Моля зверя о любви

Бывают иногда такие моменты, что заставляют отбросить ту материальную составляющую мира, что тебя окружает. Воздух, дома, деревья, люди… Всё, что остается, это странный, тонко улавливаемый поток в котором можно полностью читать энергию и чувства другого человека, словно влезая в его ментальную кожу, а значит испытать все его чувства. Это что-то больше похожее на гипноз, даже на трясину, затягивающую тебя в свои глубины. А потому та горькая полынь с черной бездной в самом её центре, что сейчас смотрела на Сяо Син Чэня, столкнулась с тем, что принадлежало заклинателю. Глаза в глаза, и даже веки не дрогнули, лицо застыло подобно маске, а внешнее дыхание стало исключительно внутренним, когда физически человек не дышал, но разум был заключен в иллюзию того, что тело всё еще дышит. Но оно не дышало, хоть и не задыхалось. — Я сейчас всё правильно расслышал? — к проявленным на лице Вана эмоциям было не подступиться, так как они выглядели совершенно естественно. — Сюэ… Ян? Но Син Чэнь не мог не заметить, когда в тот короткий миг, когда он назвал это имя и Ван поднял на него глаза… это не был взгляд удивленного человека. Тот взгляд обнажил меч, как если бы долго не замечал, что существует какая-то опасность и предупредительно схватился за оружие, но не напал. Однако и не угрожал. Сяо Син Чэнь кивнул, и Ван неожиданно отвернул лицо. Он поднял руку, прижав ладонь к подбородку и поставив локоть на стол, словно ненадолго потерялся в своих мыслях. На самом деле что-то в этом человеке было такое, что даже показалось Син Чэню каким-то знакомым, что ли. Его одежда была красной, с довольно утонченной золотой вышивкой, все украшения, в которые входили кольца, серьги, ленты и заколки тоже были красными, а волосы удерживала невероятной красоты спица с красным цветком какой-то искуссной ручной работы. Это обилие красного не миновало даже его лицо, покоясь на губах и веках. И как-то… именно такая манера накладывать макияж и показалась заклинателю смутно знакомой. Этот мужчина выделял глаза так, как это обычно делают женщины, то есть используя близкие к оттенкам весенних цветов тени. Но как же знакомо выглядел именно этот оттенок теней и даже то, как именно их наложили. И неизвестно по какой причине у Син Чэня сложилось впечатление, что этот мужчина не приближает себя просто к женщине, а к какой-то конкретной женщине. Его с такими правильными изящными чертами лицо всё равно не спутаешь с женским, и мужчина должен был об этом знать… нет, он точно это знал. В зале были мужчины, чей макияж был значительно ярче и в каком-то смысле даже грубее, вульгарней, и вот по ним точно можно было сказать, что они намеренно делали себя женственней, сглаживая в чертах лица свое мужское начало. Этот же был нежен, мягок, лицо его вобрало в себя какой-то тихий трепет, словно выбрав именно этот макияж Ван стремился отразить прелесть какой-то конкретной особы, женской особы. Принадлежа мужчине, это лицо отражало присущее мужскому полу женское начало, и он словно облагородил себя этим началом… и как же красиво и нежно он это сделал. Так как его одежда хранила в себе красный, черный и золотые цвета, его серьги были на золотой цепочке, что словно гроздья держала «гранатовые» зерна. Только, похоже, это были рубины. Они покачивались при малейшем движении, и это было так красиво, почти как наблюдать за гипнотическим кругом — глаз не отвести. — Простите, но… — после недолгой паузы, сказал он. — Но я вам не верю. — Что? — Сяо Син Чэнь, казалось, был удивлен. — В каком смысле? — Да в каком хотите, — развел руками Ван. Что он имел в виду пока было непонятно, однако учитывая в каком направлении в отношении этого человека думал Сяо Син Чэнь, понял его слова заклинатель превратно. — Уж не хотите ли вы сказать, — слегка нахмурился он, — что такого, как я, сложно представить рядом с ним? — Ну что вы! — казалось, сильнее самого Син Чэня, возмутился Ван. — И в мыслях не было! Между нами говоря, — взгляд его источал любопытство, костяшки пальцев были прижаты к губам, он довольно весело посматривал на заклинателя, — даже для него вы чересчур хороши. Милостивые боги, какой мужчина! Вот то, что вас захотят увести, в это я могу поверить, но… — Но? — повторил Сяо Син Чэнь, что явно свидетельствовало о подсознательном желании поторопить мужчину со следующей фразой. — Но вот в то, что захотят увести у него… — брови Вана взметнулись вверх, веки опустились. Он хмыкнул, уголок его рта надломился. — Вот в это я никогда не поверю. Вы уверены, что дело обстоит не наоборот? — Уверен. — Оу. В таком случае вы очень плохой лжец. Я знаю этого завораживающего взгляд дьявола уже давно и еще ни разу не видел, чтобы кто-то даже посмел польститься на то, на что он наложил свои жадные руки, не говоря уже о том, чтобы увести. Он, конечно, может просто кем-то увлечься и развлекаться с ним, но у тех, кто его знает, есть негласное правило: не прикасаться к тому, что принадлежит Сюэ Яну. Как сам даст знать, что ему надоело, тогда еще можно рискнуть, но до тех пор… — Он правда так страшен в своей привязанности? — Привязанности? Он жуткий собственник и адский ревнивец. Понимаете, как и многие из нас он слишком рано познал различные утраты, когда ты живешь так, что тебе не принадлежит ничего, и ты даже не имеешь права заявить, что что-то твое. У сирот отнимают всё, а потому он очень болезненно относится к понятию «моё-твоё». Хотя он довольно наглый, этот вредный кот, так как совести хватает хапать чужое и присваивать себе, причем с таким видом, словно оно изначально было его. Ван издал тихий смешок и неожиданно его прежде отведенный взгляд вновь повернулся на заклинателя. Поднявшись, веки вновь дали увидеть темный оттенок полыни. Когда смотришь в такого редкого цвета глаза обычно ассоциируешь зеленый цвет с драгоценным камнем или морской глубиной в облачный день. Но этот человек был особенным. Когда смотришь в такого цвета глаза именно на его лице, на ум невольно может прийти одно слово. Яд. — Знаете, — Ван мирно улыбнулся. — По нему, конечно, не скажешь, но Сюэ Ян довольно романтичный человек. Он нежен, когда раскрывается, но груб и агрессивен, когда его одолевает черная тоска или презрение. Он влюбляется редко, но… так быстротечно. Сяо Син Чэнь немного напрягся, так как хоть и не понимал к чему клонит этот мужчина, но интуитивно чувствовал, что ни к чему хорошему он не ведет. Не ведет именно в отношении Сяо Син Чэня. — Если, как вы говорите, вас хотят у него увести, — продолжал мужчина, — то я бы на вашем месте поддерживал этот котел именно таким пламенем. — Почему? — слегка сузив веки, спросил Син Чэнь. — Потому что заскучав в мире и покое он запросто может расхотеть вас, — улыбнулся Ван. — Это происходит так быстро, такой уж у него характер. Сегодня он может увязываться за вами как хвост, всем своим видом демонстрируя, как сильно его желание… А завтра просто не захочет вас, и вы увидите, как «любовь», столь ярко проявляющая себя прежде, угаснет в одно мгновение просто потому, что он вас больше не хочет. «Как я докатился до того, что должен выслушивать критику от других?!» — зло подумал Син Чэнь, уже принимавший такое свое состояние как норму, если речь шла о Сюэ Яне. Даже несмотря на то, что речь шла о характере Сюэ Яна, Ван достаточно нагло в качестве примера использовал лишь одного Сяо Син Чэня, как бы и рассказывая, что Сюэ Ян может или не может, и в то же время словно предсказывая, намекая, что ждет именно его, Сяо Син Чэня. Последнему это в крайней степени не понравилось, больше того: заставило зло сжать челюсть, а взгляд похолодеть. — Вы не похожи на человека, что был бы откровенен в постели, — вдруг заметил Ван. — Судя по одежде, вы… даос, верно? А как же целибат, воздержание? Что вы можете делать рядом с таким, как Сюэ Ян? Хотя нет, немного перефразирую. Что Сюэ Ян может делать рядом с таким, как вы? Вот теперь отошедший уголок рта уже выдавал в его улыбке насмешку, в глазах появился веселый, но презрительный огонек. — Что вы вообще можете знать о такой любви? — тень недовольства вдруг упала на его лицо, делая темную полынь медленно стекающим ядом. — Дотронуться до другого мужчины, держать его, чувствовать, переживать эмоции… А если этот мужчина — Сюэ Ян, то просто невозможно даже подумать, что в его небесной ночи способно появиться такое белое пятно, и к черту луну! Она как проплешина, оставленная упавшим на ткань угольком, что лишь повредит её целостность и разрушит прежнюю красоту… Никто из них не заметил, как среди багровых и темных теней, окутавших второй этаж, пришло в движение что-то, что миновав светильник из красного стекла подошло к краю балкона, сложив на нем руки и слегка согнувшись в спине, опираясь на деревянные перила. Пальцы, облаченные в перчатки, сошлись замком, скользнувшая с плеча прядь волос зазмеилась на бархатном рукаве его одеяния. — Если на первой встрече ваши столкновения не закончились, считай, что уже принес свою душу на алтарь его порочности. — Он вовсе не такой. — Разве? — Ты говоришь о пороке, но я не был тому свидетелем. — Конечно не был. Ведь ты был его участником. Но и Сюэ Ян не так прост. Он никогда не будет спать с теми, кто ему не нравится или чем-то раздражает. Но даже так он никого не приветствует слишком долго. Уж больно их затянувшееся присутствие в своей жизни его угнетает. Не хочет он с ними свои чувства делить. Но ты ведь совсем другое. Я вот лично не знал о твоем существовании, пока ты сам не пришел, и это уже говорит мне, что Сюэ Ян тебя, похоже… бережет. Сяо Син Чэнь и не заметил, как они перешли на «ты». Не заметил, потерявшись в этой словесной схватке, что больше была похожа на разборки, нежели на диалог. Разборки за право обладания или же… исключительно одиночного владения даже не столько одним конкретным существом, а… чувствами определенного человека. Сяо Син Чэня невероятно оскорбило то, что он услышал, и неожиданно для него самого сердце сжалось от страха. Он в какой-то момент действительно испугался, что если слова Вана правдивы, то однажды привычно улыбающийся ему юноша просто исчезнет, а то безразличие, что вытеснит эту улыбку, взгляды и тепло, заставит Сяо Син Чэня замерзнуть насмерть. Он уже испугался того, что не сможет удержать интерес Сюэ Яна, поскольку помимо своего присутствия и тех глупостей, что уже сделал, больше ничем не удерживал внимания юноши. Действительно: сегодня он за ним таскается, а завтра и вовсе в его сторону не взглянет. Из-за размышлений именно в таком направлении, Сяо Син Чэнь упустил из виду его последнюю фразу, а ведь в совокупности с другими его словами эти звучали если не странно, то действительно сомнительно. Бережет… От кого или от чего бережет? — Говоря об участии в «пороке», — вдруг ухмыльнулся Ван. — Тяжело поверить, что вы уже спали… хотя нет, пустые слова. Разве вы можете выдержать его напор, разве обладаете терпимостью к его несдержанности, страстности, бунтарству? Разве можете вы схватить руками это обнаженное в своей красоте пламя, дабы оно перестало сжигать себя, мучаясь в безвыходности своих истинных волнений, разве можете впустить его в себя, позволить ему буйствовать в вашей крови и плоти… или даже сердце, разуме. Может вы и спите с ним, но я дал бы руку на отсечение — вы не удовлетворяете его аппетит, и скорее всего дело обошлось лишь одной единственной ночью. Увидев, как потемнели глаза Син Чэня, Ван улыбнулся. — Как я и говорил, дано ли подобному вам понять, что это такое, дотронуться до другого мужчины, держать его, чувствовать, переживать эмоции… когда ты сам мужчина, особенно праведный, блюдущий заветы праведного пути мужчина. Да еще и даос, к тому же. — Ты представляешь его каким-то зверем, — низко проговорил Син Чэнь. — Безумцем, не способным усладиться ни одной другой близостью, кроме физической. — Вы еще не поняли? — в глазах Вана сверкнуло откровенное удивление. — Он хищник, и если в нужный момент не дать ему кусок мяса, то не факт, что инстинкты не возьмут над ним верх. — Что? — Ну подумайте сами, какие последствия будет разгребать труднее? Вовремя не прикормите голодного зверя мясом, и он, обезумев, сожрет вас целиком. Я же вижу — вы боитесь его, даже не столько его, сколько его власти над вами. Вам не под силу управиться с ним, так что… позвольте тому, кто хочет вас разлучить, сделать это. — Излишне многое ты о нем знаешь, тебе не кажется? — нахмурился Син Чэнь, в груди которого клокотало яростное пламя, что снова не дало ему сосредоточиться на том, на чем действительно надо бы. — «Кажется» тут неуместно, — Ван слегка склонил голову. — Я знаю о нем всё. Мужчина невольно напрягся, когда увидел, как Син Чэнь… вдруг улыбнулся ему. Но улыбка это была, как бы сказать… не к хорошему итогу подводящая. — Так это к тебе он ходит? — до сих пор храня в своей голове ту самую фразу художника «Будь проклят этот дьявольский шлюхан, этот твой друг!» и именно через неё, как через призму, смотря на этого мужчину, Сяо Син Чэнь, казалось, не думал ни о чем другом. Ни об охоте, ни о первоначальной цели своего визита, ни даже о человеке, «пригласившем» его сюда, забрав его заколку. Хотя, зачем лгать? Он пришел сюда далеко не с той целью, которую так отчаянно себе внушал. Он пришел, чтобы найти «особенного» человека, того самого, для которого Сюэ Ян хранил запах ладана и не предложил ему, Сяо Син Чэню. Он не предложил, даже шутки ради, даже в память о том, что они провели ночь. Значит, этот мужчина знал, о чем говорил. Интерес Сюэ Яна выдыхается быстро и всё, что он делает сейчас, может исчезнуть в один миг, как тогда, когда он подарил ему кольцо и тут же снял его. Да, он просто надел его на другой палец, но уже тогда Син Чэнь почувствовал этот страх потери, и то, с какой легкостью порой Сюэ Ян переключается между своими эмоциями в отношении заклинателя. Он слишком быстро и легко показывал, как заинтересован в нем… и точно так же показывал свое пренебрежение и холодность. Когда стоя возле зеркала, Сюэ Ян, отвернувшись от Сяо Син Чэня, пудрил свое лицо, в его глазах был холод. Этот холод сжал Син Чэню позвоночник, впился в него острыми иглами, и боль не отпускала до тех пор, пока взгляд Сюэ Яна снова не сошелся с его, когда Син Чэнь прикоснулся ладонью к его светлому лицу, когда Сюэ Ян склонил голову в сторону этой ладони, нежно прижавшись к ней… Глаза Вана внимательно смотрели в казалось бы абсолютно спокойное, даже сказать нейтральное выражение лица Сяо Син Чэня. — Ну, а что, если и ходит? — мужчина скрестил руки и слегка вздернул подбородок. — Говорю же — не удовлетворишь ты его аппетиты. А когда зверь голодный, он либо охотится, либо по памяти идет к руке, что даст ему несоизмеримо больше, чем какие-то там подачки с большой дороги от тех, кто слишком многое о себе возомнил и… — Он мой! — неожиданно резко вскочив, Сяо Син Чэнь встал на прямые ноги и впился в мужчину таким яростным взглядом, что в нем и правда загорелось пламя, готовое схватить и сжечь дотла. — Мой… Он буквально рычал, произнося это слово, глаза словно капканы, готовые в любой момент захлопнуться на своей жертве. Лицо Сяо Син Чэня побледнело, губы налились кровью, изрядно покраснев, взгляд не мигая впился в сидящего за столом. Многие обратили внимание на этот выпад, и только охрана сразу поняла, что мужчина принял боевую стойку, но стойку не для рукопашного боя, а для боя на мечах. Всё дело было в том, как он отвел ногу. Это был узнаваемый угол именно для этой характерной стойки. — Да ваш, ваш, — подняв руки в смиренном жесте ответил Ван и вдруг слабо ухмыльнулся. — Как и много чей… Пальцы Син Чэня до хруста сжались в чуть ли не выдавливающий костяшки наружу кулак, и даже волосы его дрожали от гнева. Он не мог, не мог слышать такие слова, что будто озвучивали его собственные страхи, его ревность, его отчаянное побуждение сдаться во власть захватившей его страсти, что подавлялась силой воли и силой страха. Он боялся власти Сюэ Яна над ним… и боялся его потерять. Боялся увидеть, как его глаза будут так смотреть на кого-то еще, боялся его разгульного образа жизни, что отвлечет его от него, боялся его касаний, что жалили кожу сладчайшей отравой, что побуждает к безумной жажде выпить это любовное зелье и дать ему всосаться в кровь, разум, сердце… душу. Безумие, откровенное сумасшествие и сводящая с ума жажда — вот чего он боялся, одновременно желая сдаться этому и наконец-то освободить себя. «Я становлюсь безумным собственником, когда речь заходит о нем, — кое-как выровняв дыхание, подумал Син Чэнь. — И я уже не знаю, что сделаю, если меня так провоцирует лишь одно упоминание о нем. Это невозможно выдержать, оно заставляет меня гореть, а я не могу этому помешать вопреки зову разума…» Он понимал, что всё чаще его разум взывает далеко не к тем вещам, что были бы угодны его принципам, его морали, всему тому, что он прежде знал и бережено хранил. И его разум прекрасно знал, как освободиться от всех этих терзаний, знал, кто потушит это пламя, кто отведет его на себя… и кто вновь заставит его дышать. Не вдыхать дым и копоть уксусных испарений, а дышать, дышать ароматами вишневых садов, лавандовых полей и сладостных ирисов. Дышать поцелуем, которым они пропитаны, дышать другим дыханием, что источает жаркую страсть и яростную одержимость. Подставить пылающее лицо не каплям дождя, а прижать его к влажной, истекающей капельками пота коже, чтобы пропитать этой влагой свою собственную, чтобы её запах перебился на собственное тело. Прижаться и скользить, пока не приблизится тот роковой час, что во взрыве своем поглотит разум, поглотит душу и пленит тело в сладком удовольствии, что заставит умереть и возродиться, упасть и подняться ввысь. Слегка вспотев, Сяо Син Чэнь ощутил, как пылают его щеки, покрывшись легким румянцем, таким сладким, как пурпурный оттенок пойманных в приближающийся закат облаков. Шумно выдохнув носом он развернулся в намерении покинуть это место, и не услышав, как вслед за ним поднялся тот мужчина, вдруг почувствовал его касание на своем теле. Ван обнял его за талию, плотно прижавшись к спине заклинателя. — Ты когда-нибудь встречал человека, которого откровенно хочешь, или который хотел бы тебя настолько, что лишь поймав своими глазами его взгляд ты уже это понял; и он смотрит на тебя как тот, кто хочет тебя, — шепот Вана словно касание стального клинка обжег Сяо Син Чэню ухо, и он явственно чувствовал, как близки эти прохладные губы к его коже. — Что ты чувствуешь? Тебя возбуждает мысль, что тебя хотят, причем сильно хотят, с примесью звериного голода. Ты позволил бы ему сделать то, что он хочет, отдался бы его власти? От одной мысли, что этот человек сделает тебя своим, что в его власти будут все реакции твоего тела и разума, даже души… ну так что? Сяо Син Чэнь не понимал, почему будучи захваченным в обхватившее его кольцо рук он замер и не мог пошевелиться. Он слышал лишь голос, но не совмещая его с этим мужчиной. Этот голос был дьяволом, подталкивающим его к неизбежному падению, и хуже всего, что он говорил… правду. — Представь, что он не сводит с тебя взгляда, а ты не сходишь с места. Он начинает медленно подходить к тебе, медленно, очень медленно, напряженно, будто стоит тебе сорваться с места, и он тоже не выдержит, инстинкты возьмут над ним верх, и он поддастся наваждению и погонится за тобой в желании поймать, как это делает хищник, азартно преследуя добычу. Но ты не двигаешься, и он позволяет себе подойти еще ближе. Ты уже чувствуешь, как его аура обволакивает тебя, словно невидимый, но тяжелый бархат сплетенных в общий букет мускуса и гормонов. Хотя Ван говорил тихо, но можно было услышать, как соприкасаются между собой его влажные губы, и звук этой влажности заставил взгляд Сяо Син Чэня замереть. — Его желание почти физически касается тебя, оно чувствуется в остроте его взгляда, в неспешном, но тяжелом горячем дыхании. Ты чувствуешь его даже на кончиках пальцев, потому что стоит ему тебя коснуться, и от них в твое тело будто исходит ток. Ты чувствуешь желание потеряться в этом мареве, что уже обещает тебе отрешённость от всего мира, забвение от всех мыслей, даже тех, от которых ты сам убегаешь, но неуспешно. А он может вырвать тебя из них и погрузить в такую невесомость, в такое наслаждение, к которому ты пристрастишься словно к наркотику и будешь жаждать его, будешь требовать никогда не отрывать себя от него, чуть ли не быть одним целым. Он способен тебе это дать, ты чувствуешь это, и сейчас твой последний шанс сбежать, потому что если ты этого не сделаешь, то с этой самой минуты твоей одержимостью, твоей страстью, всем твоим миром станет только он, погрузивший тебя в себя, почти душащий тебя, не желающий отпускать тебя. И ты чувствуешь, что Тебя больше нет, есть лишь блеклое осознание в твоем затуманенном разуме, как если бы ваши тела, там, внизу, были неделимы, и то наслаждение, которое вырывает из тебя удовольствие секунды на две три, длится без конца и завершения не имеет. Всё это время Ван держал его в кольце своих рук, давая ощутить биение в своей груди, так как довольно плотно, даже сказать требовательно прижался к нему… и взгляда не сводил, что был похож на острие украшенного драгоценными камнями меча, и камни эти так сверкали, потому что поглотили в себя не один свет. Это был взгляд, который выуживал на поверхность каждый секрет, что считался тщательно укрытым от чужих глаз. Но только не от этих, что безжалостно плавили любую стену, за которой пытались укрыть тщательно оберегаемые тайны. — Я не заинтересован в тебе, — хоть и тихо, но довольно низко сказал Сяо Син Чэнь. Он не уточнил в каком смысле, то есть не заинтересован как в сопернике или как… ну, исходя из места, где они находились. Хотя и понимал, что всё ранее сказанное подталкивало соблазниться… но дьявол собой не соблазняет. Он соблазняет той единственной слабостью, которую найдет в беззащитной сердцевине цветка, проникнув под сталь защищающих её лепестков. — Вот как? — Ван издал тихий смешок, и чувствовалось, до чего же откровенной была его улыбка. — В таком случае ничего не поделаешь, ведь теперь я тобой заинтересовался. Взгляд Син Чэня потемнел, на лицо его снова упала мрачная тень. Молча скинув с себя его руки, он пошел к выходу, делая довольно тяжелые, немного спешные шаги. — Пока-пока, будем ждать вас снова… господин турист. Сяо Син Чэнь резко остановился, но не обернулся. Так и стоя к мужчине спиной секунды три, он медленно полуобернулся, бросив ему темный взгляд через плечо, на что в ответ получил лишь улыбку, цена которой измеряется в золотых слитках. Син Чэнь задержал на нем взгляд, после чего развернулся и окончательно направился к выходу. Помахав ему вслед своей ладонью, Ван, чья улыбка держалась ровно до того момента, пока мужчина не исчез в проходе, вдруг начала медленно меркнуть, а взгляд наливаться свинцом. Лицо его стало суровым, даже сказать агрессивно-отстраненным, и жестом подозвав к себе кого-то он скрестил руки на груди. — Найди и приведи Сюэ Яна, будь так любезен. Кажется, в последнее время он умолчал о большем, чем должен был. Человек рядом с ним слегка склонил голову и начал отходить, до нужного расстояния между ними не поворачиваясь спиной, что было знаком довольно сильного уважения и верной службы. Лицо Вана нахмурилось, как если бы он очень устал, и быстро выдохнув он погрузил пальцы в волосы и одним движением зачесал их назад. Когда он повернулся и слегка поднял голову, взгляд его остановился на фигуре, что всё это время стояла на балконе и, кажется, была погружена в наблюдение довольно давно. Ван посмотрел на неё и взгляд его слегка переменился. Этому человеку он тоже помахал рукой, выдавив из себя усталую, но очень положительную улыбку.

***

Тьма сгущалась всё сильнее, и совсем не о ночи речь. Та, другая, чей полог неприкасаемый телом, но к которому так слаба душа, особенно душа утопающая в тенях противоречий, гнева, ненависти и даже… вожделения. Глубокая и густая, она как ядовитый пар, испускаемый кипящим зельем, и пусть пар не сама отрава, но вдыхаешь ты именно её. Сладкий яд, греховное зелье, порочащее мысли и превращающее кровь в кипящее пламя; горькая полынь, укутанная в шелка, всё равно остается полынью, и даже шелк не смягчит то, на что она способна. Сяо Син Чэнь был отравлен этим ядом, этими точечными уколами тончайшей иглы, что достали до самого сердца, исцарапали его, заставив кровоточить горячей кровью. И она затопила разум Син Чэня, заставив рассудок помутнеть. Он ведь не такой, никогда не был таким. Но яд уже кипел в его крови. Яд ревности и ненависти. «Правда думаете, что сможете с ним справиться?» Вспоминая обрывки их диалога, Сяо Син Чэнь невольно вернулся к одному, что даже сильнее других сказанных ему слов мог спровоцировать его учинить… что? Бойню? Убийство? Или же задушить этого человека голыми руками прямо там, в обители порока и падших нравов, в этом алом гнезде, где змеи так плотно обвиваются друг с другом, что этот узел уже и не развязать… Ван улыбнулся и погрузил руку в ворот своего одеяния, с его левой стороны, там, где билось его сердце. Такое место хранения уже говорило о том, что, что бы он не вытащил, это что-то имеет для него вес и важность. Он извлек сложенный в несколько раз лист телесного цвета бумаги, и не сводя глаз с Сяо Син Чэня медленно развернул его. Веки Вана довольно сощурились, когда он увидел, что этот мужчина даже не пытается подавить или хотя бы скрыть те эмоции, что одолели его в момент раскрытия этого листа. Ну еще бы. Ведь то, что Ван дал увидеть ему, уже тогда заставило эту святейшую кровь позабыть о своем благочестии. На рисунке было изображено тело. Казалось, что лист был обрезан, потому что та часть, где должна была быть голова, отсутствовала, так что признать в этом теле того, кто там был нарисован, было невозможно… невозможно для тех, кто это тело не знал и не видел в упор. Но вот то, как именно было изображено это тело и заставило Син Чэня побледнеть, а взгляд расшириться. Его лицо так напряглось, что пронизывающий его своим почти гипнотическим, то есть змеиным взглядом Ван буквально кожей ощутил ту яростную волну, что испускала ментальная оболочка этого мужчины. Тело на рисунке… было подвешено, но в отличии от того, что Син Чэнь видел в доме художника, это шибари было гораздо более изощренным, искусным и, как хорошо видно было, болезненней. Человек висел так, что только тень его касалась земли, многочисленные узлы переплетали скопление довольно жестких, уже оставивших красные следы веревок. Он был полностью голым, если не считать ступней, на которых были белые носочки. Руки были связаны за спиной, ноги хоть и согнуты в коленях, но исходя из давления других узлов, тот, кто связал его, был заинтересован в том, чтобы нарушить ему кровоток. Ну хуже всего, что этими же жесткими веревками был перевязан и член этого мужчины, что был очень даже возбужден. Остальные веревки, что обхватывали бедра и упирались в задницу, таких алых следов не оставляли, и должно быть потому, что именно там было меньше всего движений, и как следствие этого болезненного трения. По всему выходило, что нарисовали этого человека далеко не в самом начале связывания, а когда после связывания уже прошло какое-то время. Учитывая, что ноги были связаны по отдельности, не было никаких препятствий, чтобы раздвинуть их ему и… — А вот этого делать не надо. Всё произошло слишком быстро. Син Чэнь, который импульсивно потянулся к рисунку, явно в желании его забрать, протянул руку, на что к его большой неожиданности Ван резко положил на неё свою ладонь и точно так же сжал и другую руку Син Чэня, что тот просто держал на столе. Когда же Ван держал уже обе его руки, он с силой, которую Син Чэнь от него не ожидал, развел их, довольно громко хлопнув ладонями Син Чэня по столу, как бы удаляя от рисунка и, привстав, навис над столом. — Кто тебе разрешил к нему прикасаться? — с горящими глазами спросил он, и тут уж сложно было сказать, о рисунке ли он говорит или же о том, кто на нем изображен. — Такой, как ты, может только смотреть. И без того расслабленный халат скользнул вниз, обнажая плечо и открывая часть груди, а волосы, ведь именно волосы были надушены ладаном, оказались так близко к лицу Син Чэня, что тот начал задыхаться. От ладана, как сам факт присутствия этого запаха, или от гнева… трудно было сказать. — Он не принимающий, — улыбнулся Ван и слегка склонил голову. — Он любит вставлять, вот его зависимость. За редким исключением он принимает, должно быть когда ему попадается кто-то, кого он вдруг страстно возжелает изнасиловать собой и, быть может, расслабиться. Оно и понятно: раком стоять не активом потеть. — Замолчи, — буквально сквозь зубы прошипел Син Чэнь. Его взгляд в этот момент… посмотри он на себя со стороны сам бы себя не узнал, так свиреп и дик он был в этот момент. — Неужели ты и сам этого не понял? — удивился Ван. — Раз так ревностно рычишь, значит точно знаешь, что защищаешь, а раз уж знаешь, значит уже успел рассмотреть, что находится в его члене. Ты думаешь шары туда катать может принимающий? Так я тебя расстрою. Это не для красоты, скорее уж подсластить собственное самолюбие, потому что шарик этот сможет почувствовать только тот, кто примет в себя этот член. При-мет. А вот ласкать его довольно болезненно. Заиграешься и неосторожно вдавишь его — и услышишь звуки боли. Красивые такие, звучные. Но у этого парня высокая терпимость к боли и самый паскудный характер, так что порой его так и хочется... взволновать, особенно когда он этого не ждет. Сяо Син Чэнь молчал, но так напряженно, что мужчину это начало откровенно веселить. — Вот смотрю на тебя и понять не могу: Сюэ Ян что, в прошлом уже оттянулся как следует, что сейчас, так сказать, решил отдохнуть от всего этого на тебе? Задавался ли ты себе вопросом, а что ты вообще знаешь о нем, о его вкусах, о его страсти? Многих здесь считают зависящими от секса, как наркоманов, что дуют травку, только деньги за это получают. Ван все еще держал его руки, пока они оба нависали над рисунком неизвестного человека. Хотя, как неизвестного? Оба точно знали, кто на нем изображен, и тот контраст алого и белого в их одежде, что словно столкнувшиеся свет и тьма нависли над одним конкретным человеком, был просто невообразим. Ван, чья одежда и взгляд были горячими и страстными, и Сяо Син Чэнь, с его острым взглядом и холодной погребальной одеждой, один вид которой заставлял ощутить касание не зимы, а смерти. Во всяком случае именно в этот момент, когда он потерялся в себе, из-за чего наружу явило себя то, что он никогда не подозревал в себе. Просто раньше не было ни одной причины ему что-то желать или чему-то сопротивляться… нет. Сдаться долгому сопротивлению и проявить весь контраст своего внешнего и внутреннего напряжения, точившего его силы и его самоконтроль. — Если ты тот, кем являешься, — низко сказал Сяо Син Чэнь, — так и будь тем, кем стал. А других не тронь. — Ты и правда ничегошеньки о нем не знаешь, — усмехнулся Ван. — А почему ты думаешь, что знаешь? — Потому что я в этой стране чудес уже бывал, — улыбнулся мужчина. — И мне не нужно думать. Я знаю. Зря он это сказал. Хоть Сяо Син Чэнь и выглядел так, кто не понял бы подлинную истину в игре его слов, но конкретно это заклинатель понял очень хорошо. Он вырвал свои руки из рук Вана, и это был не первый раз, когда он чуть не потерял себя. Но худший из разов был, когда уже в конце обняв его и прошептав те ядовитые порочные речи, Ван протиснул ему под ворот ханьфу тот самый рисунок, на который Сяо Син Чэнь и смотрел сейчас. Единственная причина, по которой он не стал серьезно выяснять отношения с этим человеком, была в том, что даже несмотря на его слова, верить им столь слепо Син Чэнь считал унижением даже не столько себя самого, сколько Сюэ Яна. Единственный, от кого бы он еще мог позволить себе такое услышать, было только от него, и пусть этот Ван даже представил ему рисунок в качестве более убедительного доказательства, но принять за чистую монету его слова, пусть даже они могли быть правдой, заклинатель не желал. Не желал и всё тут. Он не настолько глуп, чтобы позволять чужому ядовитому языку обжигать свое сердце этим едким жалом. К тому же, у человека на рисунке не было головы, сам рисунок был обрезан, но тело… это крепкое подтянутое тело с округлыми ягодицами и прекрасной линией бедер, он не мог не узнать. К тому же ноги… У Сюэ Яна были прекрасные, даже сказать идеальные прямые ноги. И грудная клетка была красивой, и тонкие кисти, аккуратные пальцы… Неожиданно Сяо Син Чэнь слегка прищурился. Пальцы. На рисунке их было десять. Но ведь у Сюэ Яна не было мизинца, значит это не может быть он! «Нет, — продолжал сомневаться Син Чэнь. — Это его тело, однозначно. Но почему пальцев десять? Каприз художника? Просьба самого Сюэ Яна?» Он снова и снова всматривался в прорисованность линий и округлость форм, высматривал любое возможное опровержение того, что на рисунке именно Сюэ Ян, и даже не понял, когда стал рассматривать не ради поиска, а просто наблюдал. Он смотрел, и его собственные губы становились горячее, в горле стало сухо, а во взгляде начал мерцать приглушенный отблеск света. Он смотрел на линию спины и изгиб поясницы. Этот изгиб почему-то так напомнил ему дивный изгиб полумесяца, что он невольно протянул к рисунку пальцы и едва ощутимо огладил этот изгиб, после чего повел палец вдоль ягодиц, опустился к бедру и остановился лишь тогда, когда коснулся коленей. Они были красными, что значило… что он должен был долго на них стоять. Каких волевых трудов ему стоило не сжечь этот рисунок прямо там, где он его рассматривал, потому что стыдился того, чтобы положить его в карман своей одежды. Но стыдился не себя. Стыдился перед Сюэ Яном. «Бесстыжий, — яростно думал Сяо Син Чэнь. — Бесстыжий клеветник, завернутый в красные шелка содомит! Страну чудес он посетил… не поверю ни одному слову, что вылетело у него из рта, не поверю! А даже если это правда…» Дальше в свои домыслы он предпочел не заходить, потому что сосредоточившись на том, чтобы успокоиться, он невольно возвратился воспоминаниями к лицу Вана. Что-то в нем было такое, в этом лице… красивого мужчины, а Син Чэнь, хоть и со скрипом, но признавал это. Ван был даже слишком красив. В нем было то, что представляет собой красоту гораздо роскошней, и речь не только о макияже или природных данных. Манера его речи, взгляды и выражение лица… во всем этом даже не сквозила, а словно патокой из сахарного тростника источалась воля, причем подавляющая воля, очень сильный доминирующий порыв. Это был человек знавший себе цену куда больше тех, кто его оценивал, и видно было, что такой мужчина никогда не даст ни унизить, ни пристыдить себя. Если его и можно было сравнить с бабочкой, то это была бабочка из стали, спрятанная в рукаве убийцы. У этой бабочки были крылья, украшенные драгоценными камнями, переливающиеся алмазной пыльцой… но крылья эти были остро заточены, и каждый их взмах причинял кому-то боль, а на усиках и лапках притаился яд, что даже просто подставь ей руку для приземления, и она обязательно отравит тебя. Это была красота себя оберегающая, многое предугадывающая и без сомнения никому до конца не принадлежавшая. Обладание таким мужчиной — лишь иллюзия, которую он же и внушит. У такого мужчины нет хозяина, потому что он сам был себе хозяином. Такая самоуверенность, такая подавляющая воля не могли принадлежать человеку, что не был бы уверен в себе. А раз так уверен в себе, то без труда сможет внушить такую же ложную уверенность другим, например в своей любви к ним. Ядовитый ликорис, вот каким он был. И Син Чэнь невольно подумал о том, сколько же чужой крови должен был впитать этот цветок, чтобы излучать такое яркое красное свечение, что будучи создано из чьей-то смерти, но обладая красным, как кровь, цветом внушало, что это не смерть, а… любовь. — Сюэ Ян! — с грохотом открыв дверь его дома, Сяо Син Чэнь вошел внутрь. Чувства его были в хаосе. — Сюэ Ян! И все-таки этот мужчина не выходил у него из головы. Он был красив, он был самоуверен. И он слишком уж красочно поведал о том, что пробудило в сердце Син Чэня горячую волну ненависти, под слоем которой пряталась отрицаемая им ревность. Но сильнее всего выводило из себя, что Ван был слишком красив. Сяо Син Чэнь находил его красивей себя, и хотя заклинатель не был приучен ни принижать себя, ни пристыжать, но… глаза-то у него были. И эти глаза, а самое главное разум, дали ему понять, что в красоте он проигрывает этому человеку и это… почему-то страшно злило его. — Ой, что за крики? — девушки, с которыми он завтракал, выглянули из кухни. — Ах, это вы. Добрый… — Кому как, — перебив их, махнул рукой Сяо Син Чэнь. — Где Сюэ Ян? — А мы не знаем, — с улыбкой, хором ответили они. — Он приходил, выглядел как-то потерянно, но улыбался как дурак, постоянно прижимая к груди что-то, мы так и не поняли что. Потом к себе поднялся, но кажется ушел. — И давно ушел? — Не знаем, — снова в один голос ответили они. — Он нам не отчитывается, а мы никогда не спрашиваем, боимся попасть под горячую руку, а то как начнет кричать, так хоть святых выноси. Буйный он очень, этот красивый дикарь. Однажды слугам не повезло, когда он был в дурном настрое, а они на свою беду тихонько упрекнули его в битой посуде. Так он их за это отдубасил мокрой тряпкой, и не успокоился до тех пор, пока те из окна не выпрыгнули и не убежали. Хотя нет, он и тогда не успокоился, спустив на их след ту страшную собаку. Ужасно это было, ужасно. «Ты не справишься с ним, — слова Вана неожиданно воскресились в голове заклинателя. — Как такой, как ты, может справиться с ним? Он огонь, он живое пламя…» — Куда он мог отправиться в такое позднее время?! — неожиданно взорвался Син Чэнь. — Зачем ему вообще куда-то выходить, еще и не возвращаться до темноты! А вы куда смотрели, что не уследили его ухода, видя, что меня тоже нет дома! — Ой… — девушки спрятались за дверной рамой и боязливо оттуда выглянули. — Молодой господин, мы чем-то вас обидели? Мы не хотели, простите. Увидев робкое и пугливое выражение на их лицах, Син Чэнь понял, что излишне погорячился. — Простите, — быстро сказал он и пошел к лестнице на второй этаж. Он никогда себя так не вел. В детстве он порой видел излишне драчливых учеников, но никогда не понимал, как те сдаются преобладающему над ними гневу или недовольству, особенно когда были сыты и с хорошей крышей над головой. Теперь-то он понял, что тревожит душу настолько, чтобы в словах и поведении просачивался этот дурманящий разум гнев. «Когда душа не на месте…» И он долгие годы не мог понять значения этого выражения, и никто толком не мог объяснить ему смысла этих слов. Но теперь-то он понял, что значит «душа не на месте». Речь о душе, да. Но не о той, что привязана к твоему телу. Есть душа другая, тебе неподвластная. И когда с течением времени ты находишь её в ком-то, а этот кто-то дикий и упрямый, что не желает спокойно усидеть в твоих руках, вот тогда и приходит время сказать: «Что-то душа моя не на месте». Конечно не на месте, она бродит где-то по ночному городу, пока ты мечешься как сорвавшийся с цепи демон, потому что не можешь удержать её под своим контролем. А самое главное — не можешь удержать себя! И ты бросаешься во тьму собственных сомнений и противоречий, утопая без воды и задыхаясь, словно воздух вокруг тебя воспламенился, ища хотя бы малейший просвет. Что уж тут поделать, если этот самый просвет уже от тебя не зависит. Он наступит лишь тогда, когда душа твоя снова вернется к тебе. — Ты уже перестанешь стаптывать казенные полы моего дома! — неожиданный грохот открытых дверей заставил Син Чэня вздрогнуть и остановиться. Он даже и не понял, что всё это время ходил туда-сюда по коридору, и, естественно, под его горячими твердыми шагами этот самый пол дрожал и скрипел, что вывело из себя одну одаренную художественными талантами особь почтенных лет. — Извините, — слегка покривив душой в искренности своего раскаяния, ответил Син Чэнь. — Где Сюэ Ян? — А мне до этого должно быть дело? — фыркнул художник. — Как вы можете такое говорить? — возмутился Сяо Син Чэнь. — Вы же его дядя! — Слушай, друг, — художник прижался своим внушительным боком к раскрытой двери. — В чужой монастырь со своим уставом не суются. У нас с этим парнем сложные, далеко не семейные отношения. Батьки у него не было, чтобы он дисциплинировался, так он так расдисциплинировался, что мама не горюй. Он волосами ниже пупка оброс? Оброс. Значит, может гулять, где хочет. Я когда-то пытался было приучить его к более целомудренному образу жизни, но так как ничем хорошим это не закончилось, я эти попытки бросил. — Целомудренному? — скривился Син Чэнь. — И вы еще смеете заикаться про волосы, когда вашими деяниями их у него больше нет. — Как это нет? — проморгался художник. — Вон какая грива завидная. Гха! — он вдруг шумно вдохнул в себя воздух и прижал ладони к губам. — Он что… продал их? Вот дурак! Сказал бы мне, что денег на что-то не хватает, я бы дал их ему! — Я не про те волосы, — и Син Чэнь коротко пересказал ему слова Сюэ Яна. — Что-что он тебе наплел? — выпучил глаза художник, когда мужчина закончил говорить. — Сюэ Ян, ах ты маленькая сволочь! Мной, видите ли, все свои пороки решил прикрыть! Да чтоб ты знал, там всё не так было. Этот негодяй однажды узрел, как жрицу любви из Дома ночных цветов любят несколько мужчин, и те, которым не хватило причинного места, подняли её ногу и поместили свой причандал в изгибе колена и… подмышки. Думаешь откуда он узнал, точнее кто ему поведал, что именно мышьяк безболезненно удаляет волосы? Конечно же только шлюхи ему могли об этом рассказать, но уж никак не я. Я вообще человек приличный, я только неприличное рисую, но очень прилично, так как талантлив. Теперь уже моргать стал Сяо Син Чэнь. «Вот же маленькая сволочь, — вторя ему, про себя подумал он. — Наплел про рисунки, а сам…» — Подождите… — вдруг встрепенулся он. — Так он что, подобное хотел испытать, что ли? — А ты думаешь он просто пялиться туда пришел? — отмахнулся рукой художник. — Эх, если бы ты только знал, что он вытворял, когда был чуть младше. И дня не проходило без скандалов, когда он бросал одну игрушку, чтобы запрыгнуть на другую. И, чтобы ты понимал, «запрыгнуть» не значит оседлать. Он совсем как его отец, только того исключительно на женщин тянуло, а этого… Хорошо хоть до паха дело не дошло, а то ведь и там хотел волосы убрать. И не спрашивай меня ради чего, у меня до сих пор мороз по коже, так что подмышки — это еще мелочь. «Ну знаешь, — отведя глаза, мысленно покраснел Син Чэнь. — Несмотря на то, что я делал с твоими подмышками, даже для меня это как-то…» И тут же придержал себя. «Стоп. О чем я вообще думаю? Я что, невольно представил, что из всех людей, с которым он мог бы такое попробовать, я по своей воле сам ему такое бы устроил?» Как же он начал бранить себя за бесстыдство и распущенность. Мысленно, само собой. Когда он вспоминал о том своем низком, но чересчур возбудившем его деянии, он думал, что это совсем не отвратительно, просто… вкус был очень неприличным, но не таким ярким, как внизу. Это были очень откровенные ласки, но он почему-то не находил их отвратительными. Может потому, что делал это с ним, Сюэ Яном? Говоря начистоту, он его сильно распробовал, но это его почему-то лишь возбуждало сильнее, а когда вспоминал — смущало и волновало. — Эй, — видя прострацию Син Чэня, художник неожиданно смягчился и даже приобнял мужчину, ведя их обоих внутрь комнаты. — Ты не сердись на меня, ладно? Ты и сам хорош, напугал старика! Ты совсем как А-Ян. У него порой тоже случаются порывы гнева, но потом он становится нежным, особенно когда чувствует вину или раскаяние. Такой уж он есть, что тут поделать… Он вспыльчивый и темпераментный, но безумно тонкокожий. — Тонкокожий? — когда они сели на подушки, переспросил Син Чэнь. — Да, — кивнул художник. — Знаешь же, как говорят, что толстокожего человека ничем не проймешь, даже краски стыда не найдешь, но даже если все же получится его задеть, почти никогда этого не поймешь, точнее не увидишь. Сюэ Ян не такой. Он отрицает это, но он слишком ранимый, слабый к суждениям и грубости, они сильно задевают его. Это всё его почти беззащитная чувствительность. Он долго был окружен злом и пренебрежением, а так как тогда был слишком юным, еще не умел защищаться, вот и изранили его всего, потому что всё он принимал близко к сердцу, а если уж точнее — то в самое сердце, как прямые удары. Душу ему изранили, имею в виду. С годами он начал наращивать защиту, но это очень грубые щиты. Вспыльчивость, нервозность, гнев, подозрительность, почти полное отсутствие терпения — это всё итог уже пережитой боли, из которой он и создал себе эту защиту. Так что не обижай его и сам не обижайся. Ну, ради приличия можешь подуться, конечно, но недолго. Если видишь, что он ластится — не отвергай, поигнорь его немножко, но немножко, чтобы он понервничал, но не переусердствуй, иначе он попытается вернуть твое внимание силой. — Это как? — удивился Сяо Син Чэнь. — Козлом он станет, — фыркнул художник, и этот его ответ заставил Син Чэня удивленно вскинуть брови. — Да таким, что хуже не придумаешь. Не получится твоей крови напиться, так свою начнет пускать, чтобы ты еще больше в чувстве вины утопал. Себя не пожалеет, изводить до конца станет, пока не увидит и не почувствует вернувшуюся к себе любовь. — Но разве это правильно? — хоть брови Син Чэня и были нахмурены, но вот взгляд невероятно грустным. — Привязывать к себе чувством вины или боли. Это же… — Он пытается заполнить всё время важного для него человека собой, потому что он не умеет иначе, — вздохнул художник. — Он умеет только завоевывать. Пойми, те или иные поступки человека, как и его выбор, как действовать, во многом зависят от уже пережитого. В детстве увидев, что к тебе несутся на всех парах только потому, что ты поранился, но не бегут тогда, когда ты их просто зовешь, может закрепиться в подсознании человека, даже болезненно закрепиться, особенно если у него есть конкуренция. Он безжалостно будет ранить себя, чтобы вернуть к себе внимание. Есть такие люди, я даже сам знал парочку… Но вот Сюэ Ян… он хорошо понимает, что ему свое счастье придется чуть ли не отгрызать, потому что ему попросту не давали получить его без борьбы, так как многое отбирали или вообще не давали. Он будет буквально окутывать собой человека в попытке занять всё его время, потому что иначе просто не умеет и даже не знает как. Страх, что отберут, страх, что ему не хватит сил удержать… Он привык завоёвывать, покорять, преследовать. Просто представь сколько он так должен был жить, сколько у него забрали и сколько заставили потерять, чтобы он уже даже не верил, что можно как-то иначе. Думается мне он и держит так сильно, потому что это отражение его внутреннего желания, чтобы так же крепко держали и его самого. По большей части это объясняло и его поведение, и его характер, потому что его жизнь сделали такой, что ему постоянно приходилось отгрызать свое счастье, свою возможность любить и быть любимым, и он боялся, что у него отнимут, боялся, что даже человек, который для него важен, сам же и захочет себя у него отнять, разочаровавшись в нем и уйдя. И Сюэ Ян боялся этого так сильно, что скорее бы дошел до убийства, нежели отпустил бы. — Огонь никогда не горит сам по себе, — несколько тихо сказал художник. — И огонь это понимает. Понимает, что чтобы жить, ему нужно что-то, с чем он сможет взаимодействовать, что пустит его в себя, что не отвергнет. Вода, к примеру, всегда отвергнет, поэтому для огня вода — это смерть. Что же касается Сюэ Яна, то огонь в его случае — это душа. Его душа, эта страстная, дикая словно лесной цветок душа тоже жаждет жить. Но огонь души сложнее, нежели земной огонь, как ты понимаешь. Чтобы жить, ему нужен другой огонь. Они будут сжигать друг друга, плавясь в собственных телах, и тем будут поддерживать себя, чтобы и дальше сиять среди тьмы, которая есть жизнь. Тьма (жизнь) их пугает, когда они одни среди этого черного моря. Море тьмы, как море воды, только черной — смерть для огня. Но когда они вместе, когда они друг для друга опора — тогда жизнь становится колыбелью ночного неба, в которой они словно слившиеся кометы вечно бороздят её просторы, услаждая взор смотрящих своим сиянием. Слишком красиво, чтобы поверить, и слишком печально, чтобы отрицать. Но это была правда погубленного человеком мира, в котором он сам же и главный убийца, и главная жертва. Змея, кусающая себя за хвост. Одно поколение испортит все лучшее в человеке, но страдать из-за этого будут не они, а их потомки. И как страстно люди продолжают хотеть жить, любить и быть любимыми. Они все без исключения рождаются с этим огнем, их души словно искры большого костра, что поглощает ночное небо, словно утроба впитывая в себя. Вокруг искры формируется тело, тело рождается и человек начинает жить, а вместе с ним и этот огонь. Но живя в таком противоречивом существовании как человеческое бытие, судьба этого пламени может быть печальна. Искра тлеет, если её ничего не поддерживает, а порой умирает даже раньше самого человека. — Но ведь есть и другие судьбы, — отведя глаза, несколько зачарованно сказал Сяо Син Чэнь. — Судьбы, в которых цветок души горит пламенным жаром, обжигая и вдыхая огонь во всё, что его окружает. Запах ночи смешивается с дыханием пламени, и от этого колдовского марева уже не сбежать. Ночь смотрит в тебя… — Ночь видит тебя, — продолжил его фразу художник и широко улыбнулся. — Друг мой, так ты ведаешь о мистике камней? — Простите? — не совсем понял его Син Чэнь. Художник поднял его ладонь, указывая кивком головы на кольцо у него пальце. — Ты знаешь, как еще называют этот камень? — улыбнулся он. — Ночи пустыни. Потому что его сияние напоминает отсвет южного неба, усыпанного звездами. Мерцающие, из глубокой синевы вкрапления воплощают таинство любви, а пустыня ночью словно тот же синий авантюрин, но речь не только о небе. Высокие холмы песчаных дюн в сумерках кажутся синими, и такой оттенок синего не сможет воспроизвести ни одна палитра цветов, и ни в чем более ты его не увидишь. Ты сказал: «Ночь смотрит в тебя. А я ответил: «Ночь видит тебя…» потому что обычно именно так почитают этот камень. А вообще этот камень больше авантюра, нежели сильный любовный талисман, но любовь своего рода тоже приключение, так что… — Мне его подарили, — смущенно признался Син Чэнь. — Какой хороший это человек, — медленно закивал художник. — Если это девушка, поверь, она не просто так дала тебе это кольцо. — Не просто так? — Ясно же как божий день: она хочет разделить эту «авантюру» с тобой, ведь авантюрин не просто так произошел от слова «авантюра», хотя об этом редко вспоминают, по большей части связывая его лишь с ночным небом пустыни. Ах, пустыня, особенно вечерняя пустыня… Белый платок танцовщицы развевается на прохладном ветру, темные волосы извиваться как волны черного моря. Или как черные ленты, шелковые и нежные. В глазах её играет тайна, браслеты на руках звенят, покачиваются длинные серьги в ушах. Эх, жаль, что сейчас такое чудо, точнее тень такого чуда, можно увидеть разве что в борделях. Наши театры не хотят отражать ни такой красоты, ни таких танцев. — Почему? — искренне, даже как-то болезненно удивился Сяо Син Чэнь. Он как-то по-своему его слушал, и явно не девушку представлял, а потому услышав, что этому не бывать, пришел в состояние неприятного удивления. — Да мало кто сейчас танцует, используя вместо веера вуаль или платок. Понимаешь, женщины составляют сильную конкуренцию услаждающим взор мужчинам, а потому те, чтобы выделиться, научились этим колдовским танцам с вуалью и лентами. Они наряжаются в воздушные полупрозрачные шелка, надевают браслеты и серьги, распускают волосы… Ни одной женщине не сравниться с прелестью танцующего мужчины, особенно красивого мужчины, чей тонкий стан и легкий шаг не дает оторвать от него взгляд. О, точно, такие ведь дороже стоят… ну, а что в этом мире делается не без коммерческой выгоды? Хочешь утонуть в любви — плати, и тебя в ней глубоко утопят. Ах, пустыня, пустыня… Кажется, этот человек изрядно вдохновился от своих же речей. Он мгновенно позабыл о Сяо Син Чэне, и с горящими глазами принялся за кисть. Заклинатель, увидев характер линий, которые он стал выводить, покраснел и тактично покинул его комнату, не забыв закрыть дверь. Тайны никакой не было, ведь это были линии бедер и ягодиц, что удлинялись в стройные, чуть согнутые ноги. Просто заклинатель не стал ждать, пока дойдет очередь до верха, а учитывая, чем распалился художник, то и верх обещал быть очень откровенным. Так как Сюэ Яна действительно не было дома, Сяо Син Чэнь решил дождаться его возвращения внизу, чтобы сразу встретить, а поскольку внизу было немного шумно и пахло чем-то съестным, он не нашел ничего дурного в том, чтобы зайти на кухню, откуда и доносился этот действительно вкусный запах. — Ты кладешь много соли. — А ты криво вырезаешь. — Что?! И это мне говорит обладательница двух левых рук? — Да лучше две левые руки, чем кривые ноги. — Нормальные у меня ноги. Девушки явно ссорились, но, как показалось Сяо Син Чэню, этим они больше развлекались, увлеченно что-то готовя. — Ой! — чуть не выронив из рук кусочек мяса воскликнула одна из них, увидев мужчину. — А Сюэ Яна еще нет, не сердитесь только. Острый укол раскаяния за свой недавний срыв заставил Сяо Син Чэня опустить глаза. — Я его подожду, — достаточно мирно сказал он и спросил: — Могу я побыть здесь? Видя, что он больше не сердится и выглядит достаточно миролюбиво, натурщицы активно закивали. Им очень нравился этот со светлым ликом молодой господин, хотя по большей части он их интересовал, потому что им интересовался Сюэ Ян и совсем не скрывал этого. — А что это вы такое готовите? — увидев столь непривычные, как ему показалось, в сочетании ингредиенты спросил Сяо Син Чэнь, усаживаясь на свободный стул. — А-а, — хитро прищурилась натурщица. — Это одно из любимых блюд Сюэ Яна. Вы может и не знаете, но он просто невероятный сладкоежка, хотя и обладает тоненькой фигурой. И как, спрашивается, ему всё это удается? — Двигается много, вот и сохраняет формы в сладчайшем приличии, — ответила вторая, из-за чего первая тут же шикнула на неё. — Что? Это же правда. Учитывая, что они его достаточно хорошо знали, то не было ничего странного в том, что в этой фразе был слышен намек на половую близость, так как именно о ней шла речь, говоря о «движении». Но Син Чэнь, слава богам, этого не совсем понял, или не успел, потому что девушки очень быстро продолжили разговор в нужном русле. — Так вот. Блюдо называется фаршированная дыня. Берем спелую сочную дыню, такую же сочную, как губы этого мерзавца, разрезаем её, вырезаем сердцевину, но не всю мякоть убираем, а после начиняем её говядиной, рисом, зеленью, миндалем и черной смородиной. Закрываем сверху второй половиной очищенной дыни и запекаем в печи. Классно придумали, правда? Дыня сладкая, и говядина, а это обязательно, потому что свинина слишком жирная, пропитывается сладостью дыни, запахом миндаля и кислинкой смородины. Мясо такое мягкое и нежное, что впору умереть от такой нежности. Ну и, конечно же, сок, который смешиваясь с остальными ингредиентами просто непередаваем. Кстати, мясо еще предварительно можно замариновать в гранатовом соке, тогда вообще обалдеть будет. Сюэ Ян очень любит это блюдо. Когда он его ест, можно просить у него всё, что угодно, и мы часто готовим фаршированную дыню, когда он не в настроении, а так как не в настроении он большую часть своего времени, а дыню доставать круглый год не получается, то мы скупаем недозрелую и храним её в погребе вместе с тыквами, яблоками и грушами. — В погребе? — удивился Син Чэнь. — Вы никогда не слышали, как хранят фрукты, чтобы их можно было отведать зимой? Если у Сюэ Яна не будет дыни, то мы получим в то же место, когда попадем ему под горячую руку. — Он вас бьет? — Он называет это «воспитывает». Хотя, как по мне, он просто как кошка мечется, потому что некому его воспитывать. — Воспитывать, в смысле… — Ну да. У кого же рука поднимется отшлепать этого мерзавца, вот он с недовольства и мечется. Тиранит этот мир, злодейства свои учиняет, а наказания не получает. Скучно ему, понимаешь? Любимым хочет быть, чтобы по-особенному на него внимание обращали. Тогда бы он проказничал не чтобы кому-то неудобство причинить, а чтобы обратить на себя внимание того, кому его шалости не безразличны, а так кто же его упрекнёт? Художник? Да ему фиолетово, что А-Ян делает, лишь бы домой возвращался. — А о каких злодействах речь? — неожиданно спросил Сяо Син Чэнь. — Посуду бить, — начали перечислять натурщицы, — слуг гонять, людей избивать. Хотя хватит и того, что он такой красивый, вот его главное злодейство. Эта красота как мед, слишком липкая, вот в неё и попадается различная живность. Попадется, очумеет от блаженной сладости, и до смерти начнет ею упиваться. Жаль только, что это дикий мед, у него нет хозяина с пасекой, который бы защитил его от попадания в него того, чего там быть не должно. А так слишком открытый этот мед, и даже если сам не хочет, порой в нем застревает то, что его только портит, лишает сладости и делает горьким. А уж сам знаешь, что если мед горький, значит испорченный. — А забродивший тогда что? — улыбнулся Сяо Син Чэнь. — Гуляем до утра, пока ноги держат, да голова цела, — засмеялись натурщицы. — Медовуху, в принципе, можно сделать и из старого меда, главное ведь, чтобы мед был. — А наливку из шишек помнишь? — Я больше из вишни люблю. — Но шишки… — Да ты сама как шишка после того как напьешься её! Лицо коричневое, губы раздутые, глаз вообще не видно, только щелочки одни. Вишня лучше, от неё не так бродит. — Не бродит, говоришь? А кто голым возле питейного заведения одежду искал, полночи семеня вокруг него, потому что пьяная вишня слишком в голову ударила! — Говорю тебе в последний раз: меня тогда ограбили! — Вот же эффект у этой наливки. До сих пор утверждает, что её ограбили. А ничего так, что одежда всё то время у тебя в руках была? Они очень громко спорили, но тем не менее не отрывались от готовки и не забывали о ней. Сяо Син Чэнь слушал их переругивания, думая, что Сюэ Яну похоже, весело живется в такой компании, вот только никак в толк не мог взять: если эти девушки не слуги, а простые натурщицы, почему они так свободно ведут себя в доме, готовят и распоряжаются инвентарем. Памятуя некоторые отрывки услышанного, он пришел к выводу, что скорее всего девушки эти работают тут за еду и ночлег. И очень осторожно относятся к Сюэ Яну. Даже манера их речи слегка менялась, когда они говорили о нем, словно боялись излишне неучтиво о нем отозваться, или лучше сказать неправильным голосом это сделать, словно Сюэ Ян был очень чувствителен именно к интонации сказанных слов, и они это прекрасно выучили… Прошло довольно много времени, но Сюэ Ян так и не пришел. Девушки очень расстроились, потому что не смогли подать ему приготовленное с пылу с жару, а остывшее оно уже было не таким вкусным. В итоге часть фаршированной дыни поднялась к художнику, а остальное они за довольно теплой беседой съели втроем. Сяо Син Чэнь с удивлением обнаружил, что это было не так сладко, как он опасался, а очень сочно и невероятно вкусно. И очень нежно. Ему было интересно попробовать то, что так любит Сюэ Ян, и он был удивлен, что оказывается его вкусы такие… мягкие, что ли. Он узнал, что Сюэ Ян не любит острого, соленого, не пьет крепкий алкоголь, больше предпочитая наливки и настойки, и терпеть не может вино. А еще, хотя он и раньше это знал, парень действительно без ума от сладкого, и эта его зависимость так велика, что в доме полно засахаренных фруктов и ягод. Он даже имбирь засахарил, предпочитая запивать его медом. Именно запивать, потому что не любил жевать соты, а так же грызть его тогда, когда он уже затвердел. Жидкий и текучий, мягкий и сладкий… именно таким он его и любил. Самый вкусный мед собирали дикие пчелы, особенно обосновавшиеся на скальных изгибах. Прошло еще время, и эта затянувшаяся тишина Сяо Син Чэню очень и очень не нравилась. Он поднялся на чердак, что был оборудован под комнату, сел на кровать, держа спину болезненно ровно. Так он довольно долго просидел, впитывая в себя тишину и прохладу ночи. Он держал глаза закрытыми, из-за чего звуки и запахи казались ему отчетливей. Странно, но ему до сих пор мерещился запах рисовой пудры из того ужасного борделя, а в глазах все еще мерцало красное свечение тех ядовито-красных сережек Вана. Это даже не рубины, а словно застывшие капли светлой крови, выпитой у кого-то, без сомнения, молодого и прекрасного, как… Сюэ Ян, например. Но разве же Сюэ Ян даст напиться своей крови? Если смотреть со стороны того, как он вел себя с Син Чэнем, то да, вполне можно напиться. Но ведь на самом деле он был не таким. Несмотря на временную податливость он не умел быть до конца покорным, и над ним было тяжело властвовать. И Сяо Син Чэнь это прекрасно понимал. Он чувствовал, что хоть гора и позволяет увидеть свою вершину, но вот добраться до неё, обуздать… если только она сама не соизволит пойти к нему, и тут уже одним богам известно, чтобы раздавить или позволить на себя взобраться. Дикий… как лесной цветок, растущий под грозовыми небесами, мечтающий искупаться в солнечном свете и нисколько не дрожащий даже в раскатах грома, разрывающих холст небес, но трепыхающийся в экстазе от дрожи земли, из которой растет. Ему ведомо лишь одно волнение — потеря. Он боится, что почва, в которую он пустил свои корни, отвергнет его. Цветок ищет не мимолетной любви бабочки или пчелы, не ищет он так же и сладкого, но кратковременного дуновения ветерка и освежающих капель дождя, оставляющих на его лепестках россыпь своих влажных поцелуев, что поутру станут росой. Цветок ищет дом, ищет то, что впустит в себя его корни, будет крепко держать, лелеять, ведь именно благодаря земной колыбели он и растет, распускается, благоухает. А уже то, что странствует внешне, восхищается его красотой. Но цветок знает — самую искреннюю любовь ему дает его дом, принявшая его земля. И Сюэ Ян ищет такой дом, вот только для него это не земля, а душа другого человека. Он хочет оплести её своими трепещущими корнями, он хочет почувствовать влившуюся в него влагу, он хочет, чтобы эта сила распустила его лепестки, чтобы полные пыльцы тычинки распылили свой нектар, чтобы мир сошел с ума от источаемой им сладости. Чтобы мир увидел, каким прекрасным его делает эта любовь. Не зря лишь ночью цветок закрывается и склоняет голову к земле. Он тихо шепчет ей о том, как любит её, отдает ей всю собранную им за день энергию солнца. Он склоняет голову к земле, но никогда не склонит её перед солнцем. Земля любила его, когда он был лишь семечком, когда красоты не было и в помине, когда был виден лишь рост стебля, плотно закрытую головку с еще юными тугими лепестками. Все остальное любит цветок лишь распустившимся, но земля — никогда. Она любит, потому что цветок любим ею еще тогда, когда таковым даже не является, когда семечко еще даже не выпустило первый росток. Она видит в нем прекрасный цветок задолго до того, как он явит себя миру, и поэтому нежно лелеет это семечко в своих глубинах. Она видит цветок в маленьком семечке и просто освобождает его, давая ему время вырасти из её любви, убеждая в том, что даже будучи таким маленьким и слабым он все равно любим. И именно эта любовь дает ему силы и делает таким прекрасным… Сяо Син Чэнь потерялся в своих мыслях. Часто думая об этом человеке он уже и не замечал, как именно через него пропускает свое чувственное переживание мира, как через Сюэ Яна проходят его эмоции. Как маленькое семечко, о котором ничего не знаешь, но чувствуешь что-то, что не можешь объяснить, Сяо Син Чэнь видит в Сюэ Яне что-то такое, что больше походит на палитру его внутренней красоты, что отражает внешняя, но даже ей не сравниться с тем, что мерцает и переливается внутри… Кажется, если бы он посмотрел в эти глаза, когда они принадлежали еще ребенку, он бы уже тогда увидел то, что видит сейчас. Сперва ребенок, затем мальчик, подросток, юноша… и наконец мужчина, чья красота дивная и нежная, как цветок пустыни, бережно лелеянный в тени раскинувшегося в её сердце оазиса… Внезапный грохот внизу заставил заклинателя резко открыть глаза и мгновенно повернуться. Он ясно услышал этот грохот, и волнение, тут же охватившее его, вряд ли можно было назвать радостным. Это было… тревожное предчувствие, возникнувшее из ниоткуда, но, кажется, это ниоткуда просто еще не было детально им осмыслено. Иногда случается такое, что что-то невидимое в существе человека улавливает беду раньше, чем она происходит, словно чувствует её нависшую над собой тень, и взявшейся «из ниоткуда» тревогой сердца и души пытается предупредить, но что толку? Редко когда эти тени отступают, если уж соизволили себя явить. Сяо Син Чэнь стал спускаться и снова услышал грохот. Кто-то словно не мог разобрать дорогу в темноте и тотчас врезался то в стены, то в дверь. — Пошли вон! Этот невероятно низкий, полный открытой ненависти рык заставил Сяо Син Чэня замереть на месте. Он остановился от ощущения, словно ему ударили в грудь, хотя это был всего лишь голос. И из-за того, как яростно он прозвучал, заклинатель не сразу понял кому он принадлежит. Он… не узнал такой его голос. Упавшая на пол свеча была грубо затоптана несколькими твердыми ударами ноги. Так как натурщицы спали на первом этаже, то они и выбежали на грохот открывшейся двери, разумеется не вслепую. Они зажгли несколько свечей, что в итоге были растоптаны. — Не смей зажигать свет! Этот рев заклинатель услышал уже спускаясь со второго этажа, и только заслышав его шаги Сюэ Ян тут же с грохотом закрыл дверь, через проем которой ранее просачивался хоть и слабый, но лунный свет. Снова стало темно, хоть глаз выколи. — Сюэ Ян? — хоть и было темно, но все же мужчина различал в этой тьме слабые очертания его фигуры. — Что с тобой, почему ты кричишь? Вместо ответа тишина, в которой было слышно лишь напряженное, даже сказать загнанное дыхание, словно у зверя, прижатого к краю клетки. Не говоря ни слова, Сюэ Ян отпихнул успевшего нащупать его Сяо Син Чэня, и слабо пошатываясь устремился к лестнице. — Не иди за мной. — Но почему ты так себя ведешь? — Я сказал не идти за мной! — Сюэ Ян… — Ты оглох? — еще свирепей закричал он. — Будь ты проклят, не прикасайся ко мне! По спине Син Чэня поползли впившиеся ему в позвоночник мурашки, затылок почти онемел. Он… испугался того, что слышит, и что слышит именно от этого человека. Но он не был настолько глуп или недальновиден, чтобы принимать этот крик за чистую монету, ведь всегда знал: за внешним проявлением всегда стоит то, что зачастую отличается своим содержимым, и пусть все эти крики пытались внушить страх и отторжение, Сяо Син Чэнь не верил им. И именно этого он испугался, что причина этим крикам не попытка Сюэ Яна его от себя отгородить, а что-то другое, более мрачное. Схватив его, поднимающегося, за руку, Сяо Син Чэнь силой заставил Сюэ Яна упасть в свои объятия, и несмотря на сопротивление не отпускал его до тех пор, пока не сформировал в другой руке шар эфирного света. Он воссиял тускло, чтобы не ранить глаза излишней яркостью, но все равно давал увидеть все очень четко. И когда проявилась эта самая четкость, дыхание Сяо Син Чэня замерло, а глаза расширились. Лицо Сюэ Яна было… избито. Его губа кровоточила, на щеке алел неглубокий порез, возле уха уже посиневший след, который может оставить только удар. Тот, кто бил его, явно пожалел самые видные части лица, и такие аккуратные, но все равно жестокие метки могли быть итогом лишь той руки, что точно знала, что хотела оставить. Сяо Син Чэнь задрожал от смеси боли и ненависти, что охватили его. Боли за Сюэ Яна. Ненависти в отношении того, кто это сделал. — Кто посмел? — наконец-то прошептал он, и сфера в его руке начала тускнеть. — Кто… посмел тебя ударить? Сияние света дрожало в суженных от злости глазах Сюэ Яна. Он смотрел очень холодно, и это выдавало его какую-никакую терпимость. Вот если бы его глаза затравленно сверкали, вот тогда он и правда был бы распален и несдержан, а сейчас он был холоден, но в этом холоде сквозило очень много ненависти. — А ты не знаешь? — он грубо оттолкнул его от себя и начал подниматься наверх. — Не знаю… — слабо прошептал Син Чэнь, и спустя несколько секунд прострации резко очнулся и бросился за Сюэ Яном. — Я не знаю! Глухие шаги раздались по коридору, когда Сюэ Ян, безжалостно игнорируя мужчину добрался до лестницы, ведущей в его комнату. — Сюэ Ян, — аккуратно опустив и даже придавив плетенной корзиной люк, хотя и сам не понял, зачем это сделал, Сяо Син Чэнь осторожно приблизился к подошедшему к окну Сюэ Яну, что спешно, даже как-то нервно начал ходить туда-сюда, запустив пальцы в волосы. — Скажи мне, пожалуйста, не оставляй в неведении. Сюэ Ян остановился и, опустив руки, очень медленно посмотрел на Сяо Син Чэня. Взгляд его казался расплавленным черным нефритом, что обжег мужчину до самых косточек. — Бесстыжий, — медленно и низко сказал Сюэ Ян. — Как ты еще смеешь говорить со мной так, словно проявляешь заботу! Где твоя честь, где твоя мораль? Или что, пока по башке не дадут, ты удар на другом не почувствуешь? — Что? — не понял его слов Син Чэнь, когда вдруг Сюэ Ян залез пальцами в рукав своего халата и вытащил оттуда что-то продолговатое, что сразу же забелело в темноте. Увидев эту вещь, глаза Сяо Син Чэня стали больше, а горло отказалось издать хоть один звук. — Узнаешь? — злорадно ухмыльнувшись, скорее низко прохрипел, нежели прошептал Сюэ Ян. — Красивая вещица, да? И дорогого стоит. Ты вот за это меня продал?! Нефритовая заколка со злостью была отброшена и звонко соприкоснулась с полом, отбившись от него и слегка проехавшись по деревянной поверхности. У Сяо Син Чэня просто не было слов. Он… как только увидел эту вещь сразу все понял. Теперь ему всё стало ясно. — Просили передать. Тебе. — Криво улыбнулся Сюэ Ян. С куда более болезненной улыбкой он достал эту заколку, и с какой ненавистью отшвырнул её. — Точнее просил… друг. А я и не знал, что ты, оказывается, помимо меня завел себя в этом городе хорошего приятеля. И знаешь, я очень удивился, когда меня так неожиданно поставили об этом в известность. — Кто её тебе дал? — быстро спросил заклинатель. — И какой, к черту, друг? Брови Сюэ Яна надломились, на лице возникло чувство какого-то неприятного сожаления, даже скорби. — Каков подлец, — сквозь нервный смешок выдохнул он, — все еще притворяешься незнающим? Ты ведь прекрасно понимаешь, что сделал… Сяо Син Чэнь до последнего не хотел верить, что его абсолютно безрассудный поход в бордель и встреча с тем человеком стали известны Сюэ Яну во всех деталях… и так быстро. Но юноши не было достаточно долго, чтобы тот, кто желал бы его в это посвятить, сделал это. Но был и еще один страх, ведь Сюэ Ян так и не сказал, кто его избил. — Ты же меня по-черному заложил, — продолжал Сюэ Ян. — Клянусь, я это предвидеть не смог, потому что не позволил бы появиться ни одной причине, чтобы ты пошел в то место, да и какие могли быть причины? Ты даже меня к себе не подпускаешь, что уже говорить о ночных цветах? — Я не… — Что? — агрессивно взъелся Сюэ Ян. — Что «я не»? Не ходил туда? Не «предавал тебя»? Не «заложил тебя» за вот этот нефритовый мусор? Ей-богу, дождался бы, пока я за деньгами бы сходил, и я бы сам выкупил эту заколку. — Сюэ Ян, я клянусь тебе, я ничего не знал о том, кто её купил, — пытался оправдаться Сяо Син Чэнь. — Но ты ведь знаешь, почему я здесь. Тот, кто купил её, видел нас, тайно наблюдал. И выкупив мою заколку он прекрасно знал, что тем самым провоцирует меня последовать за ним, и даже следов не скрыл! — Ты дал им себя увидеть! — неожиданно резко подойдя к нему, Сюэ Ян схватил заклинателя за ворот одежды. — Дал увидеть! Теперь они о тебе знают! Ты так опрометчиво себя выдал, что теперь я уже не смогу тебя защитить. Более того: ты подставил под удар меня, так как ясно выразился, что мы с тобой любовники. — Я сказал «возлюбленные»! — вдруг резко повысил голос Син Чэнь и тут же его брови надломились. — Постой. Так ты знаешь о том разговоре? В этот раз Сюэ Ян не спешил что-то громко сказать в ответ, и глаза Син Чэня расширились. — Это он? — внезапно схватив его за запястья, с немигающими глазами спросил Син Чэнь. — Тот мужчина с фамилией Ван… это тот, кого ищут Великие Кланы? — Издеваешься? — Сюэ Ян грубо вырвался из его хватки. — Ты что, не видел вывеску заведения, в которое заходил? Там обитает продажная любовь, а не продажная магия. — Но тем не менее ты сказал, что меня видели, — продолжал заклинатель. — Значит он прячется там, да? Но кто такой Ван, Сюэ Ян? Он так много о тебе рассказал, почти искры из глаз летели. Они смотрели друг на друга, и даже в столь тусклом полумраке было видно приглушенное сияние их широких зрачков. Но что поражало сильнее всего, что даже в такой ситуации заклинатель направлял куда больше энергии в свои личные переживания. Он не поинтересовался, кто такие «они», а ведь «они» — это не «он». А значит, речь может идти о многих, а не об одном конкретно. — Скажи мне! — вдруг взорвался Сяо Син Чэнь. — Бесстыжий ублюдок, — сдавленно прошипел Сюэ Ян. — Да, я ублюдок, — сквозь зубы процедил Сяо Син Чэнь. — Я пришел в то порочное место, я без твоего согласия использовал твое имя, но ты не можешь меня судить! Единственная причина, по которой я все еще остаюсь здесь — это Разоритель Могил, которого ты мне сдать не хочешь. С тобой или без тебя я найду его, а если не я, то это сделают другие, куда более жестокие и беспринципные. Ты так и не сказал, кто тебя избил, но ты совершенно точно разговаривал с Ваном. Это он его прячет? Откуда этот продажный человек так многое о тебе знает, кто он вообще такой? Сюэ Ян не отвечал. Его молчание вынуждало кровь леденеть, а терпение, словно натянутую нить, лишь слабеть. Разрыва было не избежать. — Он твой любовник, да? — тускло произнес Син Чэнь. Юноша продолжал хранить молчание. — Ответь же! — Да, он мой любовник! — яростно взорвался Сюэ Ян. — Всё? Доволен теперь? Мать твою, теперь ты доволен?! Сяо Син Чэнь болезненно сжал зубы, словно терпел накатившую на него боль. Эти слова, этот голос, волна которого ударила его будто ножом в самый центр груди, заставила его глаза повлажнеть, и он не смог остановить приток слез. Но и не дал им сорваться, затравленно терпя эту боль. — Тебя так сильно ущемляет, что я делал это с кем-то кроме тебя? — кажется, окончательно выйдя из себя, а если точнее, то спровоцированный, зло продолжал Сюэ Ян. — Я скажу тебе даже больше: задолго до встречи с тобой я уже делал это, но сам факт того, что я должен оправдываться перед тобой, ебет меня сильнее, чем ебали меня ниже пояса! — Замолчи… — болезненно прошептал Сяо Син Чэнь, и тон его голоса выдал охватившую его боль. Как же до такого могло дойти? То, с чего он начал разговор в борделе… словно сам себя сглазил. Они ссорятся, они уже поссорились. И это принесло им обоим сильную боль. Но Сюэ Яну больше, потому что он был прав. В который раз уже Сяо Син Чэнь по собственной прихоти или неразумности приносит ему боль. Не взирая на то, что преследует заклинатель, использовать юношу как прикрытие или наживку… Чем он вообще думал в тот момент? Тогда его обуяла не столько жажда найти преступника, сколько ревность, эта болезненная, плавящая разум ревность, словно кто-то с улыбкой отрывает кусочки сердца, которые Сяо Син Чэнь не хочет терять. Он не может позволить их от себя отрывать, ведь кусочек за кусочком — и вот уже его сердце в руках кого-то другого! Но дело обстояло так, что как раз таки его и не грабили. Просто в тот момент сердцем, которое от него отрывали, был Сюэ Ян. — Просто блестяще, — взмахнул руками юноша и отвернулся. Он с минуту молчал, прежде чем глухо продолжил: — Даже видеть тебя желаю, так ты мне отвратителен. От этих слов уголки глаз защипало сильнее. Белея в своих светлых одеждах среди полумрака этой красивой комнаты, Сяо Син Чэнь казался себе белым ядом, отравляющим жизнь прекрасной ночи. «Невозможно даже подумать, что в его ночи способно появиться такое белое пятно, и к черту луну! Она как проплешина, оставленная упавшим на ткань угольком, что лишь повредит её целостность и разрушит прежнюю красоту…» Эти были слова Вана. Болезненные, жестокие и… правдивые. Из-за нежной расположенности к себе Сюэ Яна, Сяо Син Чэнь невольно позабыл о совести, а окутанный теплом не сообразил, кто принимает на себя удары. Даже те, что исходят от него. И как будто уже и не было их первой ночи с её безумной страстью и обжигающей агрессивностью, и как будто заклинатель забыл, как неистов этот человек в постели, как он безжалостно его унизил, отнял его честь и даже смеялся над ним. Забыл Сяо Син Чэнь настоящую глубину этой ночи, ту, что поглощает свет звезд. А забывать не стоило. — Что ты делаешь? — увидев, как юноша опустился на колени перед бамбуковым шкафчиком и что-то вытащив оттуда грубо поставил это на пол, спросил Син Чэнь. — Сюэ Ян… — Ты уже заткнешься? — грубо оборвал его он. Сяо Син Чэню очень больно было слышать не столько такое обращение к себе, а что Сюэ Ян настолько зол, что прямо исходит этим ядовитым пренебрежением. Помимо того, что он поставил на пол, он также вытащил что-то круглое, похожее на стеклянный шар и потряс его, из-за чего ясно можно было услышать звук того, как начала перекатываться какая-то густая жидкость. Та часть комнаты, где он сидел, тут же озарилась мягким желтоватым свечением. — Я даже спиной чувствую твой открытый рот, — вдруг ухмыльнулся Сюэ Ян, и не оборачиваясь продолжил: — Что, великий заклинатель удивлен? Думал, что только дух подчиняет энергию? С моей точки зрения лучше всего это делает разум, и если я захочу, то весь город лишь по одному моему желанию будет ярко светиться даже ночью, и никакие заклинатели нам не нужны. Разум — вот путь к обладанию того, на что уходят годы медитации. Он замолчал, из-за чего у Сяо Син Чэня появилось время обдумать сказанное, но тонкий звук знакомого скрипа словно оборвавшее струны лезвие мгновенно лишил его всякой опоры. Этот звук… Так скрипела только… та самая шкатулка с украшениями и благовониями. — Что ты делаешь? — снова повторив свой вопрос, правда в этот раз гораздо более быстрее и как будто потерянней, спросил Сяо Син Чэнь. — Зачем ты достал её? — Это ты достал меня, — раздраженно отозвался Сюэ Ян. — Ты что, плохо мое лицо рассмотрел, когда ловил меня на лестнице? Как я с такой рожей буду члены сосать? Что ты замолчал? Шлюхе же это приемлемо. Но мои губы разбиты, мне будет больно, а эти чертовы синяки не сгладит даже самый приглушенный свет. У меня нет выбора, кроме как напудрить лицо и тем самым скрыть их. В голове заклинателя запульсировала резкая боль. Она была такой невыносимой, что ему даже дышать стало тяжело. — Ты этого не сделаешь, — сдавленно отозвался он. — Что? — медленно повернулся на него Сюэ Ян и вдруг улыбнулся. — Тогда предложишь свой? А знаешь, иди ты к черту! У бесплатной кормушки поистрепался срок годности для одного наглого и лживого даоса. Раз нашел моего любовника, значит должен догадаться, куда я пойду. И ничего ты мне не скажешь. — Нет уж, скажу, — сделав шаг, Сяо Син Чэнь напрягся всем телом. — Ты не пойдешь к нему. Закрой шкатулку! — А то что? — с вызовом бросил Сюэ Ян и криво улыбнулся. — Тоже подправишь мне личико? «Я твое лицо целовать готов! — отчаянно подумал про себя Син Чэнь. — Зачем ты создаешь мне эту пытку, Сюэ Ян…» — Закрой её, — стараясь быть сдержанным, тихо повторил он. — Да закрой ты уже свой рот! — в очередной раз взорвался Сюэ Ян. — Иди и ищи того, ради которого продал меня! Черт возьми, за какую-то плешивую заколку… Меня, конечно, унижали, но никогда, чтобы так дешево. — Я пришел туда не за ней! — не сдержавшись, в тон ему крикнул Сяо Син Чэнь. — Но и не за мной, — глухо отозвался Сюэ Ян и резко поднялся. — Если бы ты хотел прийти за мной… если бы ты на самом деле хотел меня, ты бы не стал лгать, что идешь на постоялый двор, ты бы не отпустил мою руку и пошел бы вместе со мной домой! Ты отпустил мою руку, чтобы найти шанс стиснуть ею свою драгоценность, которая в твоем сердце весит гораздо больше меня! Я ведь так заботился о тебе, Сяо Син Чэнь, я так отчаянно прятал тебя от них! А теперь мне и самому нужно прятаться. Чем я заслужил такое предательство, чем я заслужил такую боль? И Син Чэню не было чего ответить на то, что было такой очевидной правдой. Он мог бы сказать, как утонул в чувстве ревности, как все еще отрицает свое влечение, которое так его пугает. Но Сюэ Ян бы этого не понял. Он слишком пылкий, слишком несдержанный, и он не лжет себе, он искренний. А вот Син Чэнь убегает. Что трус может ответить столь смелому и сильному человеку? Ничего. Последнее достоинство, которое он еще может сохранить перед ними обоими, это в покорном молчании выслушать весь пересчет своих грехов. Но Сюэ Ян прогонял его, вот что было самым ужасным. Одно дело стоять и выслушивать, когда дозволено находиться рядом. Какая разница, насколько это больно? Он все еще рядом, этим он сильнее всего утешался, словно лишь в одном этом был призрак надежды того, что они еще могут помириться. — Уходи, — слабо махнул рукой Сюэ Ян. — Я… тебя отпускаю, и преследовать не стану. Делай, что хочешь. Мне теперь нужно заботиться о сохранении своей жизни, моего художника и даже наших слуг. Ты всех нас подставил под удар, и теперь нужно быть готовыми к тому, чтобы в случае чего выдержать его, — он вдруг посмотрел на Сяо Син Чэня и тихо сказал: — Помнишь, когда ты купался после того происшествия в лесу, и я спросил тебя не жалко ли тебе меня, когда ты требовал от меня содействия. Ты не ответил тогда прямо, но теперь мне всё ясно. Ты и правда упорный, целеустремленный. Жаль, что такая целеустремленность направлена не на меня, я… был бы очень счастливым, если бы ты так же сильно добивался и меня. Но, видимо, я сам виноват. В крепости, что сама раскрыла свои врата, нет пыла завоевания, нет жажды обладания. Разомкнутые в объятиях руки, что прежде крепко защищали свое сердце, тем самым лишают его защиты. И в такое сердце легче всего ударить, оно беззащитно. Такое сердце, по всей видимости, не имеет ценности. Художник был прав. Ты принесешь в наш дом лишь беду, ты уже её принес. Уходи. Сюэ Ян отвернулся и снова сел у шкатулки, раскрыв её отделения. В комнате медленно начал распространяться запах рисовой пудры и помады с легким жасминовым ароматом. Сяо Син Чэнь был напуган непониманием того, что происходит. Его мысли были разбросаны, он никак не мог сосредоточиться и прийти к какому-то цельному заключению. Он ведь… не сделал ничего ужасного настолько, чтобы всё происходило так, как происходит сейчас. Да, он сглупил, он представил Сюэ Яна как человека, который ему нравится… и только. Ничего больше он не сказал. Конечно кроме того, что открыто заявил на него права. Во всяком случае никак иначе это нельзя было понять. В борделе в нем могли увидеть лишь мужчину, съедаемого ревностью и ненавистью к Вану, а его белые одежды не имели никаких клановых узоров, чтобы выдать в нем заклинателя. Да у него даже меча не было, а исходя из робости, его приняли за даоса. Но не все даосы заклинатели, это ведь больше учение и стиль жизни, нежели тот Путь света, по которому идут магистры духовных практик. Но всё услышанное создало в его голове картину ужасной катастрофы. Катастрофы, что уже произошла, и хоть убейте, но Син Чэнь никак не мог понять, чем таким её создал. Лучшим решением в этой ситуации было сделать так, как и сказал Сюэ Ян — уйти, чтобы успокоиться и всё обдумать. И прошлый Сяо Син Чэнь так бы и сделал… но этот так поступить уже не мог, и не потому что он боялся последствий от самого Разорителя. Сюэ Ян… красил свое лицо. Красил для другого мужчины. Он собирался вернуться в Дом ночных цветов. К своему любовнику. К Вану. Красота того человека вновь всплыла перед глазами Сяо Син Чэня. Такое лицо способно утешить не только его созерцанием. Его глаза, в которых читалась эта пугающая самоуверенность… безграничная власть внушать людям любовь, когда таковой даже не было. От него. Но вот от того удовольствия, которое способно принести «особое» утешение, такой человек вряд ли откажется. Ревность страшная вещь. Она пагубней лунного затмения, и в разы сильнее солнечного. Она впивается в разум раскаленными иглами, она заставляет кровь кипеть. И потерять всякий контроль. Ревность, что словно плотная черная вуаль, с обманчивой нежностью падающая на глаза… но это не был шелк. Это сотканная из крапивы лента, что выжигает глаза и заставляет разум сходить с ума от этой боли. Боль, которую изъять невозможно. Только выпустить наружу, выпустить на… кого-то, кого она сможет терзать, чтобы упиться ощущением того, что кому-то так же больно, как и тебе. В действиях Сюэ Яна растревоженный разум Сяо Син Чэня увидел брошенный ему вызов. Кто его знает, было ли так на самом деле, но именно это стало последней каплей в нарастающем затмении, что заставило накрениться прежде ровные чаши весов. И накренилась они отнюдь не к свету. Сюэ Ян успел лишь затереть след возле уха и немного подкрасить губы, когда его грубо одернули за локоть, а шкатулку отпихнули ногой. Она не треснула, к удивлению, но крышка её громко закрылась. Стоило только Син Чэню к нему прикоснуться, и неожиданный взрыв сотряс ту маленькую часть Вселенной, что уместилась в этой комнате. Может быть Сюэ Ян подумал, что его будут бить, или может всё это время его нервы были так напряжены, что хватило бы лишь искры этого касания, чтобы всё его существо взорвалось в этой агрессивной агонии. Неизвестно, что конкретно было с его чувствами в этот момент, но исходя от последующего взрыва можно было понять, как сильно он горел. Хоть Сяо Син Чэнь тоже был в затмении, но его успел поразить тот глухой крик, с которым Сюэ Ян отозвался на его касание. Он повалился на пол, слепо ударив его ногой, из-за чего Син Чэнь невольно взвыл, так как удар прошелся по довольно уязвимому месту, и видя, что парень ползет к шкатулке, вся кровь бросилась ему в голову, а глаза покраснели от гнева. Он буквально накинулся на Сюэ Яна, чувствуя его грубое и безжалостное сопротивление, и очень быстро они оба начали в буквальном смысле драться, причиняя друг другу физическую боль. — Не трогай меня! — накаленная сталь в его голосе была готова изрубить на куски. — Ублюдок, бесстыжая тварь! Не прикасайся ко мне, не трогай меня! Похоже, поступок Сяо Син Чэня сделал ему гораздо больнее, чем заклинатель мог предположить. Боль Сюэ Яна была похожа на извергнувшийся лавовый поток, что желает смести все на своем пути, всё живое выжечь и принести ему неимоверную боль. Он кричал и отбивался, голос его ломался лишь в те мгновения, когда в пылу схватки Син Чэнь переставал контролировать силу и пару раз слишком больно заломил ему руки, из-за чего Сюэ Ян хрипло дышал и практически шипел; ругань с его рта срывалась действительно отборная, он совсем не щадил мужчину. Ноги его все сильнее обнажались по мере того, как поднимался подол халата, и из-за того, что они возились на полу, он поднялся чуть повыше колен, пока вконец не обнажил бедра. Пару раз Сюэ Ян вывернулся так, чтобы схватить мужчину за волосы, и причинив такую острую боль провоцировал Син Чэня причинить не менее сильную боль себе. Искры летели там, где их взгляды сталкивались подобно звонкому металлу, что разрезал не только воздух, но и, казалось, что-то в глубине самой души, так пронзительны были взгляды обоих. Собственно, было не совсем понятно, чего добивается Сяо Син Чэнь, ведь даже оттащи он его от этой шкатулки, а что дальше? Будет держать в своих руках? Так Сюэ Ян не давался, и разве что только не плевался в своем сопротивлении. — Отпусти меня! — разум его окончательно помутился, и отведя руку он грубо прошелся ударом ладони по лицу Сяо Син Чэня и, шокированный, невольно замер. Мало того, что такой удар был бесконечно унизительным, особенно для мужчины, так не рассчитав силу Сюэ Ян довольно сильно царапнул его своими ногтями, что теперь на лице Сяо Син Чэня осталось три отчетливых следа от них. Помимо раскрасневшейся кожи, она еще и кровоточила. Ногти Сюэ Яна хоть и не были слишком длинными, лишь выходя кончиками за изгиб подушечки, но и этого с лихвой хватило для того, чтобы не рассчитав силу удара невольно пройтись ими по нежной коже лица. Сяо Син Чэнь тоже замер, и закрывшие его лицо волосы, когда голова мотнулась в сторону от этого удара, словно зловещая тень упали на его щеку. Сюэ Ян вздрогнул, когда он медленно повернулся, и юноша увидел его глаза. Их взгляд был глубже любого омута, но столько неумолимой тьмы в них переливалось, что казалось, если он двинется, то сразу же убьет. Сюэ Ян невольно сглотнул, и воспользовавшись их недолгим затишьем без единого слова перевернулся в попытке отползти и встать. Если бы он только сделал это в любом другом направлении… но он снова сделал это в направлении шкатулки, хотя и не имел её на уме. Юноша закричал и вцепился ногтями в пол, когда его грубо схватили за ноги и одним сильным движением потянули на себя. Он тут же ощутил вес чужого тела, что прижало его к полу, и сильный, полный ярости укус сковал болью его плечо. Прижав его к полу, Сяо Син Чэнь впился в него зубами и даже рычал, причиняя такую сильную боль. Сюэ Ян тяжело дышал и, кажется, совсем утратил силы. Он не мог скинуть его с себя, но чем больше ворочался, тем сильнее его прижимали. Борясь друг с другом и будучи такими нервными они ожидаемо вспотели, и теперь два их запаха, смешавшись, туманили глаза уже не только гневом. Бедра Сяо Син Чэня сильнее вжались в место чуть пониже ягодиц Сюэ Яна, и как странно было, когда плечи юноши были напряжены, а нижняя часть тела наоборот, расслабилась. Потому что несмотря на то, какой ужасный зверь кусал его за плечо, настоящее чудовище претендовало далеко не на это. Инстинкты сыграли свою роль, и низ Сюэ Яна ожидаемо расслабился, чтобы не провоцировать хищника причинить ему боль. — Пусти меня, пусти… — все еще зло, но гораздо измученней шепча, Сюэ Ян слегка шатался на нетвердых ногах, когда Сяо Син Чэнь поднял его и повернул на себя. В глазах Сюэ Яна блестела влага, в темноте алели его красноватые губы. — Я ненавижу тебя, ненавижу… Тот не долго играющий просвет, что разогнал черные тучи, нависшие над его разумом, неожиданно дал вспомнить слова того порочного мужчины из Дома ночных цветов. «Он хищник, и если в нужный момент не дать ему кусок мяса, то не факт, что инстинкты не возьмут над ним верх…» Но что было этими инстинктами, отражением чего они были? В глазах Сюэ Яна стояли слезы, лицо его было измучено, но взгляд источал такую нежную интимность, словно вопреки тому, что они только что совершили, он ждал не боли… он ждал утешения, и эта нежность изнемогающего в пламени цветка была настолько же обворожительна, насколько опасна. Цветок медленно склонял голову, а у того, кто смотрел на него, складывалось впечатление, что сама толща небес навалилась ему на спину, что чем ниже цветок склонялся, тем сильнее наклонялся и он сам, не в состоянии не притягиваться к этой наклоненной голове, это было просто невозможно, не упасть перед ним на колени и не приблизить к нему уже свою опущенную голову. Был ли это позор, или вызов самому себе? Но чем слабее был этот цветок, тем сильнее раскрывался смотрящий… Он не мог перестать на него смотреть. Сяо Син Чэнь смотрел в эти влажные глаза, на эту слегка дрожащую нижнюю губу, белеющее в темноте лицо. Словно отражение в зеркале эти глаза зачаровывали его своим колдовским сиянием, и эта влажная пелена мешала разглядеть четкие очертания, придавая всему образу той сакральной таинственности, что побуждает шире открывать глаза, дабы получше всмотреться. Но сейчас, хоть они и были открыты, сердце, казалось, распахнуто было шире и смотрело глубже. Сяо Син Чэнь смотрел и никак не мог отделаться от чувства, что видит в этом человеке что-то такое близкое и родное, как если бы душа увидела свое тело, или тело увидело душу. Он смотрел и видел юношу не как Сюэ Яна, а как что-то от себя оторванное, позволившее себя наконец увидеть. Даже во время драки никакой пропасти между этими двумя мужчинами не было, они сражались, потому что были растеряны в силе своих чувств, которые не могли отпустить, но и ближе к себе подходить не позволяли. Чем сильнее сталкивались, тем больнее отбивались. Как волны двух разных течений, что ни слиться, ни разделиться окончательно не могут… Сюэ Ян так глубоко дышал, так влажно смотрел. Грудь его поднималась, пальцы правой руки сжимали ткань одежды Син Чэня. Тот держал его, несмотря на то, что они были на прямых ногах, и тяжелое дыхание Сюэ Яна обжигало ему обнажившуюся кожу ниже шеи. Одной рукой Сяо Син Чэнь держал его за волосы на затылке, но не больно, скорее уж предупредительно. Но из-за страха боли Сюэ Яну пришлось подчиниться его власти над ним и слегка откинуть голову, что позволило мужчине лучше видеть его лицо. Оно было полностью раскрыто и беззащитно перед всем, что бы он захотел сделать. «Хищник… голод… возбуждение… терпение… — различные слова крутились в голове Син Чэня, собираясь в искрящийся букет накаляющейся неудовлетворенности. — Не оставляй зверя голодным…» Сколько раз Сюэ Ян улыбался ему, нежничал, давал ощутить свое желание близости. А Сяо Син Чэнь его и близко не подпускал. Может ли такое быть, что сейчас, когда появился случай выплеснуть эту боль, затянувшуюся сдержанность и разочарование, Сюэ Ян так яростно сражается, потому что… Син Чэнь заставлял его чувствовать себя одиноким; проявлял терпимую близость, что давала обещания, но ни одно из них не было сдержано. Его взгляды, его касания, его молчание… И Син Чэнь понимал, что он не вел себя так, чтобы Сюэ Яну не было на что надеяться. Но задрожал он далеко не от этих мыслей. Он не мог больше просто смотреть, он… уже давно не хотел лишь смотреть. Сюэ Ян резко распахнул глаза, когда в его губы буквально врезался этот жаркий, невероятно горячий бархат поцелуя, в котором неистовства и жажды было даже больше, чем во всей их драке. И было не похоже, что Син Чэнь этим раскаивается или «кормит» зверя, как советовал ему Ван. Хотя… он на самом деле кормил, вот только не Сюэ Яна. Он удовлетворял собственный голод, против которого ему больше нечем было сражаться. Он не захотел продолжать противиться желанию, так как измученный встречей с тем мужчиной и распаленный столкновением с Сюэ Яном желал только одного — захватить этого юношу и растворив его в себе ответно раствориться в нем. Даже если Сюэ Ян этого не хочет. А судя по тому, что Сюэ Ян начал сопротивляться, он этого, похоже, не хотел. Но у Син Чэня уже слетели тормоза, совесть была посажена в клетку, в которой ранее томилось так долго подавляемое желание. Сюэ Ян не открывал рот, а потому мужчине оставалось лишь терзать его губы, но недолго: скользнувшая вниз рука сжала уже напряжённый член юноши, и от удивления губы Сюэ Яна невольно раскрылись и тут же горячий язык требовательно скользнул ему в рот, переплетаясь с его. Сюэ Ян все равно пытался от него отбиться, но лишь чувствуя, как он напряжен внизу, Сяо Син Чэнь для себя всё понял. И очень быстро Сюэ Ян сам доказал ему, что тоже этого хочет. В последний раз пытаясь его от себя отстранить он неожиданно, словно мгновенно сдавшись, прильнул к нему, жадно прижимаясь к его телу. Движение его языка стало смелее, агрессивней, ладони мягко прижались к лицу заклинателя. Он терзал его гораздо свирепей, его губы словно шелк, объятый пламенем, нежно посасывали язык Сяо Син Чэня. Их поцелуй жгучий, неутолимый, длился бесконечно, и в этом поцелуе смешались похоть, бархат, пламя, свирепость, обида, даже месть. Губы горели, но тела были еще горячее. Лишь отомстив этим губам, терзая их со всей неистовой нежностью, жажду было не насытить, а потому даже взгляды их стали плавучими и влажными, словно разум и вовсе не учувствовал во всем этом, даже не воспринимал со стороны. Лишь принимал в себя удовольствие, транспортируемое трепещущим от сладкого напряжения телом. Оно дрожало, словно под кожей, как в недрах земли, бурлили скрытые в глубинах течения, которым просто некуда себя деть, только выплеснуться наружу. Но как же долго они не могли этого сделать… С довольно неожиданной прытью и силой, которую как всегда не ожидаешь от такого красивого человека, Сюэ Ян сам развернул Син Чэня и заставил того отступать назад, пока ноги последнего не столкнулись с кроватью, куда Сюэ Ян и повалил его. Он довольно страстно взобрался на него, в этот раз облюбовав своим жгучими поцелуями шею Сяо Син Чэня, и яростно дернув за ворот его одежды частично порвал её, не контролируя свою силу. Звук разрываемой ткани не смог заглушить тот похотливый стон, который, впрочем, издали оба, только Сюэ Ян издал его, когда добрался до груди заклинателя, а последний, когда почувствовал, что именно Сюэ Ян делает. А тот прекрасно помнил, как в прошлый раз этот мужчина сильнее всего слабел, когда поблескивающий в языке шарик терзал его грудь, самую сердцевину ареола соска, и только почувствовав эту ласку Сяо Син Чэнь понял, что окончательно теряет себя. От этого места прямо в его пах словно шла одна общая нервная нить, и сейчас она натянулась и дрожала так сильно, что от этого удовольствия становилось больно. Сюэ Ян добавлял огня, достаточно откровенно двигаясь своей скрытой за одеждой промежностью между ног Сяо Син Чэня и довольно бесстыдно постанывал, терзая движениями своего языка. Чувство огромного стыда делало тело заклинателя еще более чувствительным, но страх, что Сюэ Ян побудит его к еще более сильному бесстыдству, все еще отрезвлял разум. — А-Ян… — он невольно позвал этим ласковым произношением его имени, неосознанно надеясь, что это поможет. Но не помогло. Сюэ Ян закрыл ему рот своей ладонью, а другую живо опустил вниз, пробираясь сквозь ткань, и обхватил пальцами его влажный орган. У Сяо Син Чэня полетели искры из глаз от интенсивности этих ласк, а веки, медленно опустившись, прикрыли расплывшиеся по радужке зрачки. Всё больше он терял себя, всё меньше контролировал желания своего тела. Оно было честнее его самого, оно точно знало, что ему сейчас нужно. И сдаться этой волне, позволить ей погубить себя было бы самой приятной смертью, которая только и могла его ждать. Сюэ Ян ощутил зачатки его сопротивления, он был безумно чувствителен к ним. Только ощутив он усилил свои ласки и отрешенно, даже как-то дико и почти неразборчиво шептал: «Не мешай, не мешай…» Этот шепот таил в себе что-то глубинное, словно заклинание из недр темноты. И именно эта тьма делала его таким пугающим и одновременно притягательным, что и не захочешь, а поддашься его затягивающей в себя глубине. «Нет… — медленно замотав головой, мужчина сжал зубы и широко распахнул глаза. — Нет!» Несмотря на то, как ему было хорошо и как больно стало бы от внезапной остановки этих движений, Сяо Син Чэнь отпихнул от себя Сюэ Яна, а поскольку не мог встать, то свалился с кровати и отполз от неё. Дышал он тяжело и хрипло, его легкие выпускали довольно горячую волну воздуха. Сюэ Ян тоже не сразу смог прийти в себя, и с какое-то время несколько затуманено смотрел на Сяо Син Чэня. Он тоже сполз с кровати, сев на полу, и не отнимал взгляда от мужчины. Их взгляды, как два омута, дрожащие от внутренних колебаний, влажные от смеси трепещущего в их телах экстаза, что так и не вошел в свою кульминацию. Никто из них не кончил, но предыдущее напряжение все же стало тише, ярость успокоилась и осела на дно сверкающим, словно толченое стекло, осадком. — Син Чэнь… — хриплый измученный шепот Сюэ Яна был похож на мольбу, и в таком тоне его голоса Сяо Син Чэнь постепенно узнавал в нем того человека, что был с ним до того, как Сяо Син Чэнь пошел в тот бордель. — Не… надо… — вытянув вперед руку, так же слабо прошептал Сяо Син Чэнь. — Пожалуйста… Он не пускал его подойти ближе даже несмотря на то, как страстно желал его. Он хотел забыть все тревоги, все сомнения, всю свою гордость, всё. Кроме этого демона. И он был абсолютно уверен — Сюэ Ян пленит его тотчас же, как только он впустит его в свое сердце. Потому что Сюэ Ян чрезвычайно заинтересован в том, чтобы заставить его потерять этот контроль. Этот человек не сумел пробить его броню нежно ластясь к нему, и теперь, когда они сцепились в ссоре, яростно срывал все покровы, сжигал их, рвал зубами. Он дал волю гневу, обиде, ревности и отчаянию. И стал невероятно свиреп и жесток, но даже в таком его поведении Сяо Син Чэнь, не понимая почему, видел лишь боль. «Он умеет только завоевывать, — слова художника пробудились в памяти заклинателя. — Думается мне он и держит так сильно, потому что это отражение его внутреннего желания, чтобы так же крепко держали и его самого…» Держит так сильно… А что может держать сильнее кроме туго сцепленных рук и сжатых зубов, удушливых объятий и намеренного ужесточения силы? Сяо Син Чэнь сильно обидел Сюэ Яна, но даже несмотря на это тот не отрекся от него. Он пытался удержать, он не хотел отпускать. Люди, что хотят отпустить, никогда так целовать не будут, и никогда не позволят себе терять собственное достоинство в столь свирепой схватке. Эта свирепость, его, Сюэ Яна, свирепость показатель довольно сильных чувств, отражение того, как сильно его задели за чувствительное место. Лишь тот, кто ранит сердце, может вызвать такую реакцию, а к сердцу еще нужен был доступ. И по всему выходило, что у Сяо Син Чэня он действительно был. Не сводя с него взгляда, Сюэ Ян достаточно медленно встал на четвереньки, и словно осторожный кот неспешно и аккуратно начал приближаться к Сяо Син Чэню. Тот даже побледнел, такой сильный страх испытывал. Он боялся не ударов Сюэ Яна. Он боялся собственной беспомощности, если юноша снова утянет его в пучину беспросветной похоти. Но Сюэ Ян лишь молча подходил и смотрел. В неровном тусклом свете его лицо излучало едва ли не колдовской магнетизм, взгляд черных глаз казался еще глубже, он буквально затягивал в себя, вынуждая тело смотрящего испытать ту дрожь, которая может стать последней стеной, павшей под действием этих будоражащих кровь чар. Сокрушенный как своей реакцией, так и осознанием столь мистической, порабощающей душу красоты, заклинатель невольно задрожал всем телом. — Ты колдун?.. — пораженно спросил Сяо Син Чэнь, чувствуя как что-то внутри него пришло в движение, что-то, что нельзя выпускать на волю, чему нельзя дать овладеть разумом и… сердцем. Он не мог отвести взгляда, он не мог собрать себя воедино. Он… потерялся в этих глазах, он был совершенно бессилен против чарующей красоты этих глаз и этого прекрасного, как лунный свет, лица. Почему эти глаза пробуждали в нем что-то такое, от чего и самому становилось страшно, потому что это было что-то, что просто сотрет твою волю с лица земли. Оно возьмет в плен твое тело, соблазнит твою душу и вот ты уже безвольная кукла, подвешенная на нитях своих страстей. Лишь одним своим близким присутствием Сюэ Ян подводил его к этой самой потере контроля, и что важнее — к потере контроля именно с ним, когда он так близко, что казалось мог даже учуять, как дрожат эти ненавистные ему стены, которые он желает обрушить в пыль. Влияние его чар было неоспоримо, но почему Син Чэнь вот-вот падет их жертвой? Потому что он мужчина? Потому что Сюэ Ян каждого может так соблазнить? Нет, это было что-то другое. Другие мужчины и женщины были ему безразличны, именно «так» безразличны, а Сюэ Ян… Сюэ Ян был особенным и влиял тоже особенно. Он словно бы знал где самое слабое место, чтобы проникнуть в него, знал с какой силой нужно «ударить», чтобы по стене пошла трещина, ставшая гибелью для всего фундамента. Он знал, словно ведал об этом мужчине всё. Но Син Чэнь все же сомневался, мысленно браня себя за то, что скорее всего просто потому, что он сам мужчина, а Сюэ Ян, будучи тем, кем он был, имел над мужчинами власть, то теперь применяет на Сяо Син Чэне то, что ему было хорошо известно. Но это была ложь, и сердце заклинателя хорошо это чувствовало, потому что он видел, что Сюэ Ян как будто бы тоже немного потерян от их взаимодействия, и чаще всего бездействует, словно ждет этих самых действий от самого Син Чэня, а когда они происходят… так подхватывает их, что его ответные движения становятся даже жаднее, чем самого мужчины. Сюэ Ян ждет… ждет, когда Син Чэнь заявит на него права, когда захватит его, когда подавит любое возможное сопротивление. А он будет сопротивляться, будет… чтобы свою власть над ним доказывали еще сильнее. Он ждет, а потому неподвижен, тем самым показывая, что позволит Син Чэню напасть первым. Но до того момента и не подумает, что можно сбежать или уклониться. Он хочет, дабы их обоих затянуло в этот водоворот, где слившись телом и душой сбежать уже будет невозможно, и вот тогда, именно тогда он начнет сражаться, пытаясь утвердить уже свою власть, потому что хочет, чтобы этот мужчина принадлежал только ему, и не просто принадлежал, а чтобы нуждался именно в нем и не помышлял о ком-либо еще. Вот чего хотел Сюэ Ян. Он знал, что пока их разделяет пространство, Сяо Син Чэнь еще держит контроль, но как только это пространство сократится, как только кожа прильнет к коже, воля Сяо Син Чэня окажется захваченной, а захватив не отпустит так просто, накрыв его таким удовольствием и чувством превосходства над чем-то столь великолепным, как этот юноша, что от подобных чувств уже сложно будет отказаться. Сюэ Ян позволит править над собой, чтобы самому властвовать, так как сделает все, чтобы все тёмные и порочные чувства в душе этого мужчины нуждались именно в нем и самоутверждались именно в слиянии с ним. Он станет венцом из золотых цветов, который невозможно будет снять, потому что сильнее, чем все иные заслуги, именно он будет отражать всю роскошь твоего подлинного величия… Этот человек, эта неудержимая стихия с запалом юного бога… Двуликий Эрос, подобный изменчивости моря, порождающее то ровный штиль, то громогласные шторма. Его внешность подобна этому штилю, открывающему вид на бескрайнюю красоту необъятного чуда, но внутри это буря, сокрушающий шторм, мечтающий быть покорённым. Он буйствует так сильно, чтобы спровоцировать, и он будет сопротивляться изо всех сил, чтобы ощутить наслаждение от своего поражения. И он не уступит. Он хочет, чтобы с ним сражались, чтобы сражались за право властвовать над ним. Он желает быть покоренным, и страсть от обладания им снесет обоим головы и извлечет саму душу, дабы в любовной борьбе своей открывшись так сильно, как это возможно, они смогли стать единым целым. Он войдет в него, как горячее течение сливается с холодным, и вокруг всё помрачится от того сладкого тумана, которым они оба изойдут от такой близости. Она будет скапливаться на коже, исходить тяжелыми каплями, и кожа станет такой мягкой, такой чувствительной, горячей. Трение влажных тел как ничто другое заставит их забыться, и не успеют они опомниться, как уже не отличат свое тело от другого. Они просто станут одним целым и почувствуют это так, как никогда бы не почувствовали даже самих себя… — Не надо быть мне другом… — вдруг тихо прошептал Сюэ Ян. — Ты ведь к этому пытался всё привести. Я видел твои измученные попытки не смотреть на меня такими глазами, и ты нас обоих ранишь. — Сюэ Ян… — брови Син Чэня надломились, взгляд стал донельзя печальным. — Лучше будь моим врагом, лучше ненавидь меня! — низко склонив голову, затрясся Сюэ Ян. — Уж лучше ты захочешь меня изничтожить до последней капли крови, что лишь тогда я буду уверен — я не покидаю твой разум и сердце, и лишь на мне одном зациклены твои чувства, пусть даже темные! Лучше уж тьма, Сяо Син Чэнь, лучше пусть вся твоя тьма будет желать разорвать меня на куски, ибо даже самые грязные ругательства я приму как самые нежные признания, а боль ощущу лишь наслаждением. Лучше убей меня, но не приговаривай к тому, чтобы быть тебе удобным дружком, с которым можно и за ручки в лес, и объятием не побрезговать, потому что, черт возьми, друг же не посмотрит на тебя «так», и обняв его ты ничем не рискуешь! Так вот знай, даже просто смотря на меня ты рискуешь всем, потому что если ты доведешь меня своим жестоким поведением до помешательства, я посягну не только на твою честь, но даже на твою душу! Многое я бы отдал, чтобы лишь одним собой отражаться в твоих глазах… Он тяжело дышал, пальцы его сжались в кулаки. — Кем мы были друг для друга в ту ночь? — так и не подняв головы, низко спросил он. — Членом и дыркой? Только-то? Ты и сам почувствовал, что это не так, и это совсем не пахнет тем, чтобы «взять ответственность за совершенное». Я ощутил тебя гораздо глубже, чем просто телом… но как же отчаянно ты желаешь вырваться из моих рук, что даже через себя переступаешь, и через меня тоже! Я соврал тебе, я не хочу тебя отпускать. И чтобы уходил тоже не хочу… — Сюэ Ян… — Сяо Син Чэнь попытался встать, но очевидно неправильно поняв его движения Сюэ Ян поднял голову и резко схватился за его руки, поднявшись на колени. — Разве грешно желать быть захваченным в твои объятия, упасть в них, изможденный желанием и глубокой тоской сердца по прикосновениям и взглядам, выбивающими почву из-под ног! — его отчаянный взгляд сделал все его лицо донельзя трагичным, и влага в его глазах казалась драгоценней света ночной звезды. — Сердце разгоняет кровь, но пламя в ней — только ты. Из-за тебя она кипит и обжигает мне сердце, а потому только ты владеешь им. Послушай, как бьется мое сердце, послушай! Зов твоей плоти в нем стучит, ибо я вижу этот яростный огонь в твоих глазах. Это огонь мужчины, который желает взять меня. В моих глазах такое же пламя, и как долго оно горит, причиняя мне нестерпимые страдания, ввергая в агонию ночами, ибо как мне спокойно спать, когда я знаю, что ты дышишь в моем доме, обдаешь теплым дыханием мою постель и твой запах чудится мне даже когда тебя рядом нет. За что мне такие страдания, ведь ты же меня отвергаешь! Скрипя сердце, но отвергаешь! Почему? Чего ты боишься, чем питается твой страх? По его бледному лицу стекали слезы, чем невероятной болью обжигали чье-то сердце. Лунный свет ли делал его лицо таким прекрасным, или же это вина того прозрачного жемчуга, что срываясь с нитей его ресниц беззвучно катился по этому лицу, чертя влажные дорожки вплоть до самой шеи, обжигая уголки век и ранку на губе своей соленой скорбью. Так горестно сокрушаясь море разразилось едва ли не мистической печалью, что ранила сердце Сяо Син Чэня так, что вопреки боли он не мог отвести своего взгляда от этих глаз, от этого лица и слов, что умоляли его о любви. — Хватит меня пожирать… — прижав ладони к его лицу, взгляд Син Чэня стал тверже, голос понизился, но в нем сквозило странным изможденным волнением, словно последние силы удерживали его от падения в эту пропасть, и он, сходя с ума от страха из-за её пагубной черноты, обезумел и уже сам порывался прыгнуть в неё. — Как же ты беспощаден, ты знаешь это? Он говорил слова, за которые не мог понести ответа, потому что они шли от сердца, а не от разума. Сердце диктовало ему то, что он и сам не понимал. Но понимало что-то другое, что-то, что шептало ему правду, доказательств которой он еще не имел. — Просто бери меня, — жадно прошептал в его губы Сюэ Ян, и начав покрывать их поцелуями мгновенно переменился. Словно два зверя, что сошлись на одной дороге, они, яростно искусав друг друга, тем не менее не стали нежно зализывать друг другу раны. Ярость, что продолжала клокотать в их разуме и чувствах все еще искала выход, и именно из-за неё Син Чэнь был на краю пропасти, а Сюэ Ян звал его оттуда. Чернота его глаз почти гипнотически влияла на заклинателя, сила его власти над ним просто поражала. — Владей мной, подчиняй меня, сокрушай меня! Как в первую ночь… Его пальцы скользнули в волосы заклинателя, вдавливая и двигая подушечками на коже головы, длинные черные волосы легко покачивались, когда голова Сюэ Яна двигалась во время поцелуя. Он страстно покусывал его губы, вылизывал шею, прижимался к нему, заставляя его таять всем своим существом. И Син Чэнь отвечал ему тяжелым, немного сорванным дыханием, даже слабым порыкиванием; они были похожи на животных, заигрывающих друг с другом в пору весенней любви. — Все твои первые разы – мои, — хоть и бархатным голосом, но довольно хищно, почти ревностно, собственнически прошептал Сюэ Ян. — Ты меня слышишь? Все твои первые разы мои, да и не только они. Всем тобой я безраздельно владею. Ты мой! Черная точка на элементе Ян стала расти, и чем слабее был этот светлый элемент, тем сильнее тьма нарушала его баланс. Против такого нечему было сражаться, потому что никогда черная Инь не получит такой власти, если элемент Ян не позволит ей этого. Она, дьяволица, с самоубийственным стремлением будет поглощать, пока не заполнит собой всё. Она тоже боится, что однажды Ян её отвергнет и в её тьме больше не будет этой белой луны, что утешает её одиночество… — Я себя боюсь! — неожиданно отстранив его от себя, со слезами на глазах закричал Син Чэнь. — Того себя, который пробуждается рядом с тобой! Ты провоцируешь меня постоянно, даже когда нежен, и это я, я испорченный! Ничему на всем свете не было под силу вызвать и капли того, что пробудил во мне ты, и такого себя я опасаюсь, ненавижу, презираю… — Отпусти себя… — попытался было воззвать к нему Сюэ Ян, но резко замотав головой Сяо Син Чэнь поднялся и отшатнулся к окну. — Я не хочу выпускать такое! — схватившись за волосы, сказал он. — Я… такого себя не понимаю, и это пугает меня. Мне страшно, будто каждая частичка того человека, которым я был раньше, меняется во что-то, чего я не могу понять или принять. Я не могу держать контроль, я совершенно потерян во всем этом. Желать сделать с тобой те ужасные вещи, став подобным тем, кто уже с тобой такое совершал… Как же сильно я хочу тебя нежно беречь, но разве это изменит тот факт, что уже не раз в схватке с тобой я был так ослеплен, что мне хотелось задушить тебя, такую ревность и тьму ты во мне пробуждал. И такого себя я не могу принять, я совсем не знаю, что с таким собой делать! — Так отдай такого себя мне! — в голосе Сюэ Яна звучало неистовство и жажда. — Отдай мне эту ревность, отдай мне эту пламенную кровь! Дай мне напиться твоим безумием, дай мне утонуть в нем. — И это погубит нас обоих… — отчаянно прошептал Сяо Син Чэнь. — Ты понимаешь? Ты погубишь не только себя, ты утащишь в эту яму и меня! — Ты боишься?! — с вызовом крикнул Сюэ Ян. — Я себя боюсь, себя! — ударив кулаком себе в грудь, изможденно произнес Сяо Син Чэнь. — До встречи с тобой я не был так потерян, я знал свое место в жизни и то как должен её проживать. Но встретив тебя всё погрузилось в хаос, который мне не под силу упорядочить, потому что ты неистов, ты жаден, ты порочен! Ты ненасытный как огонь, ты хочешь только поглощать, и ты не можешь остановиться. Я боюсь того, что однажды ты захочешь зайти так далеко, что заставишь меня причинить тебе такую боль, которую ты не сможешь выдержать. Я знаю такую любовь, Сюэ Ян, знаю! Ты видишь во мне того, на кого бы обрушил всю свою ярость, и ты знаешь, что это будет неравный бой. Я же убью тебя, могу убить, ты это понимаешь?! Сюэ Ян не нашел что ему ответить, хотя и порывался, в буквальном смысле. Его тело реагировало, губы открывались, он наклонял корпус вперед, но так и не произнес ни звука. Может он понимал разумность его слов, а может искал чем возразить. — Прости меня… — сорвано выдохнул Син Чэнь и, выпрыгнув в окно, с помощью цигуна в три шага оказался за пределами двора и скрылся в лесной чаще. Широко распахнутые глаза Сюэ Яна, которые понемногу наливались гневом, сверлили взглядом пустое пространство окна, и добрую минуту стоя неподвижно он наконец-то вскипел до предела и, подбежав к окну, закричал: — Ну и проваливай! — громовой раскат его голоса, казалось, мог разбить даже воздух, будь он чуть более материален. — Проваливай и никогда больше не попадайся мне на глаза! Трус, порочное отребье, бесстыжий даос! Чтоб ты сгнил в своей праведности, ущербный ублюдок, я ненавижу тебя! Сюэ Ян был очень подвержен гневу. Когда эта горячая волна накрывала его разум, то даже при самой большой силе его любви, его ненависть была так же сильна, и чем сильнее он любил, тем неистовей ненавидел, когда его любовь предавали. Его хриплое дыхание было тяжелым, глаза словно черные непроглядные дыры даже не сверкали, так яростно они поглощали в себя свет. Он был морально слаб в такие моменты сильнее всего, но вот сила его тела, увы, лишь росла, потому что гнев искал выхода в разрушении, а ему, как известно, нужна сила. Сюэ Ян зацепился своим яростным взглядом за ту злосчастную шкатулку, ставшую катализатором их драки, и взяв её в руки с криком разбил её об стену. В этот раз она действительно сломалась, её содержимое разлетелось, все отделения потрескались, зеркало разбилось, разлетевшись крупными осколками. Потеряв себя, Сюэ Ян начал крушить свою комнату, что шум и грохот стоял такой страшный, что те, кто находились внизу, затаились под лестницей, боясь даже громко дышать, и ни одна сила не заставила бы их не то что в его комнату подняться, а даже на второй этаж. Добрых полчаса Сюэ Ян не мог успокоиться, а когда окончательно истратил силы с хрипами опустился на пол, сжав кулаки и сгорбившись, и непонятно было, то ли от слез он дрожал, то ли от новой волны клокотавшей в нем ярости, гнева и обиды…