Моля зверя о любви

«Наш дорогой друг…» Вой и глухое рычание очень резали слух, но хуже всего было адское зловоние разлагающихся тел. «Мы были очень опечалены теми новостями, что Вы соблаговолили нам вручить, однако радость от того, что Вы в добром здравии, не оставили нас безразличными. Мы искренне верим, что так будет продолжаться и впредь, и имеем смелость надеяться, что наше недавнее письмо сделало Вам добрую службу…» — Скорее! Скорее сюда! «Однако мы с сожалением должны Вам сообщить неутешительные новости. Во-первых, несколько западных районов оказались под совершенно непредсказуемой волной нападений, и те зверства, что были учинены, нельзя списать лишь на одно буйство восставших. Нашими силами мы подавили эти страшные разрушения, и должны сказать, что в причине этого ужасающего нашествия мы до сих пор не разобрались. Нам не ведомо, что ищет наш враг, и все еще — кто же именно наш враг…» Зовущий на помощь мужчина, что так отчаянно вырывался в самое пекло, туда, где ходячие мертвецы окружили словно притягивающего их магнитом человека, споткнулся и упал, несколько мертвецов тут же с ужасным треском повернули на него свои головы. Теперь их шеи были повернуты так, что лицо было прямо над позвоночником. «Луаньцзан всё еще запечатана, и мертвецы эти явно не плод её возмездия. Как и того, кто восседал на этой горе годами ранее. Но мы не уверены лишь в своих догадках, ибо на то они и догадки, что лишь призрачная нить, существование которой и есть, и одновременно нет, потому что не докажешь. Мы ничего не можем доказать, мы можем лишь предполагать. И уповать на светлые умы наших лучших союзников…» — Поднимайтесь! Бегите оттуда! «Но есть один момент, в котором мы более чем уверены, а потому спешим немедленно поделиться этим с Вами. Исходя из наших наблюдений, а также недавних точек возгорания этих страшных, направленных против спокойствия нашего мира преступлений, мы пришли к выводу, что Разоритель Могил — это преступная организация, а не конкретный человек. Но мы все еще не можем сказать, где голова этой змеи, и имеем надежду, что общими силами нам удастся прижать врага и поймать хотя бы одного из этих преступников. Нами было лично засвидетельствовано движение нескольких неопознанных лиц, которые наверняка приложили руку к этим массовым волнам истребления, из-за чего нами был сделан вывод, что, чтобы направлять этих мертвецов, нужен один или несколько кураторов, что скорее всего зависимы от необходимости вливать в них поток темной энергии. Нам, к сожалению, пока не удалось поймать ни одного, уж слишком они проворны…» Мужчина закричал и прикрылся от бегущего к нему мертвеца рукой. Тут же он услышал резкий режущий звук, а воздух словно стал немного холоднее. Открыв глаза, первым, что он увидел, был отблеск стального меча и фигуру человека, чья одежда была забрызгана мертвой кровью. «Исходя из всего вышеперечисленного, мы настоятельно просим Вас вернуться в Ланьлин и присоединиться к группе захвата, что отправится на дальний запад, туда, куда в настоящее время уходят следы этих преступников и возглавляющего их человека. Подчеркнем, что мы не знаем, зачем он нападает и что ищет, но предполагаем, что это как-то связано с энергиями страха и ненависти, ибо мы не видим иных причин этой бессмысленной бойни. Они не грабят, не забирают тела, только выпускают мертвецов. Где до этого они их скрывают и как направляют мы не знаем, поэтому сейчас в приоритете поймать хотя бы одного из этих отступников. На это будут брошены лучшие из лучших. Мы так же имеем смелость надеяться, что наше скромное творчество в виде рисунка помогло Вам в Вашем не озвученном вопросе. Искренне ваш, клан Ланьлин и его верный адепт Мэн Яо. — Господин… — смотря на заклинателя сияющими от слез глазами, мужчина дрожал от волнения. — Спасибо… спасибо вам, что спасли. Пожалуйста, поспешим к моему дому. Я бежал сюда со всех ног… Сяо Синчэнь, слегка ускоренно дыша, посмотрел на него, но ничего не сказал. Он устал, вкус мертвой крови уже через вдох попадал ему на язык, и распространяя это гнилостное зловоние морочил голову. Сейчас, когда вокруг него были раскиданы уже неподвижные, сраженные мертвецы, отблески огня отражались на поверхности его глаз мерцающим сиянием, достаточно чарующе смотрясь на темной радужке его глаз. Он устал, и слегка нахмуренное лицо выдавало его легкую тревожность. Но он не стал бросаться в размышления, так не вовремя нахлынувшие на него, вместо этого погнавшись вслед за мужчиной, умоляющим спасти его семью. Равнин, на которых словно шахматными фигурками расположились поселки и поодаль стоящие домишки, было не счесть в области Куйчжоу, которая за счет именно этих деревушек и была защищена от первых волн этой невиданной силы. Но деревни горели, все больше становясь похожими на сверженные преграды, и шли они как раз из запада, где, собственно, и начались первые всплески. До самого Куйчжоу было еще далеко, но эти твари умудрялись продвигаться поодиночке, минуя карающий меч, так неожиданно свалившийся на их головы в этой глухой местности. Сяо Синчэнь вынужденно продвигался в самое пекло этих нападений, уходя всё дальше от города, и чем больше происходило столкновений, тем сильнее он убеждался, что силы заклинателей собраны именно на западе, а это могло значить лишь одно. Они намеренно избегали кровавых побоищ, предпочтя защите мирного населения преследовать врага. С другой стороны, если свергнуть Короля, пешки сами падут врассыпную. Но даже захваченная пешка уже была результатом невиданной удачи. Эти марионетки были хитры и изворотливы, им удавалось не просто скрываться, но еще и ничем не выдавать себя. Пока найдут их местоположение, в лучшем случае лишь тени их увидят, да по следам на земле поймут, какого телосложения был преступник. Заклинатели пришли к выводу, что это были исключительно мужчины с прекрасно развитым цигуном, так как большинство следов были обнаружены на деревьях, а на земле давление подошв было таким ничтожным, словно не человек наступил, а просто слегка вдавили в поверхность земли обувь. И, как это часто бывает в достаточно кровавой шутке, волны разрушения, что так неожиданно нахлынули на западные земли и стремительно продвигались дальше, точно так же неожиданно исчезли. Они просто исчезли, вот так-вот. Лишь по какой-то причине уцелевшие одиночки-мертвецы еще спускались в поселения, убить их не составляло труда, но… заклинателями из именитых орденов была допущена одна непростительная ошибка: раздраженные неудачной погоней и вернувшись с пустыми руками, они, поубивав остатки мертвецов, предпочли не сжигать их тела, как этого требовал кодекс. Они оставили их на попечительство местных жителей, велев им закопать изрубленных тварей, так как сами морочиться с этим не хотели. Это была ошибка, что еще принесет свои плоды… Когда нападения остановились, Сяо Синчэнь уже довольно далеко забрался от прежнего места обитания, но несмотря на просьбу Яо не спешил уходить на запад и присоединяться к группе захвата. Он просто был неспособен оторвать себя от этих мест не только из-за Сюэ Яна, но и из-за своих противоречий. Он, который первым почуял беду и бросился на помощь простым людям даже не допускал мысли о том, чтобы навсегда покинуть пределы города Куйчжоу, хотя новость о том, что Разоритель Могил, оказывается, целая, судя по всему, идеально сложенная организация слегка прижала его в угол. Но где-то в глубине души чего-то такого он и ожидал. Размышления и домыслы, тревожащие его голову, не стихали ни на минуту, и без жалости к своим головным болям он уперто складывал уже известные кусочки пазла, местами уродуя цельную картину парочкой неизвестных данных, а местами дополняя пустоты чем-то своим. И как бы он не старался, сколько бы не перескладывал, а душа чувствовала — все нити тянутся в тот город, даже несмотря на то, что по логике вещей тот, кто по словам Сюэ Яна спустился с горы, почувствовав угрозу должен был покинуть город. Это было бы самым разумным решением. И самым ожидаемым. И было невероятно странным совпадением, что все эти кошмары с мертвецами начались практически сразу же, как Синчэнь себя выдал. По словам Сюэ Ян, он попался им на глаза, а после на западе сошла лавина ходячих мертвецов. Для чего? Чего они добивались этими действиями? Не того ли, чтобы добрая часть заклинателей собралась именно на западе? Значит, преступник должен был выбрать направление на восток, дабы пройти посты и города, не привлекая к себе особого внимания. Хотя, зачем ему это, если он, как видно, прекрасно мигрирует и без подобных мер безопасности. У него есть его марионетки, что отводят от него взгляды, вот только к чему такая масштабность действий? Это уже не сильно похоже на просто отвлечь внимание. Синчэнь чувствовал, что во всем этом просматривается что-то другое, больше похожее на очень взвешенное решение. Но мертвецы уничтожены (так думал Синчэнь, что к его, в будущем, большой неожиданности окажется неправдой), а самих преступников и след простыл. — Это вовсе не отвлечение внимания, — бормотал себе под нос Синчэнь. — Это уверенные, хорошо взвешенные действия. И снова нужно ждать нового их хода, чтобы понять причины предыдущего. Это его невероятно злило. Вопрос, который не поддавался даже его логике, и проследить причину действий, которые кажутся нелогичными, но именно в этом была самая большая подозрительность. Это было настолько нелогично, что даже пугало. Это был хаос, неподвластный даже самым искусным попыткам упорядочить его. А уже это в свою очередь означало, что преступник был прекрасно осведомлен с практически тотальной неосведомлённостью своих противников. Особенно в вопросе мертвецов. Да, их двигала темная энергия, это было хорошо известно всем, но в материальном мире энергия далеко не материя, что может двигаться сама по себе. Энергия была тонким телом, и без носителя была просто прослойкой в воздухе. Но если кто-то знал, как ею управлять, то именно он мог её направить куда пожелает. Хоть во тьму, хоть на свет. Как видно, дела приходится иметь с тьмой. Снова. Когда Вэй Усянь правил над мертвецами, более разумные заклинатели вместо того, чтобы исходить завистью к его силе и попыткам её заполучить, задавались вопросом откуда же у него такие знания, как он их получил? Полумертвым, без ядра, он был сброшен, можно сказать, в самую бездну. Как он выжил, что его спасло? Не сила же воли, это даже смешно. В пасти у тигра любая сила воли не больше чем агрессивное газообразование, разве что воздух портящее, но уж никак не мешающее обеду. Вэй Ина сожрал этот тигр, без сомнений. Как он сумел выжить и подчинить его себе — вот в чем вопрос… По наблюдениям Сяо Синчэня оставшиеся одиночки продвигались лесами в сторону города, и каких он видел — убивал, но были и хитрецы, продвигающиеся под землей, как ни странно. Этих он достать не мог, только при случае выловить из какого-нибудь рва, куда выходил подземный ход. Это дало ему повод, так сказать, вернуться в Куйчжоу не будучи съеденным собственной совестью и страхами. Этот сильный, без сомнений талантливый мужчина, что не боялся ожившей нечисти, робел лишь при одной мысли о живом человеке, одном конкретном человеке, которого безбожно обидел, унизил, нанес физический и моральный вред. — Если мне удастся вычислить, что преступник действительно направился на восток, — вслух размышлял он, — это будет лучшим развитием событий из всех возможных. По воле долга более ничто меня тогда не задержит в городе. А волю сердца… мне вынужденно придется проигнорировать. Сяо Синчэнь даже не знал сколько точно времени прошло. Неделя? Две? Пока сражался это отвлекало его от тревог, и как счастлив он был находиться в самой гуще зловонной мертвечины, по шею в нечистотах их мертвой плоти, ведь это избавляло его от необходимости надавать себе пощечин и избивать руки в кровь. Руки, которыми он грубо хватал и даже бил Сюэ Яна. Руки, которыми он обнимал его. Руки, которыми он ублажал себя, думая о нем. В ту ночь, помимо письма от Яо, он получил еще один ответ, от человека, которому доверял безоговорочно и к словам которой прислушивался с открытым сердцем. Ему было стыдно отправлять такое свое письмо, но никак иначе сложившуюся ситуацию он описать не мог. «Наставница» Прежде всего позвольте выразить Вам свое почтение и свою безграничную любовь, которую я всегда буду трепетно беречь в своем сердце. Ваш ученик со стыдом вынужден просить у Вас помощи, так как по ряду причин он лишился меча, чести и достоинства, и унижению моему нет предела. Я, к своему стыду, был затянут в довольно зыбучий водоворот межличностных отношений, которые ослабили мою защиту и лишили меня вышеперечисленного. Я вынужден просить Вас выслать мне несколько других моих мечей, кое-какие рукописи и… золото. Золото и драгоценные камни, которыми я владею, но которые не взял с собой, так как не предполагал, что они мне понадобятся. В мире заклинателей царит всё тот же хаос, смерть Вэй Усяня не уняла эти буйные ветра, и они продолжают зверствовать, порождая среди людей всё больше отступников и ненависти. Мною непрерывно ведется охота, но того, кого я ищу, выманить оказалось труднее, чем я рассчитывал… Ради сохранения последних капель достоинства он не стал говорить о том, что уж скорее его самого выманили, потому что скажи он такое, и даже кончик кисти покраснел бы, а вместо чернил можно было бы использовать кровь, которая хлынула бы из глаз и рта. Что ж, кто бы мог подумать, что ответ придет именно в тот момент, когда Сяо Синчэнь будет, так скажем, на пике своей невозможности к сопротивлению страстям, которые его захватили, и в которые, как он когда-то верил, он ни за что не попадет. Ему выслали всё, что он просил, и в довершение пришло и несколько строк от наставницы, в которых она выражала ему взволнованность его участью и так же его положением. Синчэнь тут же бросился убеждать её, что положение дел не критичное. Бумага, на которой он писал, была заговоренной, так что начертив один столбик иероглифов он просто ждал, пока рядом появится еще один от его наставницы. Эта бумага была как зеркало, что отражало содержимое другой стороне. «Каким бы серьезным ни было бы положение дел… — писала Баошань Саньжэнь. — Помни: вне зависимости от обстоятельств, ни за что не вступай в открытый бой с человеком, у которого отсутствует мизинец на руке. Беги, скрывайся, лги. Но ни за что не дай ему понять, кто ты такой…» Лишь прочитав такой странный, весьма встревоженный ответ, Сяо Синчэнь раскрыл глаза шире и с его губ сорвался нервный выдох. Человека… без пальца опасаться. Без пальца… Из всех людей, что встречались ему до сих пор, без пальца был только один — Сюэ Ян. «Наставница! — тут же ответил он. — Как это понимать? Вы раньше никогда не говорили о подобном, почему сейчас…» Но даже импульсивно написав такое, он немедленно обмакнул кисть в чернила и спешно написал строку, в которой спрашивал о цвете глаз этого человека. «Черные». Он даже не почувствовал, как закусил нижнюю губу до крови. Он продолжал сжимать зубы, шумно дыша носом, словно горел в лихорадке. «Он взрослый высокий мужчина, очень хладнокровный и до последнего момента идеально спокойный. Он прирожденный убийца, безжалостный и неумолимый. И способен обмануть любого, втеревшись к тому в доверие. Как бы там ни было, помни, что ты должен опасаться людей с отсутствующими мизинцами. Если он обнаружит в тебе того, кем ты являешься, он ни за что не оставит тебя в живых, и ты прекрасно знаешь об этом. В его характере убивать моментально, так как играть с добычей он не любит. Вырос из того возраста, когда такое было ему необходимо. Что делает его невероятно безжалостным истребителем…» Несмотря на всю тяжесть и серьезность слов, Сяо Синчэнь ощутил, как от сердца отлегло. Сюэ Ян был очень молод, дик и своенравен, он потерял палец из-за несчастного случая, хотя сам называет его злонамеренным действием, направленным против него. Не будь он так молод, и Синчэню пришлось бы нелегко, но… тот, о ком речь, не играет, и это была чистая правда. Если бы перед ним Сяо Синчэнь обнаружил себя так же глупо, как сделал это в борделе, он бы просто не вышел оттуда живым. На самом деле Синчэнь клял себя на чем свет стоит, обзывая себя тем, кто хуже самого последнего дурака. Боже, это было настолько по-идиотски, чтобы без меча, только со своим чертовым гневом и ревностью прийти в то срамное место, устроить там спектакль, подставить этим Сюэ Яна, а ночью, скрываясь в чаще, ублажать свое тело, потому что не смог сопротивляться одному… всего одному человеку. Тревога за него грызла его час и минуту, он никак не мог не думать о нем. И влекло его в Куйчжоу не только желание наконец поймать этого Разорителя. Другое желание, сильнее всего травящее ему раскаленное сердце, било по самому слабому месту. Влечению и нежной привязанности к одному черноволосому колдуну…

***

Окончательно крики и ужасный грохот прекратились только под утро, но несмотря на это, Сюэ Ян так и не покинул свою комнату. Может он, конечно, и уходил, но в любом случае не через дверь это точно. Проходили дни, ночи, а его вообще не было видно. «Уж не помер ли он там от горя?» — всё чаще задумывался художник, и лишь только спустя еще какое-то время всё же решился на свой страх и риск подняться к парню в комнату. Он опасался это делать по весьма объективным причинам, ведь тревожить покой Сюэ Яна, даже, не приведи небо, загробный, было сродни чистому самоубийству. Он мог сидеть неподвижно, словно пребывая в покое, но на деле внутри него могла бушевать такая лютая злоба или даже истерика, что потревож эту спящую бомбу и она разорвет тебя на кусочки. Так было и в этот раз, когда лестница на чердак скрипнула от веса тяжелого тела, пока художник взбирался под ней и на удивление легко открыл люк. Отверстие хоть и было широким, но ему все же пришлось слегка попыхтеть, чтобы протиснуться в него, а когда он наконец-то оказался на четвереньках на полу комнаты, увиденное заставило его слегка поменяться в лице. То, что предстало его глазам, можно оставить за кадром, ведь центральной фигурой всего этого кошмара было, как он и предполагал, неподвижно лежащее на кровати тело. Сюэ Ян, глаза которого были закрыты, курил длинную трубку, набитую не совсем обычным табаком, запах от которого стоял довольно опознаваемый и стойкий, а между ног его лежала кошка, которую он гладил. Это очень удивило художника, так как он был прекрасно осведомлен с тем, как Сюэ Ян ненавидит эти заносчивые и наглые куски шерсти со слишком острыми когтями. А сейчас у него между ног довольно урчала кошка, положив свое мягкое брюшко прямо на… очень уязвимое место. — Племянник… — пробормотал художник, стараясь как можно более мягко и ласково привлечь его внимание. — Ты что тут натворил? На его удивление Сюэ Ян медленно открыл глаза. Художник невольно вздрогнул. Прежде держа трубку у себя во рту и выдыхая дым, не отнимая её от губ, он вдруг слегка откинул голову, выпуская ну очень плотное облако дыма, что белесыми завихрениями поднимались к потолку. Вместо трубки теперь он, кажется, предпочел свои губы, сдирая сухую кожу с их поверхности, поддевая её зубами, оставляя на нижней губе кровоточащую ранку, ярко-красную, чтобы ощутить кровь. Не так и сложно будет представить, что он сделает с тем, чью кровь захочет ощутить, при этом не желая убивать. Он уже будет срывать не кожу, а крики, кусая глубоко и свирепо, в неистовой жажде свой добиться большей реакции на свою страсть. Он сам хочет кричать, а потому рад будет слышать, как кричат уже из-за него. «Бедный мужик, — подумал художник, вспоминая о Сяо Синчэне, — любой его оправдает, когда узнает от чего, а точнее от кого он убежал…» Да уж, тут не поспоришь, ведь Сяо Синчэнь действительно заслуживал сочувствия. Как и осуждения, впрочем, ведь несмотря ни на что получалось, что только ему одному с этим человеком суждено хотя бы попытаться совладать, ведь в любовном тандеме даже самый яростный любовник всё равно будет слабее, если любит больше. Или хотя бы отдает. А темпераментный и страстный Сюэ Ян был готов отдать многое, чем владел и что собой представлял, тут даже сомнений не было. Достаточно лишь вспомнить те рисунки с шибари, на которых он был запечатлен. Ради той чувственности, что даст ему вкусить все видимые и не видимые переживания тела и души, он подставится под любую боль, впитывая её как наслаждение. И сцепившись с Сяо Синчэнем страстно желал быть искусанным им до полусмерти, чтобы эти укусы впрыснули в него тот сладкий яд, которого он так желал. Он хотел, чтобы Сяо Синчэнь сошел из-за него с ума, и именно это сделало бы его счастливым. И ради этого Сюэ Ян раскрылся как телом, так и душой, дав услышать признания, что нежностью и глубиной своей причиняли муки испуганному его властью над собой Сяо Синчэню. — Чего тебе? — хрипло спросил он, поглаживая пальцами кошку. — Уйди. — Что это за пародия на старого побитого жизнью мафиозника? — указывая пальцем на кошку, спросил художник. — Всё наглаживаешь между ног киску. Не надоело? — Мне иногда её очень не хватает, — тоскливо сказал Сюэ Ян. — Киска может дать больше? — Что? — Например, если бы я мог забеременеть и родить ребенка, это привязало бы его ко мне. Он мог бы думать о побеге с ребенком, но я бы беременел снова и снова, и в итоге ему ничего бы не оставалось делать, кроме как быть здесь, рядом с детьми, которых я бы ему подарил. — Сюэ Ян, ты вообще о чем? — Ты знал, что для одержимого страстью мужчины порой нет ничего более возбуждающего чем мысль о том, что ты сделаешь свой субъект желаний беременным от тебя. Я не знаю, откуда это пошло, но это невероятно сильная страсть. Знать, что чем больше своей «любви» ты отдаешь, тем быстрее она даст плоды. Меня тоже заводит такая мысль, даже очень, но у меня, увы, нет субъекта страстного влечения. Во всяком случае женского пола. Этот ублюдок заставил меня пожелать себе киску, вот я и притащил её сюда. — Ты настолько сильно с ума сходишь? — глаза мужчины внимательно к нему присмотрелись. — Чего ты бесишься? — Клыки простаивают, — рыкнул Сюэ Ян. На глаза его тут же упала черная тень. — Слишком много времени прошло с тех пор, когда последний раз цеплялся кому-то в глотку. И уже как несколько дней это желание просто непреодолимо. Его движения, плавные и неспешные, вгоняли в дрожь, так как никто не способен срываться с места быстрее и свирепей, чем почивающий хищник. Не смотрите, что он отдыхает, что он просто лежит. Едва учует опасность, едва его по непонятным причинам переклинит, и он, резко сорвавшись, не успокоится, пока не изживет всю свою напряженность на причине, нарушившей его покой. — Что ты… намерен делать дальше? — осторожно спросил художник. Бровь Сюэ Яна пришла в едва заметное движение. — Я хочу найти его. Найти и… проклясть. И больше он меня никогда не увидит. — Ты уверен, что сделав такое, тем самым проклянешь больше себя чем его? Сюэ Ян медленно повернул на него взгляд и художник резко осекся. На темные круги под глазами Сюэ Яна было больно смотреть, и непонятно, нормально ли он ел, если ел вообще. Он не пил, но много курил и, должно быть, чтобы погасить голод, клал под язык высушенные нераскрывшиеся бутоны гвоздичного дерева, чтобы притупить чувство голода. Художник искренне полагал, что парень что-то да наверняка сделает, но похоже он вообще не покидал дом, словно ждал возвращения того мужчины. Но тот не возвращался, и Сюэ Ян будто тускнел на глазах. — Нормально ли так из-за него страдать?! — пнув какой-то обломок, вдруг грозно крикнул он. — Он того разве стоит? И ты ведь сам никогда ни за кем не страдал. Сдался тебе этот слишком правильный, перестань морочить себе голову! — Ты что, не слышал, что я сказал? — страшно медленно и угрожающе низко сказал Сюэ Ян, повернув на него свой расширенный взгляд. — Сколько нужно, столько и буду ждать. Я хочу его проклясть напоследок. Вот тогда и выкину его из своей головы. Художник вынужденно замолчал и, издав какой-то отражающий недовольство горловой звук, спешился покинуть комнату. Сюэ Ян же, продолжая гладить кошку, посмотрел на свои запястья. Еще в ту ночь их сразу окольцевали красные следы от сжимающих их пальцев, и вот они уже они налились темно-лиловым. Синчэнь очень крепко его держал, что кожа Сюэ Яна выглядела даже не столько помеченной, а словно закованной в красноватые кандалы, что подобно красным нитям не снять самостоятельно. Они оплетаются вокруг кожи и уже ничто не способно заставить их пропасть… «Вот же кобелина проклятая, — про себя сокрушался художник, спускаясь с лестницы. — Распалил этот вулкан, а под взрывом окажется мой дом, и я в том числе! Будь ты проклят, чертов даос. Не способен справиться с таким человеком, так и не суйся куда не просят!» Он знал, что произошло. Хоть и жалел Сяо Синчэня, но в то же время бранил его на чем свет стоит. Мужчина… всё о Сюэ Яне знал, как знал и то, что собой представляет влечение и одержимость этого парня. То, как он любит, как он молит о любви и заставляет умолять о любви его самого. Всё, что от людей, которых он близко подпускал, требовалось, это делать его счастливым, и это порой была единственная причина этой близости. Но Сюэ Ян не был неразборчив, он был просто очень одиноким, и это одиночество сводило его с ума. Его сердечное и моральное одиночество. И именно поэтому он порой срывался так, что погасить этот его огонь было довольно сложно, ведь он никак не мог успокоиться. Он вступал в близость и совсем не чувствовал насыщения. Словно глотаешь еду, а она всё время мимо желудка падает, как тут не сходить с ума? Но в ту ночь произошло что-то, что обычным не назовешь. Из криков Сюэ Яна художник понял одну очень любопытную вещь. Скажем так, он был шокирован тем, что услышал, потому что никак не ожидал, что Сюэ Ян настолько этим мужчиной увлечется. Более того, он так пристрастился к нему, что это совсем не было похоже на обычное влечение. Его крики и его поведение, его грубость и возбуждение — из всего этого исходил какой-то зов, очень сильный зов, почти панический зов. Он готов был разорвать себя на куски перед этим человеком, и это была очень опасная одержимость. Похоже в ту ночь Сюэ Ян так отчаялся, что совсем потерял меру своему поведению, раскрывшись и обнажившись душою настолько, что это даже пугало. И совсем неудивительно, что первым порывом было от подобного сбежать. Нужно очень большое мужество, чтобы выстоять перед такой страстной откровенностью, а еще больше мужества нужно, чтобы взять на себя ответственность за то, что стал причиной такому опасному взрыву. И всё же… «Если бы этот человек поддался бы этому зову… — слегка нахмурившись, думал художник, — боюсь, его бы уже ничего не спасло. Его просто бы медленно поедали, как жертвенного оленя, принесенного на алтарь ненасытных богов. Чтобы любить Сюэ Яна нужно очень много сил и ума, так как он часто теряет себя, будучи неспособным противостоять своей жажде и страсти. И если ему попадется тот, кто просто отдаст себя ему… он не сможет уберечь этого человека прежде всего от себя самого. Потому что его любовь так сильна, что он попросту перестает это контролировать…» Действительно. Чтобы любить Сюэ Яна, прежде всего нужно было полностью владеть им, дабы сила его любви не превысила разум, способный держать над ним контроль. Но как владеть штормовыми морями, чьи волны невозможно укротить, чьи волны желают нестись вперед и сметать всё на своем пути. Как любить того, в ком утонуть желаешь, что хуже — оно тоже хочет тебя в себе утопить, облечь собой со всех сторон и спрятать так глубоко, чтобы даже время не смогло коснуться своим тленом прекрасного тела… Сюэ Ян был молодым богом, беснующимся среди штормовых волн и золота солнца, был порывом, страстно ищущим ответа на свой любовный зов. Любить его было испытанием прежде всего для себя самого, и не только для свой выдержки или мужества. Это было испытание на то, как много ты готов отдать и как много изменить в себе того, что прежде венчал как нерушимые барьеры. Море не знает барьеров, оно их уничтожает, сносит, разрушает. Готов ли ты разрушить себя, свои обеты, что прежде защищали каменными стенами, чтобы в твое пространство словно в душу влилось это прекрасное море, что теперь только ты обозначишь его границы, и этим же удержишь. Свою душу опустоши, всё уничтожь, чтобы дать место этим лазурным водам. И они растекутся в твоих недрах, заполнят их, раздуют каждую щель, вольются в любую трещину, насытят всю твою пустоту. Только эта чаша способна удержать буйное море, только так и можно обозначить границы, что словно края этой самой чаши прижимаешь только к своим губам. И оно вливается в тебя горячим зельем, переполняя и теряя в удовольствии. Чаша для этого зелья ведь не только кубок. Им может стать и твое собственное тело, ментальное и физическое, что наполниться другой душой до краев. И только так они по-настоящему станут едины… Присматриваясь к венику, замышляя всё же надавить на юношу и если не заставить его самого убрать осколки, так хоть самому этим заняться, художник вдруг услышал как во дворе начала надрываться его любимая псина. Он считал её откровенно страшной, и имя, что дал ему Сюэ Ян, очень подходило этой четырехлапой мочалке. И всё же он не был капризным, чтобы лаять на каждого встречного, гавкал разве что на полях, где вместе с пастухами выпасал скот. — И что его могло так побеспокоить? — раздраженный этим громким лаем, пробурчал себе под нос художник. — Да иду я, иду! Как знал, что пять раз в день тебя кормить все равно не хватит. Он открыл дверь, и все не озвученные, но запланированные слова так и встали в горле. Он только и смог, что открыть рот и шире распахнуть глаза, после чего тень, накрывшая его, зажала ему этот самый рот рукой, толкнув вглубь дома… Сюэ Ян даже не помнил, о чем говорил с художником. Измученный мыслями и голодом, а также раздраженный от непродолжительного и некрепкого сна, он ленился лишний раз шевельнуться, чувствуя, что любой порыв принесет ему лишь боль. И он никак не мог избавиться от головной боли, лишь ненадолго приглушить её. Ну еще бы: его желудок устал возмущаться и решил постучать в мозг, требуя необходимого, но что мог разум сделать там, где преобладала тоска сердца? Ничего. — Я же сказал оставить меня в покое, — слыша шаги, крикнул Сюэ Ян. — Достали уже меня! — И как сильно? Сюэ Ян резко сел. Голос, что ответил ему, совершенно точно художнику не принадлежал. Но он узнал его. Реакция была точной и быстрой, ведь тело среагировало раньше, чем мозг, что явно показывало, насколько часто он слышал этот голос и какую тот над ним власть имел. Лестница слегка скрипела под телом того, кто на неё взбирался. Попав в комнату, внимательные глаза оценили обстановку, что привело к довольно нежному движению губ. Вот только улыбка хоть и была мила, но сколько же насмешки можно было проследить в этом надломе губ. — Страдаем, да? — спросил он, повернувшись к Сюэ Яну. — Мучаемся сверх меры? Он подошел к неподвижному юноше, что лишь глазами следил за ним, да таким острым взглядом пронзал, что впору и крови выступить от этих колких искр, что испускали его глаза. — Посмотри на себя, — сжав пальцами его подбородок, лицо Сюэ Яна слегка подняли. — На что тебе чернота этих волос, что ты их даже не расчесывал, на что тебе тьма этих глаз, что потускнели и потеряли свой блеск. И даже алость губ, хоть так отчаянно искусанных, но каких же жалких в окружении этой сухой кожи твоих щек, этих отвратительных кругов под твоими глазами. Только брови одни своей красоты не потеряли, эти изящные, словно искусные движения кистью, линии… Он наклонился, явно желая прильнуть к ним губами, так даже не Сюэ Ян не дал, а кошка, что дико зашипев дернула своей когтистой лапой, но промахнувшись и на взгляд столь страшный наткнувшись, попросту сбежала в угол, затаившись в нем и продолжая шипеть. Редкие животные любили этого человека, потому что невозможно любить того, кого слишком боишься. А у животных, чем сильнее они боятся, тем неистовей реагируют. — Зачем ты пришел? — спросил Сюэ Ян. Он никак не ожидал этого визита, во всяком случае не сейчас. Мужчина окинул его заинтересованным взглядом и улыбнулся. — Да вот, что-то на рыбалку потянуло, — с блеском в глазах, ответил он. — Но у этой рыбы такой необычный характер, что, похоже, только необычная наживка и сможет её выманить. Ты понимаешь, о чем я? Свет в глазах Сюэ Яна слегка дрогнул. Его лицо не хмурилось, было расслабленным, но вот губы слегка приоткрылись. И без того будучи бледными, они слегка посерели, когда вместо ранее падающего на них света, их постепенно начала накрывать тень, отбрасываемая приближающейся к лицу юноши ладонью…

***

Как эти черные блестящие волосы подчеркивают белизну его кожи, как красивы в одежде его стан и руки!..

Ночью было особенно тяжело. Без отблесков огня, бумажных фонарей, лампадок… Чем темнее, отдаленней от мест пребывания людей ночь, тем ярче сияли звезды, тем глубже становилась тьма лесов. И Синчэню она была невыносима. Его сердце горело, и как бы холодно ни было, он не мог успокоиться. Тело сотрясала дрожь, которую самоконтролем было не унять. Он покидал его, стоило мужчине лишь поднять взгляд на усеянное звездами ночное небо. Как и кольцо на его пальце оно напоминало ему о том, что беспокойными волнами тревожило его сердце, не отпускало, пока разум подбивал к мятежу против собственной воли, той, которая диктовала ему его долг. Разум был врагом, разум стал врагом, поскольку встал на сторону сердца, и последним оплотом на пути отчаянного сопротивления этому мятежу стала лишь несгибаемая и сильная воля. Когда Синчэнь сражался за свои убеждения, например в схватке с восставшими мертвецами или преступниками, можно было увидеть физическое воплощение его убеждений. Один взмах меча, словно росчерк кисти на странице с приговором, куда впишут имя того, кого отправят на суд небесный, избавив от бремени столь погубленной жизни. Синчэнь умел быть жестоким, гораздо более жестоким, чем внушал о своей невинности и наивности, так как твердость духа требовала решительности, а не мягкости. Правда приговор он не был приучен выносить. Он был охотником, его целью была погоня, схватка, плен. И он никогда не мог подумать, что подобная жизнь оставит на его вкусах определённые… наклонности. Так почему он так страдал, когда наступала ночь? Иссиня-черное небо, усеянное сиянием звезд, как и его кольцо, подаренное рукой, которую он так жестоко укусил. Ласкал ведь, облизывая взглядом, но в итоге укусил, оставив следы своей несдержанной страсти. Никак он не мог выбросить из головы мысль о том, до чего же пагубна его жажда обладания, как он мечтал бы взять юношу силой в ту ночь, когда он так сопротивлялся. Если бы они внезапно оказались бы в этом непроглядном лесу, он бы нашел его лишь по оставленному в воздухе теплу сорванного дыхания, что словно туманная дорожка привела бы мужчину к желаемому. Сюэ Ян сводил его с ума. Синчэнь порывался к этому преследованию, его невероятно возбуждала мысль овладеть тем, за чем бы его заставила погнаться разгоряченная в венах кровь. Она бы бурлила в теле, пульсировала бы в каждой клетке, дразнила бы монстра, который желал бы вбиваться в трепещущее тело, добиваясь такого же сильного отклика своей страсти. Даже если бы пришлось привязать Сюэ Яна к дереву и ублажать его губами и языком, чтобы он только кончил… всё ради момента его наибольшей слабости и рокового падения. Говоря простыми словами, он вызывал у него сильнейшее чувство физического и эмоционального голода. Сяо Синчэнь восхищался прелестью Сюэ Яна, в каком-то смысле даже вдохновлялся его очарованием, именно через него пропуская свое чувственное переживание, однако это трепетное волнение вступило в реакцию с его физическими реакциями, почему всякий раз, когда его начинало дразнить или тревожить присутствие юноши, он распалялся и возбуждался, желая вплестись в него своими реакциями, отследить их, изучить, ощутить. Бесплотное слишком тесно переплеталось с вполне осязаемым, и влюбляясь в Сюэ Яна всё больше, Сяо Синчэню всё тяжелее становилось контролировать как свое сердце, так и тело. Переживая эмоциональные всплески и падения он не сразу и заметил, как остро это отзывается на теле, и для него было несколько шокирующим осознать, что, равно как и поработить юношу порой желал, так и самому оказаться в его власти. А уж от этой мысли он сразу же и вздрогнул, поскольку понимал, чем такое подчинение может закончиться. Сюэ Ян до конца себя не раскрывал, но нутром Сяо Синчэнь чувствовал, что если прогнется, то его точно сожрут с головой. Но не сказать, что его, влюбленного, не волновала мысль о том, чтобы его косточками полакомились эти острые клычки, облизывая влажным гибким язычком… Мысли мыслями, но такого, само собой, он допустить не мог. Прекрасно осознавая силу своего опасного влечения, к тому же влечения к такому человеку, как Сюэ Ян, Сяо Синчэнь нашел в себе волю отступить. Пожалуй, самым сильным рычагом давления он избрал свою неспособность к контролю над слишком сильным всплеском чувств, а также то, что уже достаточно причинил вреда юноше, так и не сумев сдержать свой порыв в Доме ночных цветов. Он вспоминал те бушующие раскаты своей ревности, ненависти, отчаянного отрицания услышанных слов и увиденного глазами. От одной мысли, что Сюэ Ян отвечает взаимностью кому-то еще, грудь Сяо Синчэня разрывало от жестокой обиды и непреодолимой грусти. Он никогда не сталкивался с подобным, не в отношении какого-то человека, а потому был ошеломлен этим взрывом эмоциональных ощущений, понимая, что Сюэ Яна он не намерен делить ни с кем, даже со своей собственной тьмой, которую так отчаянно сдерживал. И он прекрасно понимал, что желая обладать им, Сюэ Ян намеренно взывал к этой тьме, поскольку благодетель Синчэня была очень терпелива, и она была согласна просто при юноше быть, не вступая с ним в физическую близость, чего уже Сюэ Ян, само собой, стерпеть не мог. И не хотел. Он не был приучен к терпению, оно его… раздражало и гневило, а когда он гневался, очень немногое могло его успокоить. И вот где-то на подсознательном уровне Сяо Синчэнь понимал, почему Сюэ Ян так сопротивлялся ему, когда они сцепились в схватке. Он дразнил его предел допустимого, намеренно проявляя столь сильную ярость, чтобы увидеть, когда сорвется эта цепь. Сорвется, чтобы оплести ему горло, доводя до безумного удовольствия от столь опасной асфиксии. Он, можно сказать, бил в полную силу чтобы увидеть сумеют ли его покорить, достаточно ли сил, чтобы его, загнанного в пучину отчаяния и гнева покорить, ведь просто так себя успокоить он не даст. Он будет сражаться даже в близости, пока не сгонит всё свое зло, пока в беспросветной тьме не заиграют звезды, что, взорвавшись, породят бурю удовольствия, захлестнувшую до самых краев. И всё же Сяо Синчэнь все равно очень нежно воздыхал по этому черноволосому юноше. Он спрашивал себя, какой смутной интуицией прикоснуться к трепету его пространства, чтобы понять всю полноту тревожащих Сюэ Яна чувств, особенно тех, что влекли его завоевывать и пребывать в страхе потери. Сюэ Ян был сильным, его воля обладала завидным упрямством и стойкостью, он был способен добиваться многого из того, чего желал, столь упрямо идя к цели. И точно так же ждать, когда ему выпадет шанс вновь схватить руками то, что он упустил. Он всю жизнь мог ждать, так упрямы и верны были его чувства, что способны были цепляться даже за мертвеца, душу которого уже никогда не вернуть… — Вы? — очень удивленно произнес ювелир, когда столь поздно к нему в дверь постучали, и он, полагая, что воры вновь напрашиваются на взбучку, держал наготове кинжал. Сяо Синчэнь, что стоял по ту сторону двери и видел лицо торговца через небольшую щель, что тот сделал, слегка наклонил голову в знак приветствия. — Простите, что так поздно, — приглушенно сказал он. — Но боюсь в светлое время дня меня уже здесь не будет. — Отчего же? — открывая дверь, спросил ювелир. — Боитесь загореть? Однако в прошлый раз вас это не смутило. Сяо Синчэнь слабо улыбнулся и вошел в дом. Мужчина зажег невысокую, но толстую свечу и, поставив её на стол, пригласил заклинателя сесть. Тот принял приглашение и сел напротив торговца. — Как я понимаю, вы вернулись за тем самым, да? — с интересом спросил он. — Какие предметы вы принесли? Он ожидал, что мужчина согласился на его предложение обменять изумрудные серьги на несколько магических предметов, а потому застыл в недоумении, когда вытащив какой-то мешочек, Сяо Синчэнь высыпал его содержимое на стол и посмотрел на торговца. — Чистые, без вкраплений и следов горной породы, — взяв один крупный алмаз, Сяо Синчэнь понес его к свече, чтобы было видно, что он не лжет. — Отшлифован идеально, и хранился подобающе. — Ну да… — как-то мрачно протянул ювелир, прекрасно зная, что даже самый бесценный камень можно превратить в дешевку при неправильном хранении, что испортит его благородство. — Но кажется, я просил не об этом… — Я хочу купить эти серьги, и плачу за них несколько больше, чем они бы стоили в золоте или серебре, — спокойно сказал Синчэнь. — Эти драгоценные камни по своему размеру и чистоте превосходят любые деньги, и я считаю, что плата это достойная. — Не отрицаю, — дернув бровью, с легким налетом веселья в глазах сказал ювелир. Он потрогал камни, даже в таком освещении зорким глазом видя, что заклинатель не лжет, и камни эти действительно великолепны. — Что ж, вашей паре и правда повезло. Как и мне с вами. Осторожно собрав камни, он положил их в бархатный мешочек, и спрятав его за воротом халата попросил подождать, а сам тем временем ушел во внутренние комнаты. Пробыл он там недолго, и вскоре вышел с той самой коробочкой, в которой в прошлый раз показал Сяо Синчэню серьги. — Это будет подарок? — спросил мужчина, и при секундно вспыхнувшем пламени свечи его глаза неожиданно сверкнули. Сяо Синчэнь позволил себе чуть-чуть улыбнуться. — Хочу подарить их одному дикому котенку, что живет в доме на чердаке, — подняв глаза на ювелира, мягко, даже как-то нежно сказал он. Ювелир лишь вздернул брови, не совсем поняв ответ. Это… аллегория такая? — Может расскажете, где можно будет встретить вашу пару, чтобы я посмотрел, как хороши эти серьги на столь дорогом вам человеке, — сказал ювелир, видя, как бережно Сяо Синчэнь прячет эту коробочку. Тот, однако, ответил не сразу, и выражение его лица немного изменилось. — Ищите серьги, а не меня, — как-то тускло сказал он. — Потому что рядом с ним меня уже не будет. Ювелир моргнул несколько раз, с удивлением наблюдая, как Синчэнь покидает его дом. То, что он сказал… Наверное, он понял, что ювелир искал бы глазами именно его, Синчэня, чтобы увидеть того, кто будет подле него. Но получается, что нужно просто искать человека, на котором будут эти серьги. А где же будет он, Синчэнь? Как он и сказал, его с Сюэ Яном рядом не будет. Так он решил.

***

Ночь была тихой и теплой, даже сказать ласковой. Её дивные чары обтекали кожу теплым дуновением воздуха, хранившего в себе ароматы цветов, зелени и дорожной пыли. Земля, остывая, пахла иначе, как изменялись и запахи листвы, древесной коры, даже шиповника, растущего на отшибе в объятиях глубокой темноты. Она правила над миром дивной властью, гораздо более глубокой, чем при свете дня, потому что все самые оберегаемые тайны обнажаются лишь там, где их не увидят, а почувствуют. Самые яркие сны тоже рождались лишь в покровах глубокой темноты, сакральной тишины, что порой рождала музыку незримую ощущениям тела, но видимую для нитей души, что натянувшись словно струны дадут её услышать… но всяким струнам нужен импульс, и пока он не появится, музыка будет лишена своего голоса. Наверное, так и пробуждалась любовь, уже существующая, как музыкальный инструмент, что ждет того часа, когда на нем сыграют. Но, возможно, что это были лишь красивые слова, не более, и любовь была не прекрасным благословением, а разрушающим кошмаром, что лишала жизни прежнего смысла и подсаживала на себя как на вещества, вызывающие в разуме и теле эйфорию, которой невозможно сопротивляться. Быть может даже, что именно так чувствовал Сюэ Яна Сяо Синчэнь. Если не в сознании, то будучи в плену своих снов, когда всё скрытое и отвергаемое накладывалось на него толстыми слоями, он видел себя среди темно-зеленой листвы, в месте, куда не ступает нога человека, и даже солнечные лучи едва пробиваются сквозь плотный купол зеленой листвы. Он видит хищника, чьи уставленные на него глаза парализуют, а медленная поступь вынуждает сердце пуститься вскачь. Он приближается, и лишь медленно извивающийся хвост, легкая дрожь тонких усов и трепет расширяющихся ноздрей выдают в нем какое-никакое волнение, что чем сильнее, тем больше этот хищник пребывает в гневе, в котором пытается скрыться от своего страха. Он тоже боится, но его природа такова, что именно пугаясь он и нападет первым. Сяо Синчэнь закрыл глаза, когда он приблизился так близко, что тепло и влага его дыхания коснулись лица. А когда снова поднял веки увидел перед собой воплощение самой, пожалуй, сокрушающей сердце красоты. Бледная кожа, длинные волосы и блеск в глазах, что чарует настолько, что ты гипнотизируешься им раньше, чем сумеешь это понять. Кто же мог знать, что этот хищник так красив, и под вздыбленной шерстью прячется то, что однажды увидев, глаз уже не сможешь отвести. И Синчэнь тоже не смог, очаровавшись дивной прелестью настолько, что позабыл даже, что это его… едят. Он уже съеден, его кости облизаны шершавым языком, и душа, пребывая в какой-то нездоровой эйфории, рисует ему эти вдохновляющие сны, в которых его пожирают снова и снова, и всё ради удовольствия, рабом которого он уже стал… Но было бы верным сказать, что удовольствие это только физическое? Скорее уж эмоциональные волнения так повлияли на желания плоти, но эта самая плоть подчинялась не физическому зову, а скорее зову души, что так жаждала найти успокоение и удовольствие в том, чтобы другую, столь желанную и сопротивляющуюся душу покорить. И это не могло не вызвать желание, финал которого приведет к взрыву ощущений. Перед глазами сразу же встал разрез этих губ, что походил на щелочку ракушки, внутри которой прячется драгоценная жемчужина. Там, во влажном нутре, она покоится среди такой же влажной темноты; и в такой же влажной глубине покоился шарик в языке Сюэ Яна, сводя с ума своим касанием каждый раз, как только Синчэнь чувствовал его в своем рту… Превозмогая неуверенность, Сяо Синчэнь то спешил, то брел медленно, всё время прикасаясь к коробочке с серьгами, которые хотел тайком оставить в комнате Сюэ Яна и так же тихо уйти. Он понимал, что поступает очень некрасиво, и даже такой дорогой подарок не мог бы смыть его греховного поступка, ведь он собирался оставить юношу и уйти. Во всяком случае Сюэ Ян должен был именно так думать, и сколько боли и криков это должно было ему принести, Сяо Синчэнь даже боялся представить. Такой темпераментный парень, да еще и с таким взрывоопасным характером и весьма нежной гордостью, был довольно сложным сочетанием различных качеств, к тому же прикрытых такой завидной внешностью. Он и правда был колдун, этот ненасытный дикарь, справляющийся на охоту под луной, сверкая своими фантастическими глазами прямо как… хищник в чаще, что затаившись ждет момента, когда можно будет сделать свой финальный прыжок. И ведь кто-то должен умереть, когда это произойдет. Не без труда Сяо Синчэнь добрался до нужного дома, еще издали подмечая, что, наверное, они опять на масле и свечах экономят, дом ведь почти не просматривался, только очертание и осталось, да и то благодаря тому, что другие дома освещались и давали свет. И вот, стоя перед воротами, Сяо Синчэнь немало удивился, что они не запахнуты. Не будучи закрытыми, они слегка скрипели под ночным ветром, вроде и слабым, но достаточно сильным, чтобы их двигать. Войдя во двор, мужчина огляделся, и привычный беспорядок двора почему-то вызвал в нем беспокойство. Почему собака не лает? Он знал, что Нечто бдит круглосуточно, и даже если не нападает, то всегда лает, когда кто-то входил. Сколько Сюэ Ян ругал его за громкий лай, за сорванные цепи, за беспорядок во дворе, что устраивала эта собака. А сейчас так тихо, что от этого даже становилось не по себе. Еще и дом был чернее ночи, ни одного лучика света. — Эй, — подойдя к сваленным в кучу ящикам, Сяо Синчэнь, слыша приглушенный вой, начал разбирать их. — Это ты? Ты что здесь делаешь? Будучи привязанным на цепь, да еще и с перевязанной пастью, что даже разомкнуть её не мог, Нечто скулил и дергался, и пока Синчэнь его не развязал, пригибался к земле, сверкая на него своими большими глазами, едва просматривающимися под «локонами». — Тебя кто сюда засунул, милое Нечто, — когда развязанный пес бросился на него, Синчэнь задержал дыхание и прилично скривился, то есть придал своему лицу то выражение, что не выдает отвращение, но тем не менее кривится. — Ты когда последний раз мылся? Ну и воняет от тебя, как от старой тряпки. Где твой хозяин, почему не ухаживает за собой? Услышав имя Сюэ Яна, собака вдруг пригнулась к земле и начала сдавленно рычать, после чего прыгнула на коробки, а с них попыталась допрыгнуть на навес над входной дверью. Увидев странное поведение собаки, а так же поняв, что на её шум в доме никто даже не дернулся, лицо Сяо Синчэня стало строже, и он, заволновавшись сильнее, допрыгнул до окна Сюэ Яна и пинком распахнул створки. Внутри было темно, хоть глаз выколи, а потому Сяо Синчэнь зажег в руке шар полночного света и бросил его внутрь. Тот поднялся как солнце и замер у потолка, освещая всю комнату. То, что Сяо Синчэнь увидел, вынудило его глаза распахнуться шире, а рот слегка приоткрыться. Ужасный, ужасный беспорядок, больше похожий на взлом, когда внутри что-то искали. Осколки разбитого зеркала, уничтоженной шкатулки, перьев из разорванных подушек, древка из поврежденной мебели… всё было на полу, лежащее ошметками в этой разрухе. Даже стены были чем-то испачканы, чем-то, что, кажется, брызгало. И оно было красным. Постояв немного в шоке, Сяо Синчэнь осторожно, словно ступал босыми ногами по стеклу, вошел в прежде чистую и красивую комнату, с сожалением и страхом смотря на все эти разрушения. Он медленно ступал, осматривая эту катастрофу, сожаления терзали его сердце. Он совсем не понимал, что здесь произошло, но словно сопровождаемый какой-то силой он опустился перед кроватью и заглянул под неё. Он почему так и думал, что те вещи, что он купил, будут спрятаны именно здесь. Те коробочки с пудрой и румянами, а так же флакончик с абсолютом, всё лежало здесь, нетронутое разрушениями. Еще и обернутое шелком, да так бережно, что не оставалось никаких сомнений в ценности этих вещей. «Странно, — подумал Сяо Синчэнь. — Я думал, он это выбросит. Или хотя бы продаст. Ведь я так его обидел…» Заклинателю вдруг защекотало нос, и он, немножко сощурившись, попытался чихнуть, но не смог. Этот запах… да как он мог не узнать его? Так пахла рисовая пудра, та самая, которой пользовались в Доме ночных цветов. Да и Сюэ Ян тоже ею пользовался. Правда у его пудры был сладкий запах, а у этой нейтральный и немного терпкий. А уж этот запах Синчэнь помнил только на одном человеке, и было странно, что оттенок его запаха был здесь. Сяо Синчэнь с сожалением провел пальцами по расписной стене, что была испорчена повреждениями от каких-то ударов, да еще и этой красной краской. Зачем она здесь разбрызгана, да еще и тонкими струями, что медленно сползали вниз, оставив после себя рваные дорожки… Теперь те цветы, лозы и листья, что были на ней изображены, словно были в плену красных нитей, что так изуродовали прежнюю невинность цветка. Приблизив лицо к стене, Сяо Синчэнь всмотрелся в эту краску и потерев её подушечками пальцев поднес их к лицу. И мгновенно оцепенел. Это была не краска. Это была кровь. От внезапного осознания такой реальности голова мгновенно пошла кругом. По позвоночнику пробежал колючий холод, сердце так тяжело сжалось, что легкие словно попали в шипастую сеть. Он выбежал из комнаты вниз, понимая, что в доме так тихо не потому, что спят, а потому внутри просто никого не было. Сяо Синчэнь стал спешно открывать одну дверь за другой, видя привычные беспорядки. Но главного, людей, так и не нашел. Вдруг он резко остановился и перестал дышать. Протяжное, но очень недовольное мычание въелось ему в уши, и он понял, что звук идет откуда-то еще ниже, кажется из первого этажа. А когда спускался с лестницы понял, что звук исходит именно из-под неё. Там, под ступеньками, он нашел шар связанного тела, которое бросили туда как старый мешок, правда очень недовольный мешок. — М-м-м-м… — клочок ткани, которым ему перевязали рот, был мокрым от слюны, что стекла по его шее и сумела намочить даже ворот одежды. — Хах, ха… Сняв его, Сяо Синчэнь снова зажег шар света, неяркого, потому что в доме было страшно темно, а после продолжительной темноты резкий свет мог отрицательно сказаться на беззащитных ему противостоять глазах. — Что случилось? — перевернув его и усадив, как-то тихо спросил Синчэнь. Он очень боялся того, что ответ совпадет с его ожиданиями. — Куда мне идти за ним? А вот это уже спросил со слегка повлажневшими глазами и чуть распахнутыми губами, в надломе которых была видна сильная печаль и горе. Художник посмотрел на него своим прищуренным из-за света взглядом. Смотрел прямо заклинателю в глаза, попутно пытаясь отдышаться от пыток своего связанного положения. — Уходи отсюда, — всё еще отдыхиваясь, сказал он. — Зачем ты вернулся? — Я… — Синчэнь и хотел бы сказать, но язык не слушался. — Просто скажите, кто приходил, что произошло? Почему в его комнате на стенах кровь, почему там всё так разрушено? — Кровь? — слегка удивился художник, но тут же встряхнул головой. — Просто уходи. Ты уже и так создал проблем, причем себе гораздо больше. — Где Сюэ Ян? — Я не знаю. — Кто приходил в этот дом? — Я не знаю! — Вы лжете! — схватив его за ворот, низко выдохнул Синчэнь. — Я же вижу — лжете. Зачем вы покрываете этого человека, почему он так крепко держит вас в послушании? — Да ты, видать, свихнулся, — рявкнул художник и наклонился к нему. — Беги отсюда, глупец! Ты что, не понимаешь, во что вляпался? Они убьют тебя, они многих таких, как ты, убили. Что ты за парня-то переживаешь, он ведь тебе не нужен! — Нужен, — не мигая, совершенно не раздумывая над ответом низко выдохнул Синчэнь. — Нужен… Художник задумчиво на него посмотрел. — Тогда ты знаешь, куда идти, — неспешно сказал он, — ведь именно из-за тебя всё дошло до такого. Не будь ты таким глупцом, обошелся бы малой кровью, а теперь что? Пойдешь туда, чтобы умереть? Сяо Синчэнь совершенно не думал над этим. И не стал бы думать. Ему хватило лишь этой фразы мужчины, чтобы понять, куда теперь простирался его путь. А дорогу он уже знал. — Стой! А я?! — возмущенно крикнул художник, когда заклинатель словно птица сорвался с места и выбежал из дома. — Ах ты гадёныш! Беру свои слова назад, вы идеально друг другу подходите, оба отбитые на всю голову, старика в беде бросать! Он продолжал кричать и причитать, дергаясь со связанными за спиной руками, хотя думал совершенно не об этом. Его бросало в жар от того, чем эта ночь могла закончиться.

***

Запах рисовой пудры ощущался не рецепторами — он ощущался в голове, в душе, сердце. Не запах, а четко прорисованная на поверхности бесплотной души подпись человека, к которому вел этот след. Запах был особым символом, отпечаток пальца кровью, печать, подпись или даже имя. Запах говорил больше, чем рассказал бы самый болтливый рот. И Синчэнь был уверен — он найдет его на любом краю света, даже на том, что был так близко и развращал бессильную людскую сущность. Вся сила была не в теле, она была в мыслях, что раскрылись подобно капкану, в страстном желании сцепиться на одной конкретной плоти. А потому казалось не ноги вели его так быстро, а он сам, силой своей мысли, перенаправил себя к источающему зловоние разврата месту, так быстро там оказался. Но то, что увидел, повергло в чувство, какое он прежде испытывал лишь однажды, когда, если можно так выразиться, сдавал экзамен перед собратьями и наставницей своими охотничьими умениями. Тогда добыча, на которую он охотился, оказалась гораздо больше, сильнее и… тише. Она подкралась к нему так близко и так незаметно, что лишь развернувшись Синчэнь столкнулся взглядом с яркими хищными глазами. Неподвижны были оба. Но даже небо не знало, как встрепенулась и за мгновение остыла душа Синчэня, когда он понял в какую ловушку попал, и что стоит ему лишь двинуть пальцем, как хищник сразу же среагирует. А это означало лишь одно — смерть. Но никогда не забыть заклинателю то чувство страха, когда его прошиб холодный пот от мысли, предположения, что за ним следят. И оно оказалось верным. Самым тяжелым элементом той охоты стала именно эта неожиданность, и еще долго он после этого с криками просыпался по ночам, не имея сил унять столь пагубно сказавшийся на нем страх. Однако сейчас этот страх явил себя вовсе не потому, что он вновь столкнулся с прозрачными, как гладь воды, глазами зверя. На него смотрело красное марево, словно вырвавшаяся из преисподней красная дорога из огненного шелка, что охватила башню Дома ночных цветов, но пламя это почему-то горело так, что не источало дым и не жгло дерево, не чернило камень и металл. Пламя буйствовало, свирепо выбрасывая горячие искры, но даже запаха гари не было. Подобное пламя мир уже видел однажды, всего однажды. Но, кто бы мог подумать, что оно вновь явит себя, еще и в таком месте. К горлу Синчэня подступил неприятный комок из страха, сомнений и противоречий. Дом ночных цветов полыхал, но ни один человек даже не пытался потушить это пламя, хотя им это и так было сделать не под силу. Потому что такое же пламя когда-то окружило Безночный дворец, окружило гору Луаньцзан. И именно в таком пламени восставали ходячие мертвецы, подчиняясь зову флейты, чья музыка вынуждала пламя изгибаться словно шелковыми лентами, и всякого мертвого поднимать на ноги, перед тем вселяя в него лютую ненависть. Это не должно было существовать, он просто в это не верил. Звуков флейты не было слышно, но пламя свирепствовало, и что происходило внутри оставалось лишь догадываться. Но Синчэнь не мог позволить себе такую роскошь, лишь смотреть и догадываться. Он, в рукавах которого были спрятаны талисманы призыва мечей и талисманы с заклинаниями вошел внутрь, едва лишь соприкоснувшись с пламенем ощутив, как оно яростно вонзилось ему под кожу, требовательно обхватив сердце. Но сердце билось, было горячим и живым. И сопротивляющимся. Злу не удалось его поработить и огонь вынужденно отступил, чувствуя, как исходящие от биения этого сердца волны разгоняют само пламя. Внутри происходил настоящий мистический пир на горячем, красном словно сердце дне, что грозилось выпустить из себя всю возможную нечисть, что польстилась бы на то, что находилось за пределами башни Дома ночных цветов. Зал и так был красным, полный шелков и ковров, мебели и занавесей, когда Сяо Синчэнь был здесь в прошлый раз. Танцовщицы тогда тоже в красном танцевали, и их надушенные шали развевались прямо как изгибы пламени, что сейчас свирепствовало внутри. Картина разрушений и варварства, что ныне царствовала здесь, остро бросалась в глаза. Столы были перевернуты, мебель изуродована, пол был покрыт ошметками тканей и ковров. Башня имела много уровней, но без потолков, сверху был купол, как бы облекающий пространство в удлиняющийся круг, но сейчас некоторые балки, что служили подпорками верхних этажей, были сломаны и накренены. На нескольких таких балках висели клетки. Одна из них не была пустой. Он сразу заметил, что в этой клетке находится человек. Точнее лежит на боку, со связанными за спиной руками. Голова и туловище не двигались, черные волосы выходили за края прутьев, кончиками свисая вниз. Но руки… он хорошо их видел. Как видел и пальцы… девять пальцев, побелевших в контрасте с красными запястьями, что были туго стянуты жесткой веревкой. — Сюэ Ян! — позвал Сяо Синчэнь и вдруг услышал хриплый тянущийся вой. Только сейчас он наконец-то заметил, что зал был заполнен ходячими мертвецами. Они не были одеты как обитатели Дома ночных цветов, но среди них были и женщины, а потому с точностью судить те ли это люди Синчэнь не стал. Он раньше, чем планировал, призвал мечи и с точностью начал отсекать им головы, заметив, что эти почему-то куда более проворней чем остальные, что встречались ему в других поселениях. Он снова позвал Сюэ Яна, но тот то ли был без сознания, то ли не мог шевелиться, не отвечал ему. Где-то на втором этаже был слышен шум хлопающих крыльев. Служащие живым декором птицы, посаженные в клетки, изо всех сил стремились вырваться из них, щебеча и ударяя крыльями по прутьям. Под удары этих крыльев, под пение возбужденных страхом птиц Сяо Синчэнь увидел нечто, что заставило его челюсть слегка опуститься, а глаза не мигая уставить в сторону того, что приближалось к нему. — Браво, — несмотря на то, что под ногами была древесина длинного стола, шаги были звонкими, а вот голос чарующие бархатным, низким и невероятно красивым. — Ты нашел нас именно тогда, когда мы тебя и ждали. Извини, лепестков роз не было, но думаю пройтись по раскаленным углям для тебя будет не совсем новым ощущением, не так ли? Сяо Синчэнь потерял дар речи. До последнего он надеялся, верил в то, что этим человеком окажется Сюэ Ян. Он повернулся в сторону юноши, видя его лежащим в клетке, и снова повернул голову туда, откуда слышался стук шагов. Высокий, волосы черные и длинные, тело облегает охотничья одежда роскошного кроя и дорогих тканей. А на лице красуется маска, две маски: одна закрывает глаза, другая повторяет форму нижней части лица. Это была не разъединённая маска, это были две отдельные маски. Первую он узнал, уже видел её в лесу, а вот вторая… И тут Сяо Синчэнь вспомнил, что из-за темноты и того одурманивающего запаха не рассмотрел именно нижнюю часть лица нападающего. Сейчас же её скрывала маска. Это должно было значить, что человек, напавший на него в лесу, и этот — одно лицо. Или… — Слышал когда-нибудь рокот волн? — спросил мужчина, дойдя почти до края стола и, остановившись, сверху-вниз смотрел на заклинателя. Синчэнь опустил взгляд на его руки. Они были в перчатках. — Нет? Это хорошо. Ты там поплаваешь. С камешком на ножке и на дне морском. Пение птиц стало громче, отблески пламени ярче. Этого мужчину окружала невероятно сильная подавляющая аура доминирования, и даже по осанке уже можно было сказать, до чего этот человек неумолимый гордец, несломленный и невероятно сильный заклинатель. Он стоял легко, даже не приняв боевую позу, использовав в качестве опоры шаткий стол, которому впору было прогнуться под давлением такой силы, что окружала этого человека. Тогда в лесу что-то близкое Синчэнь ощутил, но сейчас оно буквально удвоилось, если не утроилось. — Красиво висит, не находишь? — указав рукой на Сюэ Яна, сказал он. — Можно было бы не в неудобной клетке, а в удобной петле. Но в таком случае до твоего прихода он бы уже остыл, и ни одно пламя мира уже не согрело бы его. — Вдруг мужчина словно бы усмехнулся, глаза в прорезях маски слегка сощурились, будто он и правда улыбался. — И даже тебе бы не удалось. Я слыхал, ты способен распалить этого парня. Хороший навык. Произнося столь легкие слова, мужчина повернул руку за спину и вытащил из-за пояса висевший там кнут, после чего ослабив его распрямил, позволив тому стечь полоской хорошо натертой кожи на землю. — Мне не понаслышке знакомы его удары, — тон его стал ниже на несколько градусов. Тело мужчины напрягло мышцы, его стойка стала тверже. — Говорят, ты с гор спустился? Дисциплинарными кнутами там наказывают очень часто, особенно в руках бешеных сук. Не надо было тебе отпускать юбку наставницы… Сяо Синчэнь. — Юбку? — Синчэнь нахмурился. — Меня воспитывали мужчины, о какой юбке речь? Это была ложь, но сказана она была так уверенно, что в голосе даже просквозило раздражение, будто сказанное действительно затронуло того, кто, вообще-то, воспитывался именно под началом женщины. Услышав его ответ, мужчина ничего не сказал, но ладонь на рукояти кнута сжалась крепче. Заклинатель следил за этим кнутом как за хвостом хищника, что лениво подергивал им, в то время пока всё остальное тело было неподвижно, напряжено, в любой момент готовое сорваться с места. Однако сейчас сорвалось не оно, а кнут. И рука, держащая его так твердо, взмахнула им, сделав в воздухе два оборота, явно набирая скорость для без сомнений рокового удара. А все роковые удары были нацелены лишь на одно — сразу же прикончить. Громкий звук расколовшегося дерева прозвучал прямо возле Синчэня, а поскольку он уклонился, то удар попал на балку, что лежала рядом. Толстая балка раскололась от одного удара хлыста, и, наверное, не стоило бы говорить, что никакой хлыст на такое не способен. Только заговоренный, и только в руках сильного заклинателя. — Верни мой меч! — спрыгнув на пол, агрессивно и громко сказал мужчина. В этом голосе слышалось давление и нешуточная угроза. Он стал сыпать ударами кнута так щедро, словно бы небеса благословляли теплым летним ливнем, и «ливень» этот рассекал даже камень, не говоря уже о плоти. Сяо Синчэню удавалось избегать прямых ударов, а пока он уворачивался, мысли его были острыми и собранными, как искусные кинжалы. Значит тот меч, что он украл, принадлежит этому человеку. Это могло объяснить, почему меч прожег Сюэ Яну кожу, за что Синчэнь до сих пор себя корил. Однако не объясняло то, почему меч был так благосклонен к Синчэню. Такие сильные мечи обладали своей волей, и захоти он вернуться к своему владельцу, уже давно бы это сделал. И того вариантов было немного: или владелец всегда был рядом, что несмотря на обожженные ладони Сюэ Яна всё еще делало его подозреваемым, либо этот человек намеренно играл с ним, и меч, что ближе всех был к хозяину, тоже вел эту игру, но для чего? Сяо Синчэнь понимал, что вступил в очень неравный бой. Кнут не давал ему возможности напасть или хотя бы сманеврировать так, чтобы обойти его и сойтись с этим человеком в ближнем бою. Судя по всему, меча у того не было, но этот чертов кнут, несмотря на длину, был таким проворным и быстрым, что даже ускорившись Сяо Синчэню никак не удавалось выкроить хотя бы каплю пространства, которое могло бы открыть ему дорогу к мужчине. А тот был неутомим, его рука двигалась легко и свободно, несмотря на тяжесть столь свирепых ударов. Понимая, что во что бы то не стало должен пробраться к нему, Сяо Синчэнь вытащил талисман огненного дыхания и выбросив его вперед на мгновение создал слепую зону, находясь за которой сказал: «Хорошо. Только бить перестань». — Проще договариваться с мертвыми людьми, — хмыкнул мужчина, но тем не менее кнут опустил. — Как и обыскивать. Пламя стихло, и снова вернувшись к началу их встречи мужчины вновь стояли неподвижно на расстоянии друг от друга. Один смотрел пытливо, даже весело, другой настороженно и опасливо. Погрузив руку в ворот ханьфу, Сяо Синчэнь вдруг замер, глаза его дернулись в сторону, неподвижно уставившись сквозь пространство. Мешочек цянькунь… он ведь остался в доме юноши, там, спрятанный среди приправ и пряностей. И Сяо Синчэнь, убегая той ночью, его не забрал! Чертов план летел в тартарары, без этого меча он не сможет сделать то, что хотел. — Извини, — вдруг мирно улыбнулся он, смотря мужчине прямо в глаза. — Кажется, я его… потерял. Сяо Синчэнь сам удивился тому, как складно изобразил чарующего глаз дурачка, столь раздражающе извиняясь за свою неловкость. Но его расчет оказался верен: раздражение, которого он добивался, четко отразилось в угрожающе наклонившейся голове мужчины, и это быстрое раздражение так напомнило ему вспыльчивость юноши, что Сяо Синчэнь ощутил острое желание обернуться и увидеть, в клетке Сюэ Ян или же нет. — А ты явно не знаешь, когда следует остановиться, — кажется усмехнулся мужчина. — Меч верни! Грубость, что так и просачивалась сквозь этот рык, все равно звучала красиво, и когда в отблесках пламени вновь хлыстнул кнут, направляясь прямо на заклинателя, мужчина изрядно удивился, когда увидел, что его кнут был пойман. Это было нелегко, и очень больно. Сяо Синчэнь исхитрился схватить этот кнут так, чтобы обернуть его конец вокруг своей руки, от запястья до локтя. Он сразу ощутил, что хорошо удерживает конец, а вовремя примененная магия не дала кнуту рассечь ему кость. На самом деле он мог и раньше позволить себя ударить, но только сейчас возник шанс именно схватить этот кнут. Что толку, если бы кнут пробивался через этот магический щит, рано или поздно сломя его, если Сяо Синчэнь никак не мог его схватить. А теперь он держал, и держал крепко. Ярость полыхала в его глазах. Увидев, что попался на уловку, мужчина сперва дернул кнут на себя, но Синчэнь не дал тому ослабить конец и вернуть свое оружие. Он, держа его натянутым, сделал твердый шаг вперед, захватив еще кожи и намотав на локоть еще один слой. — Ты труп, — с горящими глазами вдруг сказал он, и на поверхности его глаз и правда отблескивало пламя, ад которого царил вокруг. — Как ты только посмел… так сильно обидеть его, ранить то, чему я уже принес столько беды и горя, сгорая в агонии стыда и ненависти к себе за подобный поступок! Только представь, что с тобой будет, раз уж ты ему боль причинил, и вместо себя я буду ненавидеть тебя! Широко распахнутыми, но невероятно ошарашенными от какого-то прилива сильного возбуждения глазами, мужчина смотрел на настоящего зверя, что яростно сверкнул мечом, разрывая кожу кнута и тем самым лишая его прежней длины. — Как ты посмел посадить его в клетку?! — рычал Сяо Синчэнь. — Как ты посмел к нему прикоснуться! Разорвавшись, прежней натянутости кнута не осталось, и мужчина, что держал его так крепко, слегка покачнулся, сделав шаг назад. Он с явной ленцой и разочарованием отбросил от себя уже бесполезное оружие, и увидев на кончике сверкающего в пламени меча откровенное намерение убийства, кажется улыбнулся, хотя может и нахмурился. — Смотри внимательно, — неожиданно оказавшись у него за спиной так, что Синчэнь этого даже не почувствовал, мужчина обнял его за талию. — Как ты думаешь, кого в эту клетку следовало бы посадить? Зверя? Или настоящего монстра, выходца из далеких гор, которого так изощренно учили преследовать и безжалостно убивать. Скажи мне, что я не прав… Голова тут же ощутила боль, когда чужие пальцы властно сомкнулись в волосах, и наклонив его голову назад мужчина повернул её на себя и прижался отчетливой выпуклостью губ на своей маске к губам Сяо Синчэня. Губы были холодными, но гладкими, словно маска была из перламутра. Заклинатель в упор столкнулся с глазами, что прятались за разрезами верхней маски. И глаза эти были темные. Неожиданно ранее парализованный знакомым страхом неожиданности, Сяо Синчэнь вдруг прильнул к мужчине так сильно, что тот даже отступил назад. Руки заклинателя обхватили талию преступника, и держа его, он, сильно прижимаясь к его телу, стал буквально бежать назад, волоча позади себя этого человека. Тот не сразу понял, что он делает, но бросив резкий взгляд за спину увидел торчащие из разрубленной опоры куски дерева, к остриям которых его гнал этот заклинатель… Из-за того, как крепко Синчэнь вцепился в него, мужчина не смог в прямом смысле этого слова отцепить его от себя, а потому издав глухой рык ответно вцепился в него и прямо так и повернул их, из-за чего они оба упали на землю. Упали они очень сильно и громко, от такого падения даже ребра могли треснуть. И что-то правда треснуло, однако нечто более хрупкое, чем твердая сильная кость. Маска, закрывающая нижнюю часть лица мужчины, разломилась, но хоть и не упала, однако глубокая трещина вертикально «разрезала» его губы и нос. — Слабак, — вдруг сказал он, и вытащив припрятанный внутри одежды кинжал резко выбросил его вверх. — Нет! — закричал Сяо Синчэнь, но уже было слишком поздно. Кинжал срубил веревку, которая держала клетку, и та с громким звуком упала на пол. Тело внутри неё подбросило от этого удара, хотя Сюэ Ян так и остался неподвижно лежать к ним спиной. Буквально выгрызая себе путь наружу, ненасытная ярость исказила бледное лицо Сяо Синчэня, и спровоцированный этой подлой атакой, он, потеряв голову, кинулся к мужчине. Тот уже был на ногах, но оказался вновь сбит с них яростным столкновением с заклинателем. Сойдясь в рукопашной, он повалил его на пол, и схватив за волосы начал бить лицом об пол, слыша треск маски и видя её ссыпающиеся осколки. Мужчина ударил его локтем в грудь, и Синчэнь согнулся от боли, после чего был буквально отброшен ударом ноги. Но он не сдался. С удвоенной прытью он отбился руками от пола, что не дало ему полностью упасть, и снова бросился к мужчине. Схватив его за волосы, он поднял его лицо так же, как это недавно было сделано с ним. Мужчина обхватил его за руки, чувствуя, что заклинатель отходит назад, и вынужденно сделал несколько шагов. — Сдавайся, — буквально прошипел Сяо Синчэнь. — Зачем? — вдруг усмехнулись из-под потрескавшейся маски. — Дашь подышать немного перед тем, как меня все равно прикончат? Или тебе не дали приказ сделать это лично самому? — А ты вообразил себе, что понесешь ответственность перед мертвыми? — холодно заметил Синчэнь. — Перед живыми будешь отвечать. Живым. — Вершина милосердия, — напряженно держа его руками сказал мужчина и вдруг резко согнулся. Он прекрасно знал, что не сможет его с себя скинуть, поскольку заклинатель слишком сильно его держал, однако… однако такой крепкий захват давал другое преимущество. Если не отцепиться по доброй воле, то повалив его таким образом можно было раскроить его голову ударом собственной. Или коленями. Он бил своей собственной головой по лбу заклинателя и тот вынужденно разжал руки. «Он не предложил мне вернуть его меч, чтобы взамен отдать мой собственный, — голова после таких тяжелых ударов болела неимоверно, однако это не помешало Синчэню в привычной, даже сказать отточенной манере оценивать свое положение, пусть даже и запоздало. — А ведь предложив такую сделку, больше шансов вернуть свое, даже если бы он в итоге не сдержал свое слово. Он не предложил меч… значит ли это, что Шуанхуа не у него, и он вовсе о нем не знает?» Мечи были своеобразной визитной карточкой, учитывая разнообразие узоров, эмблему и клановые метки. Синчэнь не принадлежал клану, и его меч могли узнать только адепты его школы. Так кто же украл его меч? Какую игру они ведут и сколько им вообще известно… — Неплохо дерешься, берсерк, — кажется улыбнулся мужчина. — Прекрасный лютый мертвец бы получился… наверное. Я бы проверил. — Для этого тебе нужна душа, — перевернувшись, Синчэнь залитыми кровью глазами уставился на него. — А моей ты не получишь. — Не льсти себе, — хмыкнул мужчина, — даже если засунешь её себе в задницу, чтобы спрятать, я и её обследую, не волнуйся. Знаешь, с таким диким упрямством ты кое-кого мне напомнил. Я обратил на это внимание, как только увидел тебя, шагающего в белом. А теперь, когда ты с такой отчаянной яростью бросился защищать своего любовника, это сходство усилилось. Как жаль, что от того человека я никогда не дождусь прямых слов любви… О ком он говорил? Кажется, тон не изменился, но в нем неожиданно проскользнула… нет, не горечь. Гнев. Причем гнев нешуточный, словно он сердился на сам факт чьего-то упрямства. — Он мне не любовник, — слегка неуверенно протянул Синчэнь. — Ну еще бы, — усмехнулся мужчина. — Где же у тебя достанет мужества в нечто большее его приписать. Эта фраза Синчэня разозлила. Мало того, что этот мерзавец в качестве наживки взял Сюэ Яна, так еще произносит слова, что ранят и без того израненное сердце, измученное противоречиями и… слабостью, которую ему, похоже, не пересилить. Синчэнь знал, что зайдя в этот огонь, велики шансы не вернуться. Но он зашел. И разве же ради преступника? Что ж, не только… Неожиданно заклинатель усмехнулся. Глаза мужчины округлились, когда Синчэнь поднял два пальца ко рту, и из его губ слетел громкий свист. В тот же момент из пламени, что закрывало вход внутрь, впрыгнуло что-то, что имело самое запоминающееся имя на Земле. Нечто, что невероятно ловко миновало все преграды, с громким ревом вцепилось в руку мужчины, да так сильно сомкнул зубы, что тот взвыл, получив столь серьезную рану. Однако собака недооценила силу этого человека. Он одним ударом об пол сбросил с себя столь тяжелую собаку, и резко развернувшись обратно на заклинателя вдруг отправился в полет. Его отбросило одним точным ударом огромного куска дерева, что держал в своих руках Синчэнь. Мужчина пролетел над полом и грохнулся на него. Осколки его маски упали вместе с ним. В языках дьявольского пламени глаза Синчэня казались особенно насыщенными. В них огонь не отражался, а горел, заклинатель был невероятно серьезен. Сдавленный кашель лежащего на полу мужчины полоснул по ушам приближающейся победой. Слегка вздрогнув, тот, не выпрямляя спину, чуть повернул голову. А затем из-за занавеса его длинных волос открылся взгляд, в котором пылал огонь еще большей силы. Сяо Синчэню показалось, что его оглушили. Звон в ушах парализовал тело, свои собственные глаза, не двигаясь, смотрели на лицо, которое перед ним предстало. Даже сердце стало биться медленней, внезапно похолодели ладони. Эти глаза и губы, и… родинка под губой на молочно-белом, словно у призрака, лице. — Ну, маску снял, — развалившись на полу и раскинув ноги, Вэй Усянь криво улыбнулся, — как насчет закончить начатое и снять всё остальное?