Моля зверя о любви

«Не уходи…» Стебли травы, заломанные столь твердыми и быстрыми шагами, склонялись словно сверженные опоры темноты, в которую был погружен лес. «Ветру не дам на тебя дохнуть. Рабом твоим буду…» Шорох рукавов и подола, что бились о не имевший сил остановить их воздух, колыхались на ночном ветру. Паром исходило его дыхание, слезы стекали с уголков век. «Разве грешно желать быть захваченным в твои объятия…» Кашель, сорвавшийся с его губ, заставил легкие сжаться и распространить по телу острую боль. «…упасть в них, изможденный желанием и глубокой тоской сердца по прикосновениям и взглядам…» Синчэнь схватился пальцами за ворот своего одеяния и вынужденно остановившись припал к земле коленом, прижавшись плечом к стволу дерева. «Ты мой…» — Нет! — Сяо Синчэнь резко закрыл ладонями уши и глухо, что темное эхо его голоса разлилось по лесу, закричал: — Я не твой, не твой! Это всё моя ошибка, моя слабость! «Я безраздельно владею тобой…» Вспотевший, тяжело дышащий, он широко распахнул глаза, видя везде лишь тьму, словно глаза его слепы, словно разум забыл, что сейчас ночь. В этой темноте были слышны лишь звуки ночного леса, этот таинственный шорох, скобливший своим ядовитым ногтем саму душу, обнимающий её сомнениями и страхом, что словно утренним туманом укрывает тебя своим сизым плащом. Топи и болота, вблизи которых был этот мужчина, с их дьявольской трясиной, что гораздо опасней любого человека. Ступишь на такой «островок» — и ни одна молитва не поможет. В этих болотах обитает всякая живность, но куда хуже, если обосновалось здесь то, что ни одной земной твари и в подметки не годится, потому что тварь эта — порождение не мира суетного, и не матери-земли. Эти твари вышли из преисподней, нацепив на головы увядшие венки весенних танцев, на руки надели чьи-то оброненные драгоценности. Они сидят неподвижно и ждут отчаявшихся, на которых насылают мару и утаскивают в болотные топи, чтобы и костей их больше не нашли. Иногда среди таких тварей попадались и ходячие мертвецы. Неразумные, блуждающие как физические призраки, они порой стаскивали с умерших что-то из одежды и всё силились примерить, словно бы вспоминали, что когда-то тоже были людьми. Но не помогало им это, не могли даже в рукав руку всадить, так как и руку эту толком согнуть не могли. И выли, словно гневаясь, хотя давно уже забыли, что такое гнев. Как долго Синчэнь бежал, чтобы попасть в эти топи, он и сам не знал, но сам факт того, что убежал он настолько далеко, не сразу был им воспринят. Он дрожал и обнимал себя за плечи, плача и всхлипывая, никак не находя сил, чтобы успокоиться. Как велика власть юноши была над ним, как велика… Где-то в глубине сердца пронзил его острый шип и питаясь кровью начал цвести, всё сильнее желая распахнуть свои трепещущие лепестки. Лепестки, которые приникли бы к этой коже, роса которых скользнула бы по ней прозрачной жемчужиной, стекая по её молочной бледности. Губы, что краснея и влажнея жаждали бы пригубить эту влагу, и черный шелк волос, источающий запахи цветов и вожделения. Нет. Горячая кожа, такая горячая, что аж мокрая… такая мокрая, влажнеющая сильнее всего там, где запахи плотные и стойкие, а вкус терпкий, возбуждающе неприличный. И сомкнуть на этой влаге свои распаленные губы, такие же распаленные, как и разум, исходящий яркими искрами как от разрастающегося пожара, беспощадно съедающего поленья и древесину, облизывающий её своими пламенными языками, что и заставляло дерево распылять эти искры, как распыляет пыльцу свою цветок, сводя с ума пчел и бабочек, призывно раскрывая свои лепестки, словно умоляя любить его… Ах, как цветок дрожит, поймав в себя еще более трепещущую бабочку, как же дрожат эти тонкие крылышки, как сладко подергиваются длинные усики, как плотно мотылек прижимается к самой сердцевине, так плотно, так… неприлично, что приблизив к ней свой лик теряет его в глубине пестиков и тычинок, задыхается в их волнующем запахе и не может остановиться. Приникнуть к этому цветку, что телом его, юноши прекрасного является, и умолять позволить любить его. Эти мягкие бедра, эти влажные прелести, набухающие и дрожащие, что каждой венки на поверхности этого столба трепет чувствуешь, и задыхаешься во вкусе влаги исходящей, сильнее и глубже туда пробираешься, во всех смыслах теряя свое лицо. И звуки нежного голоса словно с самих небес доносящиеся, потому что сверху откуда-то эта музыка льется, и ветру подобно, что пряди тревожит, пальцы тонкие в них проникают, вжимаются, тянут, дрожат, умоляют… И любить его словно себя самого умертвляешь, столь слаб к этим чувствам, что тобой управляют, волнуют, тревожат, но не отпускают. Эта пропасть — цветочное поле, не иначе, и гибнешь в нем, потому что цветы эти горят и себя же сжигают, но сильнее — тебя, потому что в тебе, пленнике, утопают… Сколько бы Сюэ Ян ни кричал и не крушил душащие его стены, но Сяо Синчэнь уже не мог слышать его. Его, скованного по рукам и ногам цепями своего рокового влечения и чувственности, столь сильно разум помутившей и сердце взяв в любовные тиски не могло не убивать то горе, которому он предался. Горе от того, что, сбежав, себя словно кусок мяса оторвал от этого чарующего волнения, от пагубной страсти, от слез с этих, сверкающих отблеском света в ониксе глаз. Как жаждал он схватить его в свои объятия, так, чтобы чувствовать лишь трепет тела, дрожь в кончиках пальцев, губ, влажных ресниц. И срывать с этого рта, распаляющего его своими признаниями, крики глубинные и порочные, крики радости обладания и мольбы не отпускать, не останавливаться, не щадить. Душить собой этого изнемогающего в его объятиях самого дьявола, что пришел не за малым — он пришел за душой, и он хочет душу, всего себя на части разорвет, но в душу все равно вцепится и не отпустит. «Ты мой!» — душе его закричал, потому что знал, злодей, знал, как сильны его чары, как пьянит власть обладать им. Но Синчэнь сбежал. Не дал этому омуту сомкнуть на нем свое заклятие, в омут лесной убежал, с которым хоть на равных сразиться сможет, где силе сопоставит силу, ведь против Сюэ Яна ничего другого, кроме падения своей души, он поставить не мог. Он терзал его, сражался с ним, чем лишь сильнее распалялся. И юноша тоже. Как зверь голодный вцепился в это нежное мясо и чуть с ума не сошел, когда тот покорно сник и перестал сопротивляться. Как слаб он стал в тот момент, как же сильно чувственная дрожь его бедер и свечение бледных ног в темноте во тьму вгоняли сердце встревоженное, что билось гулко, что биение это Сюэ Ян чувствовал своей спиной. И как мелко задрожали его плечи, чувствуя давление сжатых на них зубов. Взять его в тот момент казалось пределом желаний, грубо потянуть подол его халата, сквозь сопротивление и стоны овладеть им, чтобы в полной мере упиться этим человеком, своей властью над ним. Но даже так Сюэ Ян владел бы Синчэнем больше, чем он им, потому что именно Сяо Синчэнь не смог бы остановиться. Что Сюэ Ян, который желал получить этого человека при любом раскладе, даже стань тот насиловать его он бы покорно и даже радостно принял это, потому что хотел его, но никак не мог получить. И довести его до состояния, где разум уступал инстинктам, где влечение приобретало такие доминирующие формы, где взятие силой лишь тогда бы и успокоило их обоих… и дрожать в хватке этих рук, этого сорванного движения, чувствовать, что этот человек в тебе, он взял тебя, он с тобой единое целое. В твоей власти свести его с ума, утопить его тело в удовольствии, он изнемогает в тебе, теряет силы. И только ты можешь принять это, только с тобой он может быть таким. Подобную страсть не объяснить лишь желанием, ведь эта страсть, в которой доминирует ненависть от того, что такую власть над тобой имеют, от которой Синчэнь и убежал. Этот человек владеет его одержимостью, его тьмой, всем его влечением… как он мог не ненавидеть его за это, поскольку ничем с ним сражаться не мог, ведь и отпустить не отпускал, и к себе не подпускал. Ни там, ни там твердой почвы под ногами не имел, ведь знал, что если попытается сразиться, как и сделал в его комнате, то всё равно проиграет. Возненавидев, все равно во власти его чар останется, отдаст ему всю свою ярость, выплеснет её в глубины его тела и вечным рабом его станет, потому что уже не отречется от этого желания… И Сюэ Ян это знал. Знал, и был шокирован тем, что Синчэнь вырвался у него из рук, действительно, себя, как кусок мяса от плоти оторвал и боли не испугавшись. Предпочел умирать в желании и противоречиях, но в плен ему не сдаться. И Сюэ Ян возненавидел его за то, что тот ему так сопротивлялся, ведь в этом мужчине была и его слабость. Он желал его, а окончательно совратить не смог. Распаленным был кинут и брошен в одиночестве своем трепыхаться, а не в руках, так страстно его обвивших, и губах, столь сладко терзавших… Где-то в глубине чащи зашуршали лесные жители, высоко на дереве всполошилась сова. Сверкнули глаза её золотые, как два тлеющих в ночи желтых уголька, и взмаха крыльев шорох потревожил темную зелень листьев. Задыхающийся, вспотевший, невероятной мукой терзающийся Сяо Синчэнь с хриплым тяжелым дыханием прислонился спиной к дереву и раскрыл ворот своей одежды, обнажая на холодном ночном воздухе пышущую жаром грудь. Она так всполошено вздымалась, так влажна была, напряжена в уже затвердевших сосках, что чувствовали легчайшее трение одежды. И сводили с ума своей чувственностью. Он словно был под зельем каким-то, разум его опустошающим, и в то же время словно тисками сжимающим, лишая здравого рассудка. Дыша громко и глубоко повалился он тяжко на бок, до этого всю ночную прохладу в себя впитывая, но что толку, если таял на нем этот ледяной туман, влагой стекая по распаленной коже. Будь его грудь металлом, то от чувств, изнутри его терзавших, уже бы раскалилась добела, что даже попади на глубину озера еще долго бы шипела, никак не охлаждаясь. И озеро бы вскипело, дурман этот туманом освобождая, что дивными завитками, бывает, вьется на поверхности воды. А вдохнув такой дурман сцедило бы капли влаги, и пропал человек, пропал. Воспламененная страсть гнала бы его все дальше и дальше, пока причину и избавление одновременно от мук своих не нашел бы в том, кто единственный страсть его унять может. Пламя внутри человека так отличается от огня земного, ведь накладывая один огонь на другой никогда тем самым пожар не потушишь, и не уймешь эту взбешённую силу. Чего не скажешь о человеке, жар внутри которого только такой же жар унять и может, а если сопротивляется, то все силы свои будут брошены на то, чтобы разбудить этот жар в сопротивляющемся теле, пока разум не покинет его, пока первозданное пламя не освободится и не станет владеть им. Тогда два пламени сольются, и двое станут единым… Тяжело выдохнув, Синчэнь лежал на боку, чувствуя кожей стебли травы, мертвый холод земли, и хрипло дыша, почти задыхаясь держал ладони между своих ног. Лицо его испачкалось в земле, на белых одеждах проступали пятна, он задыхался во влажном тумане и запахе земли, задыхался от шума крови в ушах. И от терзающего его удовольствия, которое себе доставлял, так крепко сжимая пальцы, словно бы душил, но они скользили, влаги было так много, словно она, не переставая, сочилась из этого маленького отверстия. Лежа на земле он сгибался и дрожал, его волосы в беспорядке лежали вокруг его головы словно обездвиженные змеи, и лишь порой ломающийся голос то выдавал его наслаждение, то наоборот, своим звучанием давал понять, что удовольствию пытаются противиться. Лежа в грязи, пачкаясь этой черной землей он чувствовал себя таким грязным и все думал, что даже если прекрасный юноша босыми ногами пройдется по этой земле, станет ли он от этого грязнее? Никогда. Был ли он вообще грязным, этот никогда не лгавший себе человек, откровенно и пылко донося свои чувства и тревоги, не гнушающийся умолять любить его… Был бы он грязным, если бы его пачкала не земля, а тот, кто в грязи другой испачкан, в грязи порока и разврата, горящего в голове и теле безумия, огня, так страстно желающего вырваться наружу. И даже сопротивляйся он, но как же быстро его тело слабеет в этой жестокой схватке, как же сладок жар его дыхания, как обжигает его горячая кожа и пылающее нутро. И голос. Этот провоцирующий, порой буквально выплёвывающий ругательства голос, что действительно «поет», звучит как музыка для струн души, что под неё и свою мелодию выводят, ту самую мелодию, о существовании которой даже не подозревали и не знали, что она может звучать вот так. «Сыграй на мне… — его голос буквально льется в тишине ночного леса, как льется лунный свет через окно, там, где в маленькой комнате на чердаке два огня, сражаясь, набросились друг на друга, чтобы любить. — Я найденный тобою инструмент. Сыграй на мне, дай мне задрожать в твоих руках, и я наполню твою душу чувствами, о которых ты ничего не знаешь, но которые овладеют тобой, переполняя удовольствием. Это может быть даже больно, горько, раняще. Но эта боль будет сладка, словно патока, и станет твоим смыслом. Впусти меня в себя, сыграй на мне. Я стану голосом твоей души, чтобы ты наконец его услышал…» Синчэнь перевернулся на спину и, дыша ртом, держал глаза закрытыми, нисколько не сбавляя темп двигающейся руки. В его ушах стучали слова их первой ночи, что накладывались не то на фантазии, не то просто на помутнение рассудка. Он слышал, как этот голос говорит ему «кончи для меня», «запачкай меня», «дай попробовать себя». Этот колдун опутал его своими чарами, погубил его душу, захватил тело. Сжимал его в своих руках и давал сжать себя, брал и позволял брать у себя. Кричал и ругался, царапался и кусался, нисколько не стыдясь ни развратных криков своих, ни похоти своего тела, ни поз своих, ни положения того, кто принимает мужчину. Он был живым, волнующим, в нем и кипела эта самая жизнь, что заставляет цветы и травы буйно цвести, а землю плодить. Он был самой жизнью, которая взвывает к сокрытой в глубине души страсти её покорить. Но порой она сопротивляется, игры ради или просто не подпуская, и начав сопротивляться в том доме, Сюэ Ян вызвал у Синчэня такую бурю эмоций, что захватили его с головой. Они накинулись друг на друга, нескоро поняв, что даже когда дрались на самом деле уже тогда занимались любовью, просто никак полноценно соединиться не могли, а от того и гневались так сильно. Если бы Сяо Синчэнь окончательно бы сдался этому пламени, если бы позволил этой страсти себя захватить, Сюэ Ян его бы нисколько не пощадил. Он ревел бы как дикий зверь, упиваясь их единством, до крови бы разодрал ему спину и искусал бы кожу, и сжал бы собой так крепко, что этот пламенный комок еще нескоро бы распутался. Он не отпустил бы, пока вдоволь не насытил бы свой голод, пока не прояснился бы его разум. Не прояснился бы, чтобы как следует подумать, как не допустить это же просветление у мужчины, которого так страстно желал не выпускать из своих рук. Но Синчэнь сбежал, и разум Сюэ Яна завлекло тьмой. В такой же тьме горел и сам заклинатель, что утробно воя в глубине лесов звал его по имени и плавился собственным нутром, пребывая на пике своего греха, своего падения, своего наслаждения от переполняющей его страсти. Там, в холодной ночной тишине затаился монстр, взывающий к своему ангелу, которого так хотел испачкать. Но был ли ангел ангелом, а монстр монстром? Кто кем был, когда они были порознь и когда были вместе… И чья тьма была сильней настолько, чтобы поглотить другую… Выгнувшись и сжав ладонь крепче Сяо Синчэнь застонал, и со стекающими каплями пота по своему лицу кончил, начав медленно затихать. Словно зверь, прячущийся в глубокой чаще, он лежал на земле и приглушал дыхание, чтобы не было таким громким. Перенапрягшись телом и измучившись разумом, он чувствовал, как болит его голова, как хочется спать. Так и уснул бы на холодной земле, если бы не услышал легкий шорох бумаги, что задвигалась сама по себе. Похоже… почта пришла. Он отправил два срочных письма, и вот ответ на один из них пришел, хоть и не очень кстати. Сяо Синчэнь удрученно выдохнул, слегка вскинув брови, кажется наконец-то протрезвев, если можно так выразиться, и начертив в воздухе заклинание выставил одну ладонь вперед, чтобы поймать небольшую походную сумку, что выпала из проема в пространстве. Она была похожа на небольшой мешок, перевязанный тонкими веревками, правда она была белой и с красивой ручной вышивкой, и хранила в себе достаточно много из того, что требовалось не только для походных условий. Сяо Синчэнь вытащил наружу продолговатый свиток, шорох которого и услышал, так как со своей сумкой он был связан напрямую и в любой момент мог учуять, что в ней происходит. Развернув свиток, он увидел, что вместе с письмом там приложен и какой-то рисунок, а потому в воздухе тут же замерцал талисман освещения. Он воспламенился нежным золотистым свечением, сияя достаточно ярко в темноте, но тем не менее не раня глаза своей яркостью. На рисунке был изображен мужчина, причем очень, очень привлекательный мужчина возрастом где-то за двадцать, а может и слегка помоложе. Черты его лица были в легком движении, и выглядел он слегка надменно, или даже как-то отстраненно, словно устал от всего происходящего вокруг него. Его черные волосы и матовый оттенок красноватых губ были Синчэню совершенно незнакомы, как и легкий надлом бровей, которые он совершенно не узнавал. Этот человек вне всяких сомнений Сюэ Яном не был, и не Ваном, но прежде, чем мужчина точно понял, кто это, глаза его стрельнули на подпись под рисунком. Четким аккуратным почерком там было написано... — Господин Вэй Усянь… — медленно пробормотал слегка упавший голос. В глазах Сяо Синчэня застыл свет. Он даже не дрожал, так как сам он не шевелился, и даже мышцы его не дрожали, ни единый нерв во всем теле. Он смотрел на рисунок мужчины, легендарного мужчины, который сгинул бесследно в расцвете своих лет, но даже несмотря на это в настоящее время был одним из претендентов на роль уже ставшего известным Разорителя Могил. И лицо его, на котором были видны родинки, придающие ему легкого, даже сказать кокетливого очарования, было Синчэню совершенно незнакомо. Однако чего-то такого он и ожидал. Правда теперь он получил что хотел и дело было, можно сказать, за малым, однако он не думал, что то, что произойдет дальше, вывернет наизнанку не только все его возможные догадки, но и перевернет с ног на голову добрую часть того, в чем он был так уверен, потому что… В ту же ночь, когда он прятался в глубокой чаще, на соседний город снизошла волна восставших мертвецов, а солнце взошло на западе. Но это было не оно. Это были пожары, которые, вне всяких сомнений, эти твари учинить не могли.