санкта, — вдруг зовёт её Даниил. — Нужно идти. Доски нещадно качает в пропасти над морем, пока солдаты и гриши перебираются на другой корабль. Алина медлит, пропуская остальных вперёд, как и Дарклинг. Даниил с Катариной, перебравшейся с прибывшего судна, останавливаются за его спиной.   — Что происходит? — Алина хмурит брови.   — Идём, — Дарклинг помогает ей взобраться на доску. — Они лишь хотят убедиться, что их царица благополучно преодолеет доску. — Не время для шуток, — бормочет Алина, стараясь смотреть себе под ноги, но никак не вниз, и крепче сжимает чужую ладонь. — Какие уж тут шутки. И что-то в его голосе, в его словах заставляет её замереть на месте — прямо посреди перехода. Алина рывком оборачивается. Нет, она ошибается. Быть того не может. — Дарклинг?

*

Вся его человеческая суть требует шагнуть за ней. Остаться с ней. — Дарклинг? — в голосе Алины проскальзывает сомнение, различимое только для него. И, конечно, она ведь чувствует его как себя, перебирая струны эмоций умелыми пальцами. Способная ученица, его сжигающее солнце. Доселе он удерживал плотно возведённые стены, не подпуская её в своё сознание и не позволяя узнать, что и на сей раз принимает решение без её ведома. Ошибся, на мгновение ослабив контроль. Но эта ошибка уже не имеет значения. Шуханцы без устали твердят: «Отринь своё сердце. Делай, что должен». И в этот самый миг Александр Морозов отрекается от своего — отпускает, делая шаг назад.

*

Алина бросается вперёд, но её тут же швыряет в другую сторону, пока плечо пронзает болью от сомкнувшихся на нём когтей: появившийся ничегой без особого труда перебрасывает её на палубу, но совсем не того корабля. Вскочив, она кидается обратно, но только чтобы увидеть, как Дарклинг сбрасывает проклятую доску. — Нет! Не смей! — ей не удаётся даже оформить собственные мысли, потому что в этот самый момент инстинкты, до того заглушённые страхом, вопят наперебой. Как она могла не понять? Как могла не заметить? — Катарина! Даниил! — она зовёт, а после оборачивается: — Немедленно подплыть ближе! Сейчас же! Кто-то дёргается в сторону, но замерший на палубе ничегой поворачивает голову. Алина, рыча, швыряет разрезом, рассеивая чудовище. — Николай! — она судорожно ищет его глазами, а когда находит — сердце падает из грудной клетки куда-то в бездну: смотря на неё, он медленно качает головой и командует: — Поднять паруса! Уходим на разворот! Не в силах поверить в происходящее, Алина прижимается к борту, выглядывая на другом корабле Дарклинга. Тот, стоя на корме, не поворачивается к ней, пока в руке у него Алина с трудом и ужасом одновременно видит небольшой предмет. Незначительный, если не знать, что за опасность он таит. Всего лишь маленький мешочек, припорошенный чем-то рыжим — цветом юрды. Цветом проклятого парема. Нет. Не смей. Несмейнесмейнесмей.

*

Он ощущает чужое присутствие за спиной, прежде чем Катарина решается заговорить. — Почему ты здесь? — глядя на парем в своих руках, он невольно вспоминает свою не столь давнюю встречу с Казом Бреккером. «Если бы я и хотел доверить подобное оружие кому-либо, то определённо не вам». Дарклинг мысленно усмехается. Мальчишка, хоть и юн, зато весьма проницателен. — Потому что ваше сердце в какой-то момент может не выдержать, — Катарина становится рядом, сцепив пальцы в замок перед собой. — Даниил доставит нас туда, а я… позабочусь о том, чтобы вам удалось довести всё до конца. Поразительно. Именно это он и говорит с улыбкой. Что это, гордость учителя за привитую безжалостность ученику? — И ещё, — Катарина смотрит прямиком ему в глаза, — она бы не хотела, чтобы вы были один. Да, пожалуй, безжалостность. Он заставляет себя не оглядываться; заставляет себя не думать, не вслушиваться в вой волн, потому что где-то среди всего этого грохота — её голос, зовущий его по имени; солнце рвётся в его сознание тем же штормом, бьётся о стены — более страшной стихией, чем та, что неумолимо надвигается на них, пока они сами — идут к ней же. А Алина Старкова зовёт его, как не звала никогда прежде. Хотел бы он этого не чувствовать. — Вы уверены, что… всё получится? — Катарина кивает на мешок в его ладони. Запредельное могущество, запертое в каком-то порошке. Есть ли что-то, чего он ещё не постиг за все прожитые столетия? Пожалуй, одно-единственное. Когда-то давно Александр Морозов возжелал создать собственные усилители и мироздание сыграло с ним злую шутку, сотворив целое море тьмы, ему неподвластное. Пришло время вернуть долг. — Иначе и быть не может.

*

Собственное сознание похоже на топкие болота, пока она силится достучаться до чужого разума. — Послушай… — Не сейчас! — Алина отмахивается от рук Николая, от рук кого бы то ни было, неустанно глядя в удаляющуюся точку проклятого корабля; движущегося навстречу огненной пасти. Как никогда прежде ей хочется обладать мощью всех трёх усилителей, чтобы стереть в пыль сначала Ярла Брума со всеми его людьми, а затем самого Дарклинга — просто за то, что он посмел… посмел… — Алина. Время застывает, покрывается наледью от одного его голоса, раздавшегося совсем близко. Алина жмурится, чувствуя, как под веками печёт. — Я убью тебя. Как и прежде, он совсем не свирепеет от этих слов. Происходящее раскалывается, блекнет, словно это не Дарклинг явился к ней, а она; словно они оба оказываются где-то за пределами всего сущего, на земле, не отмеченной ни на одной из карт. Будто нет палубы под ногами и бушующих волн — лишь тленный песок Неморя. — Зачем? — у неё предательски срывается голос. — Зачем ты это делаешь? Должен быть другой способ. Прошу, разверни корабль. Пока не стало поздно, Дарклинг. — Он есть, — тот кивает. — Кровопролитный и наверняка заслуживающий места в истории. Но Равка похоронила слишком много гришей. Большего я позволить не могу. — Поэтому, — Алина кричит, не заботясь о том, что происходит в той жестокой реальности, с которой ей пришлось столкнуться, — ты решил принести в жертву себя?! Он смеётся. И как никогда его хочется ударить. Разорвать на части — лишь за один фантом боли, которая вот-вот обрушится на неё камнепадом. Разве мало уже ими пережитого? Мало того, через что они прошли, чтобы, наконец, обрести равновесие друг в друге? — Это не жертва. И, в конце концов, что есть жизнь одного против жизни миллионов? Но его слова бьют её. Выбивают, выжимают из лёгких воздух. — Не смей, — Алина качает головой, а голос проваливается, хрипит, — не смей использовать эти слова… — Брум отдаст всё, чтобы одержать верх. Я — всего лишь защищаю Равку, — Дарклинг медлит, глядя ей в глаза, — и то, что мне дорого. Я не пошёл бы на это, не будучи уверенным, что ты справишься. — Ты не имеешь права решать за меня, — она в неверии качает головой, чувствуя себя маленькой девочкой, чей дом объят пламенем, а она только и может, что стоять и смотреть. — Ты поступаешь подло не только со мной, но и со всей страной, со своим народом! Это неправильно! Ответом ей служит мягкая улыбка. Лучше бы он её разрезом располовинил. — Наоборот, моя милая Алина, — Дарклинг поднимает взгляд к сизому небу. Спокойному здесь — и грозовому там, где прямо сейчас происходит нечто ужасающее; где тьма и скверна, подвластные несгибаемой воле, усиленной паремом, концентрируются, чтобы обрушиться бездной кромешной. — Всё до нелепости правильно. Равке нужен завтрашний день. — Ненавижу, — хрипит Алина. — Всем сердцем… Всем… Она оборачивается, силясь вернуться в реальность. — Нет, — Дарклинг разворачивает её к себе, хватает за подбородок, вынуждая смотреть себе в лицо. — Не отводи взгляд. Там меня уже нет. Сердце пропускает удар. Кажется, что и не забьётся вовсе, ведь Алина, всё ещё находясь на проклятой палубе, слышит, как завывает море; как стенает вырвавшаяся тьма, и сотни криков тонут в ней. «Там меня уже нет». По щекам струятся слёзы, оседают на кончиках пальцев Дарклинга. Сколько раз она обещала не позволять подобной слабости перед ним, вновь и вновь не сдерживая данных себе слов? — Я не прощу тебя, — шепчет она сипло, едва слышно, не уверенная, что ноги её удержат. — Разве мог бы я пожелать большего? — Дарклинг усмехается. — Ведь тогда ты будешь помнить обо мне целую вечность. Целую вечность, которую он ей обещал. Которой угрожал. Которая должна была принадлежать им — осколкам неповторимого могущества, предназначенных друг другу. Алина чудом не воет в голос, не думая, что там, за гранью их связи она по-прежнему стоит, недвижимая от ужаса, как от удара молнии. Секунды утекают в бесконечный водоворот, и что-то подсказывает: уже совсем близко. Они оба это чувствуют. И Дарклинг прежде не выглядел настолько спокойным и… умиротворённым? Он гладит её по щеке и вдруг тянет к себе, прижимает к груди, как пойманную птицу с подбитыми крыльями. Алина всхлипывает, силясь вдохнуть. У неё дрожат губы. — Только мне позволено быть причиной твоей боли, — шепчет он ей в макушку, пока Алина жмурится; пока вжимает пальцы ему в спину, надеясь удержать, вытащить со злополучного корабля, из лап смерти, к которой Дарклинг шагнул как к старой подруге. Когда она откроет глаза, всё закончится… Когда она откроет глаза… — Моя маленькая святая, — Дарклинг целует её в лоб. Губы у него холодные. — Может, мы встретимся снова. Алина делает судорожный вдох и — не может выдохнуть, ведь в следующий миг не остаётся ничего, кроме грохота изламывающихся кораблей.

*

Были ли после переговоры, кто-то говорил с ней, она отдавала кому-то приказы — при всём желании ей бы не удалось вспомнить, что происходило в первые часы, а то и сутки после случившегося. Словно из неё вынули все кости вместе с душой и всякой осознанностью. Перед глазами чернел водоворот, поглотивший в себя корабли и оставшийся печатью на теле Истиноморя. Какая злая ирония. Думал ли он об этом? Знал, что скверне никуда не деться, не найти выхода, словно неприкаянному псу? Но, в конце концов, Каньон как был, так и остался оружием. — Алина, — кто-то зовёт её. Кажется, Николай. Кажется, за всю жизнь она так часто не слышала своего имени. — Санкта, — а это голос Толи. Чьи-то руки касаются её плеч, но Алина уходит от прикосновений, крепко сжимая пальцами борт на капитанском мостике и не помня, как туда поднялась. — Не сейчас, — отзывается она, не в силах преодолеть окутавший разум туман. Мысли рассеянно барахтаются, словно в студне, и ей проще думать о том, что народ будет напуган пуще прежнего и что морские путешествия теперь тоже претерпят изменения, как когда-то Равка, пускай водоворот уходил вглубь, а не растянулся по всему морю. Впрочем, в тот момент Алине было бы всё равно, поглоти он их всех. Так было бы правильнее: не ступать на землю победительницей, вмиг овдовевшей королевой. Сколько она была замужем? От силы полчаса? Так было бы правильнее, думается ей, глядя на встречающий их народ, на равкианцев, на вскинутые руки гришей и штыки — простых солдат; глядя на жизнь во всём великолепии её проявления, пока сердце в груди ноет, рвётся. Она задирает голову, глядя в равнодушное светло-серое небо. Ей даже похоронить нечего. Ничего не осталось. Она не хочет думать о тех последних секундах, о своём отчаянии, о Дарклинге, нет, Александре Морозове, стоящего перед ней последним видением, — и не может. «Равке нужен завтрашний день». «Может, мы встретимся снова». Так было бы правильнее. Умереть вместе с ним.