Моля зверя о любви

— Повторить? — изящно дернув бровью, взгляд Сюэ Яна стал острее. — Что повторить? У него были очень красивые, густые черные брови, такие черные, идущие немного вразлет, что на светлой коже его лица они всегда притягивали взор, всегда смотрелись столь соблазнительно, что сейчас, когда его лицо, казалось, побледнело еще больше, его черные волосы, тянущиеся по обе стороны лица, его пушистые черные ресницы, его черные брови… он был настолько красив, но это была красота мужчины, не женщины, из-за чего взгляд от него оторвать было сложно, парень казался чем-то таинственным и непостижимым, как луна, что светит холодным призрачным светом, и лишь тьма способна усилить её и без того необъяснимую загадочность. Ну и конечно же взгляд этих черных сверкающих глаз, что даже сейчас поблескивали, но казалось больше не от внешнего света, а от какого-то внутреннего пламени, такого глубокого, что чем дольше смотришь, тем больше ощущение, что через взгляд это пламя буквально ползет по тебе, холодя кожу словно лед. И Син Чэнь терялся от взгляда этих черных глаз. Огонь внутри них обжигал… льдом, пламя опаляло кожу холодом, как такое может быть? «Нет, это ложь, — тут же подумал он. — Это пламя способно обжигать огненным жаром, а не ледяным…» Но когда же взгляд Сюэ Яна обжигал холодом? Ну разумеется лишь тогда, когда он ненавидел, или когда чувствовал, что ненавидят его. — Что значат твои слова? — тихо продолжил Син Чэнь. — И не вздумай спрашивать, о чем я. Сам же знаешь, о чем. Что значат твои слова?! — А ты не кричи на меня, — слегка склонив голову, так же тихо, немного протяжно сказал Сюэ Ян. — Или тебе было недостаточно к чему ты меня принудил в лесу? В чем еще ты хочешь меня обвинить? Сяо Син Чэнь замер, пальцы его невольно сжались крепче. Сюэ Ян это почувствовал и ухмыльнулся. — Думаешь, мой разум недалек, раз я произвожу впечатление ночного цветка? — улыбнулся он. — Думаешь, что я не понял, где таятся корни твоего гнева и твоего отчаяния? Вдруг он высвободил вторую руку так быстро, что даже Син Чэнь не заметил, как горячая ладонь прижалась к его затылку, так резко столкнувшись с его кожей, словно выпрыгнувшая из засады змея, тут же вонзившая свои клыки. И выпустившая яд. — Я знаю, что ты подозревал и быть может всё еще подозреваешь, что я тот, кого ты так отчаянно ищешь, — приблизив его к себе так, что они чуть не столкнулись лбами, в самые его губы зло прошептал Сюэ Ян. — Что присматривался ко мне, что искал на моем теле метки того человека, что сверлил мне взглядом спину, пока я шел прихрамывая, что обнюхивал меня не из большой любви, а что-то ища… Странно, но в тот момент я искренне поверил в то, что ты со всей страстью решился меня завалить. Какой же я беспечный. Видимо моя жалость к тебе так ослепила меня, что я просто выдавал желаемое за действительное. «Желаемое за действительное…» Точно такие же слова немногим ранее мысленно произнёс и сам Сяо Син Чэнь, что пристыдился от собственных подозрений, а если точнее, что они не оправдались. Неожиданная волна гнева вдруг затопила его разум и вытеснила всякое раскаяние и стыд. — Не играй со мной! — схватив его за волосы, Сяо Син Чэнь потянул за них, из-за чего голова Сюэ Яна слегка откинулась назад. Если до этого Сюэ Ян смотрел на него подняв взгляд, то теперь Син Чэню пришлось опустить свой, нависнув над лицом юноши. — Ты что думаешь, я поразвлечься сюда пришел? Ты обесчестил меня, высмеял, твоими стараниями я едва ли не проиграл просто потому, что думал о тебе! Он и сам не понимал причин такой вспышки ярости. Какое-то странное желание выплеснуть все свои обиды на этого человека было непреодолимым, словно так и надо было, словно… так и нужно было, что всё нормально, это естественно, и хоть поведение юноши не было вызывающе наглым, ведь по сути сейчас он был прав, а Син Чэнь все равно впал в ярость. Потому что юноша был прав. Но этого мало, быть правым, особенно учитывая, что именно из-за него, что своими действиями и словами заморочил заклинателю голову, что да, из-за его поступка мужчина уже не мог выкинуть этого человека из своей головы, что их близость до сих пор тревожила и мучила его… Столь ярко выплеснувшийся гнев открыто показывал, насколько Сюэ Ян его обидел и что до сих пор не выходил у Сяо Син Чэня из головы… а если не выходил, то его вспышки гнева таили в себе еще не осознанную мужчиной страсть, которую юноша пробудил в нем именно за счет своего наглого, бесстыдного и откровенного поведения в их первую ночь, и от этого уже никуда не деться. Разгневавшись, подсознательно он вернулся к той ночи, когда Сюэ Ян жестоко дразнил его, и порыв отплатить той же монетой разгорячил ему кровь. И он не понял этого, наивно полагая, что просто хочет доказать свою правду. — Отпусти… — так как хватка на волосах была достаточно болезненной, голос Сюэ Яна слегка вытянулся, в нем прозвучали болезненные нотки. Весь этот неожиданно ослабевший, даже беспомощный вид ни на грамм не подействовал так, как должен был, наоборот: он лишь заставил глаза Син Чэня потемнеть и в неосознанном порыве сомкнуть вторую ладонь на подбородке юноши, да так, что пальцы грубо вдавливались в щеки. Он просто не перенес бы этой повинно склонившейся головы, в то время как подсознание приходило в бешенство. Этот человек не умеет быть покорным, он всё еще играет с тобой! В своей ярости к нему, мужчина, казалось, стал глух к чарам его красоты, она лишь сильнее злила его, разжигая этот ненавистный огонь. Ни мягкость кожи, ни нежность порозовевших щек, даже влажная прелесть его губ не соблазнила мужчину проявить хоть каплю милосердия, наоборот, лишь подстрекала заставить юношу испить больше страданий, больше, за то, что его нельзя вот так сразу убить из-за этой красоты, что и сдерживала от жестокости, и подталкивала к ней. Это был невообразимо дикий контраст чувств, что пробуждал один и тот же человек, способный так же легко и естественно сменять свои состояния, внушая то холод, то огонь. Но даже дрожа в его руках ничто не могло заглушить то черное пламя внутри глубокого, затягивающего в себя взгляда, и даже сейчас, когда ему было больно, это пламя лишь стало тише, но не исчезло. Оно могло ненадолго убыть, подобно той же луне, что бессильна против заслонивших её туч, но вот ветер подует сильнее, тучи разойдутся и её свет обожжет даже сильнее, чем свет солнца. — Сяо Син Чэнь… — О каком преступнике речь? — проигнорировав его болезненный стон, продолжал наступать заклинатель. — Тот, кого «одни преступники сделали преступником». О ком ты говорил?! — О том, что спустился с горы! — слегка прогнувшись в коленях, Сюэ Ян, на глаза которого набежала влага, начал тяжело дышать. Ему было больно. Очень. — Ты же его ищешь, не так ли? Среди тех, кто отирается в этом городе он единственный, на кого могли натравить такого, как ты. Знаете такой момент в фильмах, когда персонажу говорят что-то настолько шокирующее, что в кадре вместо музыки звучит лишь один звук, похожий на глухой удар, идущий откуда-то изнутри. Сердце Син Чэня издало такой же, и в его голове это прозвучало как самый страшный набат, самый страшный из тех, которые ему доводилось слышать. — С… горы? — замерший на лице Сюэ Яна взгляд был одновременно и озадаченным и каким-то пораженным, с примесью неподдельного страха. — Как это… с горы, с какой горы? Его хватка ослабилась, он начал медленно убирать свои руки, совсем не обратив внимание на тот небрежный беспорядок, что из-за своей несдержанности учинил на голове Сюэ Яна. Слегка растрепанный сейчас он больше всего походил на человека, едва очнувшегося ото сна… или от любовной схватки. — Той, где царит смерть, а врата страны теней всегда открыты, — видя, что руки мужчины опустились вдоль тела, Сюэ Ян выпрямился и все тем же болезненным взглядом посмотрел на заклинателя. — Луаньцзан. Еще один удар оглушил практически парализованного услышанным заклинателя. «Нет, это невозможно, — губы его слегка задрожали, даже пальцы дрогнули. — Этого не может быть!» Луаньцзан… Но ведь в свое время оттуда спустился лишь один и посеял такой хаос, что многим смерть от меча казалась предпочтительней, нежели быть разорванными в клочья восставшими мертвецами. И он был убит, убит собственной же армией, разорван в клочья так же, как разрывали других. Он мертв, он не мог вернуться, его тело не нашли, даже душу не могли призвать! «А не потому ли не могли, что он каким-то образом вернулся, или того хуже, не умирал вообще? — тут же подумал заклинатель, слегка потерявшись в своих мыслях. — Ведь никто не видел, как именно он умер. Откуда же пошел этот слух, что он был побежден своей же армией, кто его распространил?» Но к такому выводу пришли все Великие кланы, опираясь именно на то, что не было обнаружено ни тела (хотя бы его останков), ни души. Лишь флейту каким-то образом удалось отыскать… — Откуда… — голос Син Чэня был подобен тихому шепоту, все время убывающему в своей звучности, поскольку ему самому этот шепот казался едва ли не криком, таким громким он для него был. — Откуда ты об этом знаешь? Сюэ Ян, видя его таким, слегка нахмурился, но очень быстро взгляд его расслабился и стал, как и прежде, дерзким и вызывающим. — Я обязан что-то говорить тебе? — сделав донельзя хитрое и вместе с тем невероятно правдивое и удивленное лицо, Сюэ Ян не удержался и всё же улыбнулся, но до того очаровательной была эта улыбка, несмотря на лукавый взгляд черных глаз, словно всё недостижимое таинство облачилось в невероятно красивую оболочку и теперь взирало на него, Син Чэня, этими лукавыми, хитрыми, но такими красивыми глазами. — Ты!.. Всего секунда времени потребовалось для новой трансформации этого невероятного лица: на глаза Сюэ Яна легла слегка усталая, однако не лишенная легкой злости тень, зрачки его как будто стали значительно уже. Не то подловив заклинателя, не то действительно применив силу он пихнул его руками в грудь, шлёпнув по её влажной поверхности своими ладонями, и Сяо Син Чэнь упал обратно в кадку, немного больно столкнувшись с бортиком. Глаза его широко распахнулись, когда Сюэ Ян, рывком потянув за пояс распахнул свой халат, под которым воочию предстала сплошная обнаженность во всей её непередаваемой красоте. Он был абсолютно голый под своей одеждой, ни штанов ни рубашки там не было, только он сам, таким, каким и появился на этот свет. До чего же быстро качнулся маятник этой ситуации: сперва Син Чэнь, что в гневе своем, и по большей части потому, что это был этот юноша потерял контроль и позволил себе впасть в грубость и даже высказать юноше то, что накипело, раскрыть свою боль и свои обиды. Он применил силу, он сделал ему больно, хотя и почувствовал, что прежде достаточно агрессивный юноша даже не отбивался, принял боль как должное и лишь просил отпустить его. Однако теперь подобной покорности и в помине не было: словно переняв эстафету теперь уже он наступал, его очередь была гневаться и видеть, как под его взглядом робеют, с дрожью в теле ожидая, что тот предпримет. — Сюэ Ян! — Син Чэнь не боялся, что его могут убить, он бы это пережил (не в буквальном смысле). Сильнее всего он боялся того унижения к которому его может принудить этот человек. Он боялся его похоти, боялся его обнаженного тела, боялся даже его касания, а ведь сейчас они оба были обнажены и так близко, ведь Сюэ Ян, залез в кадку, сел ему на ноги и обхватил руками его лицо. — Будь добр, уясни себе наконец, — внимательно смотря ему в глаза, голос Сюэ Яна стал тише. — Если хочешь меня использовать, сперва дай попользоваться тобой. Это ведь честные условия, и заметь, идущие напрямую от слова «честность». Я выполню твою «просьбу», а ты взамен без лишнего сопротивления окажешь мне ответную услугу. Всё по-честному, не так ли? — Но я же не прошу тебя сделать что-то, к чему бы ты себя принуждал, — не напрямую, однако имея в виду именно то постыдное, пытался дозваться его Син Чэнь. — Я бы даже не посмел! — А ты думаешь двигать языком не постыдно, пусть даже это разговор, а не более сподручные для этого части тела? — ухмыльнулся Сюэ Ян, и Син Чэнь мгновенно покраснел, сразу же уловив ход его мыслей. — Или тебе было бы легче, если бы речь шла о чем-то компрометирующем тебя как доброго мужа? С чего ты взял что отвечать на вопросы не есть «принуждение», а? — Если ты что-то знаешь, ты должен мне сказать, — продолжал настаивать Син Чэнь, ограничившись немного приказным тоном и достаточно острым взглядом. Он был не в силах беспристрастно терпеть эту его бесстыдную манеру речи, и чувствуя, что ему ни за что не оказать должного, а самое главное разумного сопротивления, если речь юноши и дальше будет таить в себе столько подводных камней, мгновенно взял себя в руки, чем отказался от соблазна припираться с ним, и, как следствие, понести поражение. Он прекрасно осознавал, что его провоцируют, и наверняка не без тайного умысла, а чем могла закончиться их ссора, пока они оба были голыми в общей кадке, он даже представить боялся. Взгляд Сюэ Яна снова помрачнел, и он, сделав донельзя холодное лицо неожиданно нырнул с головой под воду, и тут же Син Чэнь ощутил дикую боль в теле. Юноша его укусил, причем очень больно, попав в место под ребрами, достаточно обширно захватив зубами кожу. — Вот чего я хочу, — вынырнув, он резким движением убрал волосы с лица, и пока горячие капли стекали по его коже, смотрел на Сяо Син Чэня. — Ты не заметил, что я давно уже вступил в тот возраст, когда возникает желание оседлать то, что твоему желанию сопротивляется с необычной прытью, делая вид, словно не понимает, чего от него хотят. Почему это я тебе что-то должен? Это ты мне должен, ведь именно я сейчас забочусь о тебе, я вывел тебя из леса и привел сюда! И это я обслуживаю тебя сейчас! — Я думал, ты делаешь это искренне, — чувствуя, как пульсирует укушенный бок, пробормотал Син Чэнь. Уголки губ Сюэ Яна слегка приподнялись. — Искренне, — сказал он, — и я этого не отрицаю. Но когда имеешь дело с наглым заклинателем, приходится вести учет долгов, не находишь? Ты только требуешь и жалуешься, а мои чувства для тебя уже ничего не значат? Присмотрись внимательно, что сейчас происходит, кто кого принуждает? Из-за тебя я снова стал мокрым, а ты даже не хочешь взять за это ответственность. Почему это я тогда должен быть послушным, если это в итоге может принести мне непоправимый вред, — затем, слегка склонив голову, смотря на него снизу-вверх, добавил: — Хоть ты и покинул свое прежнее место обитания и пришел в мир, но, как я вижу, те места тебя самого так и не покинули. Зажги палочки благовоний своим богам за то, что они прежде настоящего преступника свели тебя со мной, ведь такое очень даже может быть, что благодаря этому ты все еще жив. Хмыкнув, он небрежно отстранился от него и без стеснения повернувшись вылез из кадки, и, как и был, голым, взял с полки не слишком длинное полотенце и начал вытирать себя им, откровенно говоря не спеша побыстрее сделать свою кожу сухой. Син Чэнь же, для которого состояние лёгкого шока уже стало привычным после любого взаимодействия с юношей прижался спиной к стенке кадки и какое-то время молча смотрел в воду, должно быть пребывая в глубоком мыслительном процессе. Видя его таким, Сюэ Ян, для которого подобная апатия уже тоже стала делом привычным накинул на себя свой халат, завязал его и сел на низкую скамеечку, принявшись умелыми быстрыми движениями отстирывать грязь с одежды заклинателя. Она хорошо вымокла и теперь была более податлива для чистки. — Мы просто ему сострадаем, — неожиданно тихо сказал Сюэ Ян, хотя движение его рук не прекращалось ни на секунду. Он достаточно сосредоточенно принялся за стирку, хотя Син Чэнь даже не обратил на это внимания. Но сразу же повернулся, как только услышал эти его слова. — Я точно не знаю, кого конкретно ты ищешь, но если это действительно «он», то даже для такого, как ты, я не стал бы откровенничать об этом. — В каких ты с ним отношениях? — неожиданно для себя спросил Сяо Син Чэнь и тут же опустил взгляд. Он помнил свой сон, где человек в чёрном и Сюэ Ян… были близки, как ему показалось даже очень. — Отношениях? — бросив ткань в таз, Сюэ Ян поднял на мужчину слегка отвращённый взгляд. — Кто захочет иметь отношения с живым воплощением смерти, пусть даже глаза его печальны, как и холодные осенние вечера… Син Чэнь посмотрел на него и вдруг не нашелся с тем, чтобы что-то ответить. На лице Сюэ Яна отразилась такая грусть, словно он со стороны наблюдал, как чему-то дорогому в его жизни причиняют жестокую боль…

***

Что удивительно, но пусть даже до рассвета оставалось еще много часов, ночное небо неожиданно решил посетить изгиб полумесяца, явив себя белым серпом среди россыпи белых сверкающих зернышек звезд. Иногда казалось, что ночью на небе царствует божество, что шутки ради или же забавляясь рассыпает эту мерцающую пыльцу, полученную, должно быть, от измельченных алмазов, и смотрит вниз на людей, радует ли их сердце это волшебное зрелище? Если видел, как свет звёзд отражается в глазах, что подняли свой взгляд к небу, он улыбался, и месяц, служивший отражением его улыбки как будто сиял ярче. Но если не видел радости, месяц тут же завлекали черные тучи, и порой среди ночи небо могло облечься в непроницаемую тьму, что изливалась слезами горя и отчаяния, загоняя в такое же отчаяние других, попавших под шквальный ветер и стену дождя, порой смывающую мосты и дома. — Вот, бессмертный радуется нашему счастью, — сказал Сюэ Ян, с удовольствием вдохнув в себя ночной воздух. — Я каждую ночь немного времени посвящаю тому, чтобы смотреть на луну и звезды, и улыбаюсь, дабы божество видело, что его труд не напрасен. Он вдруг мельком стрельнул глазами в сторону Син Чэня и улыбнулся. — Ну а ты смотришь? — Иногда, — завязывая пояс своего нижнего халата, потому что верхний был постиран, Син Чэнь чувствовал себя белым пятном в глубине почти черных улиц. — А поговорку известную знаешь? — По всей видимости она не такая уж и известная, — улыбнулся он, таким своим ответом точно давая понять, что нет. — Надо же, — удивился Сюэ Ян. — А так и не скажешь, что по уму я, похоже, старше тебя. — Старше? — Я всё знаю, — широко улыбнулся он. — Никто не может похвастаться таким знанием различных историй и поговорок, как я. Я вырос на улице, где голодные дети часто напрашиваются в компаньоны к старикам, затягивающими свои песни, чтобы немного веселить народ. «Дзинь, дзинь, дзинь», — он сделал движение пальцами, изображая звук падающих монет. — И вот ты уже понимаешь, что не будешь сегодня голодать. Но клоню я не к этому. Бегать с другими мальчишками весело, но видел бы ты, как они присмиряют и замирают, с жадным вниманием слушая истории стариков о древнем мире, о чудесах, о людских страстях. Однажды я спросил его, почему так много звёзд на небе, почему так ярко светит луна? И он сказал мне, что звезд так много, потому что каждая из них — жившая когда-то на земле человеческая душа, а луна и не луна вовсе. Это зеркало, зеркало влюблённой души, поэтому, когда будучи в разлуке или ещё не встретившись двое влюбленных одновременно смотрят на луну, их взгляды встречаются. Заложив руки за поясницу, Сюэ Ян бросил взгляд на полумесяц, Син Чэнь сделал так же. Сколько раз будучи на Ночной охоте он даже головы не поднимал, устремив свой сосредоточенный взгляд в низы, во тьму, совсем позабыв, сколько прекрасного света над ним. «Почему ты зришь во тьму, что ты там ищешь? — бывало спрашивал у себя Син Чэнь и сейчас делал так же. — Почему ты так одержим тьмой?» Она была прекрасна, так он себе отвечал. Оказавшись в ночной тишине, он чувствовал, как растворяется в ней, как тают внутри неё покровы его тела и души, как что-то первозданное и глубокое пробуждается в её глубинах. Он любил ночную тьму, она его успокаивала. В ней он не видел себя — он чувствовал, при этом понимая, что то, что он знает о себе и не знания вовсе, а просто инструмент взаимодействия с этим миром. Но какой же инструмент нужен для взаимодействия с самим собой, тем собой, которого так влечет в эту тьму? Кто скажет ему какой он на самом деле, кто поможет ему себя отыскать? Быть честным с собой и своими желаниями, не думать ни о последствиях, ни о препятствиях и идти по тропе жизни с такой же естественной легкостью и непринужденностью, как ветер, что огибает всю землю, но не принадлежит ничему. И во тьме, и при свете дня он всегда тот, кто он есть. Син Чэн понимал, что из-за того, что он делает, свет дня никогда не отразит его настоящего, ведь свет мешает броситься в незаметную погоню, выслеживать, выжидать. Другое дело ночь, покровом тьмы призывающая к обострению всех чувств, приглушающая любые суетные мысли, взамен которых остается лишь… чувственность, все чувства, желающие сцепиться в схватке с источником шума, с источником беспорядка, с источником другого, царствующего в этой тьме дыхания. Но дело ведь не в охоте. Ночью борьба с собственными противоречиями превращалась в увлеченную погоню за призраком чужих страхов. А Син Чэнь ничего не боялся из того, что принадлежало сумрачному миру. Он бросался выслеживать причину людских страхов, на время охоты забывая о своих. Внешне он был спокоен, но этот глубинный азарт, эта охотничья страстность проявляли себя в точности и резкости его движений, в блеске его глаз, в жадном, опаляющем губы дыхании. Он умел сражаться быстро и точно, не допуская промахов, но чем резче были его движения, что не теряли ни точности, ни скорости своей, чем идеальней он казался в глазах других, тем больше эти другие думали, что для него подобное сражение с чудищами лишь забава, легкое махание мечом. Син Чэнь двигал мечом так же искусно как каллиграф владеет своей кистью, упражняясь в скорости и точности своего письма… но кто сказал, что это легко? Чтобы взмахнуть мечом так, чтобы молниеносно отразить удар, сколько до этого ударов нужно принять, и сколько из них причиняли боль, пока не научился бы его отражать. «Вверх, влево, вперед, дуговой наклон и снова ударить», — каждый из его выпадов занимал меньше секунды, так он был быстр. Звук столкновения двух мечей был звонким и иногда даже выбрасывал искры, и его противники терялись именно от слаженности этих движений, что в глазах человека искусства напоминали бы те самые взмахи кистью, что оставляет после себя точные, четкие и острые иероглифы, от созерцания которых могло показаться, что один их вид способен оставить на коже полосы от острого лезвия. Син Чэнь никогда не бахвалился своим искусством, не искал соперника ни по силам, ни по способностям, предпочитая держаться подальше от самого понятия соперничества, так откуда же эта пусть и холодная, но всё же страстность в его движениях? В них был какой-то зов, который даже ему не под силу было понять, а чтобы понять, ему нужно было столкнуться с тем, кто, как и он, не проигрывал сражения. Что случится, когда не просто два упрямых клинка, а два упрямых, разгоряченных схваткой разума столкнутся в одной параллели, и на кон будет поставлено нечто большее, чем просто победа или поражение… Волосы Син Чэня были распущены. Они хоть и были хорошо вытерты, но все равно оставались влажными, что, впрочем, придало их красоте очаровательного томления, ведь все еще разогорчённое лицо и влажные волосы, обрамляющие это самое лицо, смотрелись очень… эротично, чего уж греха таить. Одетый лишь в один нижний халат, белый к тому же, он, освещенный лунным светом походил на какое-то видение из чьих-то туманных грёз. Вдруг он вздрогнул, так как неожиданно почувствовал, как по его ноге скользнуло какое-то тепло. — Оно нечто, — заприметив собаку, Сюэ Ян присел на корточки и принялся наглаживать дышащего с высунутым языком пса, что норовил как-нибудь да облизать его лицо. — Кто тут самая красивая швабра с самыми острыми зубами, да? Больше не будешь кусать меня, не будешь же? Надо было сдавать тебя не на выпас скотины, а на мойку храмов, вот где можно применить все твои таланты. Сяо Син Чэнь, думая, что он расхваливает собаку тоже присел и ласково провел по голове пса своей теплой ладонью. — Ну, не совсем нечто, но близко, — с улыбкой сказал он. Сюэ Ян бросил на него немного удивлённый взгляд. — Оно нечто, — повторил он. Брови Сяо Син Чэня в удивлении поднялись. — Ну хорошо, пусть будет так, — уклончиво ответил он. — В конце концов его внешний вид и впрямь… экзотичен. Вдруг Сюэ Ян прыснул со смеху, и не сдержавшись начал громко хохотать. Сяо Син Чэнь, боясь, что его неожиданный приступ веселья перебудит эту часть квартала принялся тихонько шикать на него, протянув к нему ладони. Но не коснулся. — Да нет же, — вытирая слезы, почти задыхаясь сказал он. — Он нечто не по существу или внешнему виду. Его зовут Нечто. — Ты дал собаке такое унизительное имя? — неожиданно для себя громко воскликнул Син Чэнь. — Как ты мог, она ведь заслуживает лучшего. — Не просто заслуживает, а получает, — возразил Сюэ Ян. — Ест от пуза, да спит в тепле, чего еще надо? — Ласки и любви. — И что же? — он разомкнул псу объятия и тот тут же запрыгнул в них, положив свои лапы ему на плечи. — Видишь, как подлизывается? Он любим. — Но имя… — брови Син Чэня нахмурились в каком-то болезненном сомнении. Сюэ Ян с ласковым сожалением посмотрел на него и продолжил чесать пса. — Глупый ты, наивный, — мягко протянул он. — Животные не понимают смысла наших слов, их больше волнует интонация с которой мы обращаемся к ним. Я мог назвать его любым, даже самым нелицеприятным именем, но в моем голосе он никогда не услышит ни ненависти, ни презрения, а потому радостно бежит ко мне, что бы ни изрёк мой рот. А вот когда я злюсь, то совсем не важно насколько мягкими по значению могут быть мои слова: он не подойдет ко мне, а в худшем случае еще и нападет. Пойми, не так важно значение слов, как вложенная в них интонация. Например, когда я громко затяну что-то вроде «А-ах, умоляю, прекрати, пожалуйста, я не выдерживаю, а-а-а-х!» ты, возбуждённый до предела, можешь даже не осознавать значения моей мольбы, но из-за того, как звучит мой голос, воспримешь её как призыв к большему действию. И он принялся бесстыдно громко стонать и вытягивать свой голос в преобладающей над ним страсти, как это делают люди, оказавшись обнажёнными в объятиях друг друга. Глаза Син Чэня широко распахнулись. Он был в шоке от бесстыдства этого человека, а когда Сюэ Ян закончил «петь» и лукаво подмигнул ему, как бы намекая «Ну, а что? Ты ничего нового для себя не услышал», к лицу мужчины прилила кровь, а щеки залил яркий румянец. — Бог мой, — взгляд Сюэ Яна неожиданно сделался глубоким, зрачки его расплылись по радужке, сделав его глаза двумя сверкающими перламутровыми блюдцами. — Какой же ты красивый… Лунный свет падал на обожжённые стыдом щеки Сяо Син Чэня, сделав его светлое лицо слегка порозовевшим, и контраст алого в паре с лунным свечением сделали цвет его лица нежнее, чем те, что бывают у персиковых цветов. Сюэ Ян, протянул к его лицу свою ладонь и коснулся нежной кожи, запечатлев на ней тепло своей руки. Он смотрел на Сяо Син Чэня завороженным, немигающим взглядом, словно попался в ловушку его глаз, и коснулся его так осторожно, словно под его ладонью был не живой человек, а произведение искусства, такое хрупкое, что его надобно было беречь даже от собственного восхищения к нему. В этот момент Син Чэнь совсем не узнавал его, такого открытого, пылкого и нежного, замершего подобно травинке под слоем зимнего инея, спокойного и тихонько увлеченного чем-то. Не сразу он понял, что Сюэ Ян, вообще-то, сейчас был увлечен именно им… как не понял и то, что побудило его собственный взор замереть неподвижно, словно оказавшись в ловушке времени. Сяо Син Чэнь смотрел не в глаза, он смотрел в саму тьму. Бывало, когда он стоял у опушки леса, ночью или в сумерках, там, внутри зелёного царства, где высокие деревья и плотная листва со всеми оттенками зеленого, что днем сияли ярко, а ночью, будто в них примешивали темноту, приглушались, пока не становились одним целым в палитре ночных цветов. И вот он, Син Чэнь, чья спина, закрытая светлой одеждой еще ловит в себя последние нити сумрачного света, а впереди него тьма, от которой расширяются зрачки, тьма, которая скользит по широким стволам деревьев, между листвой, прячется в пучках травы, шуршит в орешнике и папоротнике, ускользает в еще более темные глубины, стремясь слиться с абсолютной тьмой, где каждая капля, наполняя её, лишь расширяет. И вот уже каплю не отличишь от целого моря тьмы, пытающуюся и тебя, светлого чистого заклинателя, поглотить в себя. Она ляжет на светлую одежду, скользнет по светлому лицу, впитается даже белками, делая глаза подобными своему собственному взгляду. Белый цвет так легко испачкать, а тьма делает чистой, ничто на ней никогда не проявится ярче, чем она сама. И в этом её великолепие. Син Чэнь, завороженно смотря в эту тьму протянул к ней руки и мягко возложил их на щеки юноши, острожным движением чуть приподняв ему лицо, чтобы лучше видеть, как лунный свет скользит по темной глади этих глаз словно по темному озеру. Подобно влажному камню, который вытащили из воды, эти зрачки и радужка сверкали, отражая лунный свет, а белки словно снег, в которых они неподвижно сверкают, и уже не понимаешь, что друг друга выделяет, какой из цветов призван проявить великолепие другого? Эти глаза — драгоценные чёрные гранаты, возложенные на белые шелка… В благоговейном трепете, с непривычно тяжелым, хоть и бесшумным дыханием Син Чэнь смотрел на то, как тьма смотрит в него, как тишина от осознания её могущества оглушила его, как он, забыв где находится, склонился к ней, будто она поглощала всё его существо. Лунный свет струился по телам двух мужчин, но не мог встать между ними, ему просто там не было места, ведь они были друг к другу так близко, что единственному, что могло стать между ними, были они сами. Сюэ Ян в робком, но источающем желание движении положил свои ладони на ладони Син Чэня, с взволнованным ожиданием смотря тому прямо в глаза; в его взгляде переливалась смесь смиренного восхищения и тайной надежды. Он ждал чего угодно, даже смерти, он уже умирал, захваченный в такой пленительный восторг столь пристальным вниманием к себе, что даже забыл, как дышать. Он чувствовал теплое дыхание Син Чэня на своей коже, чувствовал жар его ладоней, чувствовал запах влаги, исходившей от его волос. Она пропиталась запахом его кожи, цветочного масла, что он втирал в его волосы, дабы они не утратили свой блеск. Им нужно было лишь высохнуть и быть расчесанными кем-то, чтобы чье-то сердце взволнованно забилось при взгляде на них… Сюэ Ян грезил о том, как Син Чэнь его поцелует. Тишина в ночи и забвение мужчины, утонувшего в его глазах, — какой еще нужен повод, чтобы их губы слились в поцелуе? Но Син Чэнь думал далеко не об этом. Он погряз во тьме, что была куда более живой чем тьма лесов или гор, безлунных ночей и даже та, что давал ему постигнуть полог сомкнутых век. У этой тьмы было горячее пламенное сердце, она была живой, в глубине её слышался зов, который могло услышать только сердце, стремящееся в эту тьму. И Сяо Син Чэнь потерялся в ней, потерялся в глазах Сюэ Яна, что влажно блестели под его неподвижным взором. «В эту тьму не войдешь с широко открытыми глазами, — так быстро подумал Сяо Син Чэнь, что его разум не успел запечатлеть в памяти эту мысль. — Она не даст тебе понять, что ты уже в ней…» От этой тьмы исходило что-то таинственное, почти мистическое, скрытое для глаз и разума, но остро ощущаемое на иных уровнях, которым нет и не будет дано должного объяснения. Он просто чувствовал, как что-то вливается в него, соприкасается с ним, ненавязчиво, но смело прощупывает в нем почву для… а для чего? Или ему уже не нужно прощупывать почву, ведь он давно уже… Именно эти мысли наконец-то отрезвили его, и Син Чэнь очнулся словно от минутного забвения. Сюэ Ян сразу почувствовал легкий трепет его тела и понял, что уже слишком поздно пытаться прильнуть к нему. В напряженном здравом рассудке этот мужчина был пуглив и насторожен, как и труслив, хотя, как юноше показалось, боится он не других, а себя, как боялся бы тот, кто ведает в себе то, что надобно сдерживать или прятать. От природы будучи излишне чувствительным и, в чем он сам себе не признавался, впечатлительным, Сяо Син Чэнь вздрогнул, когда в попытке отнять ладони он ощутил, что Сюэ Ян, поняв его замысел крепче сжал на его запястьях пальцы, словно мешая ему выпустить себя из этих рук. Син Чэнь не мог не думать о том, как прекрасны эти длинные густые ресницы, огромные черные глаза, красные, как вишни, губы. Во взгляде Сюэ Яна смешались нежность и томное желание, во взгляде Син Чэня — стыдливость и глухая страсть. Внутри он трепетал от знойной чувственности, робея перед человеком, чей взгляд настолько откровенно и честно давал понять, чего он желает. Но хуже всего, что этот взгляд отражал его собственный взгляд, в котором горело то же желание, тот же порыв… Сорванный, громкий похожий на какой-то странный шорох звук мгновенно отрезвил обоих. И оба подумали, что, должно быть, настолько потеряли всякое чувство самоконтроля, что издавал этот звук именно кто-то из них. Глаза Син Чэня расширились, веки Сюэ Яна чуть дрогнули. Но тут же он зло повернулся и увидел, что собака, всё это время наблюдающая за ними начала громко дышать, высунув наружу язык. Собственно, это и был источник шума, сперва, пока они не поняли, кто это делает, показавшимся им до ужаса бесстыдным. — Да чтоб ты сгнил, проклятый! — в сердцах воскликнул Сюэ Ян и его брови нахмурились. — Ты еще здесь?! Вали домой! Собака издала несогласный рык и сделала к ним шаг, как бы подходя поближе, чтобы ничего не упустить. — Ах ты кобель бестолковый! — Сюэ Ян было дернулся к нему, когда вдруг услышал тихий смешок и повернулся, видя то, чего никак не ожидал: посмеивающегося себе в ладонь мужчину, который ранее, будучи голым в кадке, наверное хотел его убить. — А говорил не бранишь собаку, — со смешком сказал Син Чэнь. — Не говорил я такого, — возразил Сюэ Ян и посмотрел на пса. — Скотина бестолковая, никогда не ненавидел тебя так, как сейчас. — Ну, ну, полно тебе будет ругаться, а то совсем собаку обидишь, — Син Чэнь погладил пса по голове, наощупь отыскав его ухо, с удовольствием подергав за длинную скрученную шерсть. Сюэ Ян лишь досадливо хмыкнул и встав отряхнул свою одежду. Он огляделся по сторонам в поисках возможных наблюдателей, но так никого и не нашел, что его успокоило и даже как-то расслабило. Но бросив взгляд вниз и увидев, как мужчина нежничает с собакой, кровь снова прилила к его лицу, губы неодобрительно сжались. — Ну что, — как бы про между прочим, довольно естественно предложил он, — пойдем ко мне? — Пойдем, — неожиданно легко и быстро ответил Син Чэнь, что заставило Сюэ Ян замереть и стрельнуть удивлённым взглядом в его сторону. Он, конечно, ожидал чего-то сногсшибательного, например очередной проповеди о добродетели, обвинении в соблазнении, в нечестивых помыслах, и что от этих слов у него пойдет кровь из ушей, но он вытерпит, он уже многое терпел. К тому же ему почему-то страх как нравилось, когда этот человек начинал воспитывать его, пытаясь скрыть этим свое смущение от поступков или слов юноши. Но Сюэ Ян никак не ожидал, что согласие шокирует его больше, чем вся та возможная брань, которой его могли бы осыпать, ведь юноша уже наловчился понимать, что в минуты стресса или сильных внутренних переживаний этот мужчина способен дать сильный отпор и даже поставить на место. С ним нужно было вести себя не столько осторожно, сколько хитро, и уметь хорошо чувствовать, когда и что нужно сказать и сделать. — И ты даже не отмолчишься? — с сомнением спросил Сюэ Ян. — Нет. — И вот так сразу пойдешь ко мне? — Да. — Скажи, пожалуйста, в чем подвох? Сяо Син Чэнь еще раз погладил собаку, после чего с тихим выдохом встал и посмотрел на юношу. — Так мы идем? — спокойно спросил он. На губах его играла слабая тень какой-то странной улыбки. Брови Сюэ Яна взметнулись вверх, он глупо моргнул несколько раз. — Ну да-да, идем, — смущенно пробормотал он и повернулся. — Ты только не торопи меня, ладно? «Я все еще жду какой-то подвох!» — Ты просто веди и всё, — простодушно сказал Сяо Син Чэнь. — А я последую за тобой. От его последней фразы сердце Сюэ Яна как-то по-особенному забилось и уголки его губ поднялись к порозовевшим щекам. Его лицо, на котором в тот вечер лежала печать серьезной заботы, вновь стало умиротворенным.