Моля зверя о любви

Тьма превосходит свет. Её никогда невозможно разогнать целиком, и даже солнце не спасает от её детей — теней, что притаились и под широким навесом, и под длинными ветвями пышных ив. Сколько не борись, а она повсюду, она бесконечна, она… дает выход этому самому свету, который якобы призван с ней сражаться. Но знал бы кто о том, что свет такое же дитя тьмы, как и тени, а посему получается… что ребенок борется со своим родителем и даже не понимает это. А родитель не всегда благосклонен, не всегда он радушен к попыткам своего чада изувечить себя. Иногда тьма очень жестока, и никакие слезы не способны растопить льды её сердца. Сяо Синчэнь мечтал о тьме. Мечтал, чтобы она ослепила его, зажгла по ту сторону век вечную ночь, что обманом скрыла бы от него реальность. Он стал мечтать о тьме, потому что не мог поверить в то, что видит сейчас. Он… не верил, и уже начал подозревать, что сошел с ума. — Невозможно… — прошептал он, во все глаза смотря на оживший кошмар того, что уже однажды накрыло мир кровавым дождем. — Не верю… Этого просто не могло быть. Вэй Усянь… жив? Это было невероятно, невозможно! Он умер, он должен был умереть! Никому не пережить столь чудовищного взрыва темной энергии, что втянулась в тело заклинателя и, сжавшись до крошечной точки, высвободила всю свою энергию. — Как мило, ты всё же узнал меня, — улыбнувшись, Вэй Усянь обнажил свои белые ровные зубы и мило прищурился. — Видимо, тебя совсем не радует то, что ты видишь. Говорил же, что ты так сильно напоминаешь мне кое-кого, что меня прямо дрожь пробирает. Это могла быть иллюзия, магия, внушение… Сяо Синчэнь этого всего не отрицал. Он был абсолютно уверен — этот человек мертв, должен быть мертвым. И такой его уверенности была довольно весомая причина, потому что он знал… знал, как тот погиб. Да, никто не нашел тела. Но были те, кто видел взрыв. И те, кто видели его, рассмотрели и кое-что еще, вот почему Синчэнь был уверен в смерти Вэй Усяня. Он… должен был умереть, и это был не его выбор. Редкая удача в этом мире, чтобы можно было выбрать свою смерть или хотя бы назначить ей время. Смерть была довольно непредсказуемым партнером, и не всегда пунктуальным, хотя по идее приходила именно тогда, когда нужно. Ей, но не дрожащему перед её силой. Вэй Усянь не хотел умирать, во всяком случае не так, чтобы его попросту разорвало на тысячи частиц… Мужчина поднялся и начал лениво стряхивать с себя опилки и пыль. Сяо Синчэнь смотрел не мигая, его внутренние чувства буквально кричали ему бежать отсюда. Но он не мог, его держали стальные путы. Те самые, которые образовывали собой клетку Сюэ Яна. — Меня терзают смутные сомнения, — вдруг прищурился Вэй Усянь и улыбнулся, — что ты здесь не просто так. Назови орден своей школы, покажи эмблему своего меча. Кто ты, Белоснежка, откуда ты пришел? С твоим появлением выстроенный годами порядок пришел в запустение. Сяо Синчэнь молчал. Всё его нутро дрожало и было невероятно напугано той силой, что излучал этот человек, а от его спокойного голоса и улыбающихся глаз почти стучали зубы, так сильно челюсть сводила дрожь. Багровые языки пламени стекали по колоннам и этажам как красные водопады, усиливая и без того величие этой дьявольской красоты. Огонь двигался словно подчиняясь невидимым магнитным волнам, что задавали ему движение и форму, как бывает музыка трепещет от особых музыкальных волн. Но это дрожал огонь, неприкасаемая материя, агрессивная и бесконтрольная, если дать ей волю. — С какой непринужденной легкостью ты это пламя направляешь, — прошептал Синчэнь, не сводя с него взгляда. Вэй Усянь слегка наклонил голову. — Как и всегда. — Всегда? — удивился он. — Для «всегда» мне следовало бы пожить чуть больше лет, знаешь ли. — А ты разве не прожил? — Тебе ли не знать, что нет, — улыбнулся он и спросил: — Скажи мне, друг, я умер или… был убит? Тебе было хорошо видно, кто и как меня убивал? Я знаю, подобные твоим глаза наблюдали мою гибель и очень сожалели, что не они стали тому причиной. — Что за вздор ты несешь? — напрягся Синчэнь. — Меня там не было и быть не могло. Стоило ему это произнести, как прежде милое лицо мгновенно потемнело от накрывшей его тени такой лютой злобы, что Синчэнь невольно отступил назад под давлением тех эмоций, что излучали эти жестокие, сверкающие, но такие прекрасные глаза. — Если ты еще раз посмеешь так нагло и бессовестно солгать, — низким тоном выдал он, — я отрежу тебе язык и отправлю на ту самую вершину, с которой ты спустился. Глаза Сяо Синчэня распахнулись шире. Он вздрогнул, благо что не крупной дрожью, и ему повезло этот невольный трепет своего тела скрыть. Вэй Усянь же, опустив голову, словно бы задумался о чем-то, а после Синчэнь увидел, как в языках пламени скользнуло медленное движение. Из багровых, переливающихся водопадов начали выходить фигуры, определенно принадлежащие человеческим, и не прошло и минуты, как они встали за спиной Вэй Усяня, образовав перевернутый полумесяц. — Я был убит, как тебе такое? — мрачно произнес он. — И только я могу знать об этом, так как хорошо запомнил. Не сомневайся в том, что я — это я, во плоти. — Но если ты был убит, — тихо заговорил Синчэнь, — то как же… — Жив? — дернул бровью Вэй Усянь. — О, это очень просто. Хочешь покажу? Сяо Синчэнь не ответил. Могло показаться, что от шока он совсем перестал мыслить, но будь при нем его меч, он бы спросил иначе. «Об этом знаешь не только ты, но и тот, кто тебя убил, — сказал бы Сяо Синчэнь. — Убийца тоже знает то, что он тебя убил, а чтобы убить, должен был быть достаточно близко, чтобы внушить твое возвращение…» Сяо Синчэнь не верил в возможность воскрешения Вэй Усяня, во всяком случае не в его первоначальном теле. Вэй Усянь мог вернуться из мертвых, например, переродившись или захватив чье-то тело. Но свое он потерял, его попросту разорвало и ничего не осталось, даже трепета энергии. Невероятной силы духовный поток ударил так стремительно, что Синчэню показалось, словно его грудь разрывает изнутри. Это была очень тяжелая сила, её бесплотная духовная масса поражала воображение. Она совершенно не нашла никакого сопротивления в естественном духовном поле Сяо Синчэня, она просто прошла сквозь него, что означало только одно — человек перед ним действительно живой, и бьет в полную силу. Обычно, если применяешь фальшивый облик, на его поддержание уходит значительная часть Ци, и такие тяжелые удары просто верх искусства магических способностей. Вэй Усянь потерял свое ядро, но благодаря темной Ци имел весомую магическую мощь, и удар, который ощутил Синчэнь, не дал ему понять какую же силу Вэй Усянь применил: духовную или же темную, сумрачную. — Как насчет того, что убийца тоже мертв? — неожиданно подмигнул Вэй Усянь, из-за чего едва не упавший от удара Синчэнь сквозь сильнейшую боль все равно застыл взглядом на нижней точке. Как он… понял его мысли? — В ту ночь очень многие погибли, в том числе и твои. — Я не понимаю! — громко закричал Синчэнь. — Не понимаю! Глаза Вэй Усяня потемнели. — Выпотрошите ему мозги, — глухо сказал он, обращаясь к тем людям, что были за его спиной. — Не понимает он… Да к черту вас! Я сам его прикончу. Вэй Усянь начал наступать, и Сяо Синчэню пришлось быстро отходить назад. Резкий взмах меча прямой линией чуть не снес ему голову, он едва успел уклониться. Сделав выпад, Вэй Усянь весьма резво принялся наносить быстрые сокрушительные удары, и не столько сила, сколько ловкость могла спасти от них. Сойдясь, металл со звоном отбивался друг от друга, удары были такие тяжелые, что искры были похожи на короткие вспышки бенгальских огней. Меч Вэй Усяня как будто бы был накален, разогрет багровым пламенем и почти кипел от переполняющей его злобы. Это был не тот меч, что был украден в лесу, но, очевидно, соединившись с духовными потоками Вэй Усяня, преисполнился его лютой энергии, высвобождая её через себя. Меч же Сяо Синчэня, присланный наставницей взамен украденного Шуанхуа, был не так силен, гораздо больше он славился выносливостью и своим редким металлом, почему и мог выдерживать такие тяжелые удары, в то время как сложность самой фехтовальной техники должен был выдержать уже он, Сяо Синчэнь. При всех своих знаниях он еще никогда не видел такого фехтования. Сильный доминирующий порыв был вложен в каждую атаку, и в то же время это была паутинка, сложная и невесомая в каком-то смысле. Слишком быстро двигался Вэй Усянь для такой сложной техники, что в свою очередь означало, что этот стиль боя практикуем им уже давно, но почему-то Сяо Синчэнь не смог его опознать. — Отпусти его… — сойдясь в ударе, прошипел Сяо Синчэнь. — Ты еще будешь ставить мне условия? — спокойно, даже без сбивчивого дыхания удивился Вэй Усянь. — Ты не выйдешь отсюда живым. — Пусть он тогда выйдет. — Ну, если мертвец сможет сделать хотя бы шаг, так и быть, я сниму пламя, пусть уходит. Силы мгновенно ушли из задрожавших рук. Вэй Усянь этим воспользовался, и выхватив его меч перевернул его и посмотрел на эфес. Символы, что были изображены на нем, были меткой мастера, который его сделал. Мастера, не клана. Обычно это означало то, что воин или заклинатель были бродягами и странствовали, не принадлежа какой-то школе. Взгляд Вэй Усяня неодобрительно сощурился. Он в пол-оборота посмотрел на застывшего Сяо Синчэня, так, что был виден лишь профиль его лица, и дернул бровью. — Хм, — с сомнением протянул он, — бродяга, значит… Убожество. Выбросив меч, он с досадой выдохнул носом и вдруг тихонько захихикал. — Скажи, а зачем он тебе? — кивнув в сторону клетки, спросил Вэй Усянь. — Кем ты себя вообразил? Любовником? Какой жестокий любовничек, не правда ли, мальчики? Ответить такой черной неблагодарностью тому, кто приложил столько сил, чтобы этого бродягу от нас прятать, да еще и так хитро, почти на виду! Сяо Синчэнь поднял на него взгляд. В глазах его плескалась глухая ярость. — Что, не по душе слова? — усмехнулся Вэй Усянь. — Так и быть, добавлю еще парочку. Твоего прекрасного имел весь Куйчжоу. Ну что, будешь еще просить за него? А может благородно продолжишь любить? Сяо Синчэнь молчал. Было видно, как отсветы пламени танцуют в его чуть влажноватых глазах. — А ведь он говорил, что сострадает тебе, — вдруг тихо произнес Синчэнь. — Я еще тогда подумал, до чего же это печально… сострадать навозной куче, в которую он неосторожно вляпался. Взгляд Вэй Усяня резко поменял тональность, его явно задели эти слова, но не успел он как следует подумать над услышанным, когда глаза его вдруг распахнулись шире и он резко развернулся, но избежать атаки все равно не успел. Шестиконечная снежинка с раздвоенными концами наполовину вонзилась ему прямиком в ключицу, естественно раздробив её. Боль скрутила сразу же, и это был своеобразный ответ на ту атаку, что чуть не разорвала Синчэню легкие. Он стал выбрасывать еще металлических снежинок, четко и взвешенно двигая руками, с точностью до миллиметра попадая туда, куда хотел. Злоба кипела в его сердце, стыд, обида и отчаяние затмевали разум. Он прежде не желал убивать живых, никогда этого не хотел… до этого момента. — Кто кого еще имеет? — криво улыбнулся Сяо Синчэнь, попадая по, как он понял, мужчинам, что кинулись врассыпную, но не с целью убежать, а подойти к нему ближе. — Уж не я ли тебя? Как же красивы были отблески пламени в светлом металле, что, казалось, в воздухе витали не «снежинки», а настоящие огненные цветы смерти. Острые края всех снежинок были продолговатыми, раздвоенными, а от того и резали так глубоко и больно. И их было много. Они словно размножались в воздухе, от одной отлетало еще две-три и кружили, кружили бумерангом, пока не попадут в какую-нибудь цель. Вэй Усянь со злобой вытащил оружие из своей раны, и зажав снежинку в руке не сводил взгляда с Сяо Синчэня. Снежинка в его руках загорелась дьявольски-красным, и остервенело отправив её в полет, наблюдал, как от уже огненного цветка волнами исходит пламя, да такое сильное, что от возросшего жара даже помутилось в голове. Казалось, поднимая градус жара, Вэй Усянь словно ждал чего-то, но судя по изменчивости его лица этого не происходило. Он всё с большим сомнением смотрел на заклинателя, что так искусно отбивался от нападающих на него людей, и всё больше хмурились его брови. «Неужели ошибся? — думал он. — Сколько противоречивых сомнений. Но в одном я уверен — этот парень мне чертовски не нравится…» Такое иногда бывает, когда доказательств нет, но ощущение такое, словно видишь перед собой четкую картину, но не можешь, не можешь, черт возьми, четко обозначить себе её содержимое. Ты видишь истину, но не можешь схватить её, чтобы сделать более материальной. — Отойти! — вдруг громко закричал Вэй Усянь. — Всех касается. Хватило и первого слова, чтобы все те, кто ранее так резво бросался в бой, немедленно сделали несколько шагов назад, после чего, не сговариваясь, снова стали за спину Вэй Усяня. Сяо Синчэнь поразился. Не столько сам отход, сколько эта позиция так напоминала не боевой строй, а… заступить за спину отца, который их защищает, который первым принимает удары. Хотя, собственно, так оно и было. Тени и вспышки играли на лицах заклинателей, кровь багровыми нитями стекала с открытых ран. Вэй Усянь, не сводя взгляда, слегка коснулся подушечкой большого пальца раны на губе и увидев отпечаток крови довольно ухмыльнулся, в итоге слизав остатки крови с губы. Сяо Синчэнь не был приучен так церемониться, поэтому просто сплюнул скопившуюся во рту влагу с отчетливым привкусом металла. — Я не отступлюсь, — тихо, но сдавленно сказал Сяо Синчэнь. — От чего? — весело спросил Вэй Усянь. — И советую подумать над ответом как следует. Ты больше не представляешь для меня интереса, увы. — Интереса? — нахмурился Синчэнь. Вэй Усянь довольно прищурился, при этом слегка сжав губы, словно в робком преддверье поцелуя, после чего и вовсе со смешком выдохнул. — Давай так, — предложил он, — я ухожу с тобой, но парень остается в компании… моих голодных половозрелых котят, идет? Или же я отпускаю парня, но взамен ты отказываешься от погони за мной. Что выберешь? Сяо Синчэнь нахмурился еще сильнее. Вэй Усянь что, испытывает его на мразотность? Еще и в обоих вариантах поставил заведомо невыгодные условия, невыгодные именно для него, Синчэня. — Я намерен не отпускать вас обоих, — спокойно сказал он. — Я ни от одного из этих преследований не откажусь. — Ну ладно я, — вдруг засмеялся Вэй Усянь, — а парня-то за что мучаешь? Понятно ведь, что он для тебя пустое место. Ты ведь использовал его, чтобы выманить меня. — Ложь! — голос Синчэня зазвучал громче, чем он рассчитывал. — Это ты использовал его, чтобы выманить меня! Ты подло воспользовался… — Чем? — глаза Вэй Усяня до того страшно расширились, что пламя, сверкнувшее в них, больше напоминало свечение меча в резком ударе, нежели огонь. — Уж не о любви ли речь? И неужели о твоей? Кого ты обманываешь, чудовище, тебе до любви как большинству совершенствующихся раком до луны. Если бы ты любил, он бы никогда не оказался в клетке, и кровь бы тоже не пролилась. Ты трахаешь его, и лишь только в этом случае держишь в своих объятиях, в иных ситуациях даже касание твоего пальца уже недостижимая роскошь, не правда ли? — Клеветник, — буквально просычал Сяо Синчэнь. — Неужели? — Вэй Усянь развеселился еще сильнее. — Тогда докажи. Иди, приласкай его, освободи от страданий. А мы спокойно уйдем. Обещаю, лично тебя мы более не потревожим, бродяжка. — Ты не выйдешь отсюда. Призвав свой меч, Сяо Синчэнь поймал его, притянувшегося с земли, в свою ладонь, и довольно остро посмотрел на мужчину. — О нет, — черная тень снова упала на глаза Вэй Усяня, голос его стал истекать темным сумрачным шепотом, — это тебе уже никогда не покинуть место своего падения. Удивленно склонив голову, Сяо Синчэнь вдруг напрягся, ощутив, как по спине пробежал предупреждающий холодок, но не успел он обернуться, как что-то твердое и тяжелое ударило его по затылку. Заклинатель еще успел почувствовать свое громкое падение, и даже увидеть, как темнеет в глазах, ведь веки были подняты. — Бедняжка, надо было выбирать, пока давали такой шанс, — чья-то расплывчатая фигура, что, казалось, разгоняла собой пламя, двигалась подобно взмаху крыла бабочки, что раздваивается в глазах, и присев довольно ласково погладила заклинателя по влажным волосам, — ведь теперь выбрать ты не сможешь. Веки тяжело опустились. В земном закате горизонт обычно прошивала золотая нить. В этом нить была цвета темной крови, зловеще сужающаяся в уплывающем и ослабевшем сознании.

***

Когда-то, когда ему было всего десять лет, один мальчик на горе довольно сильно испугал его. Он надел белую маску, закрывающую всё лицо, и накинулся на Сяо Синчэня. Когда тот упал, сконфуженный случившимся, мальчик слегка приподнял маску, показывая длинный розовый язык. — Бе-е, — показав язык, он заулыбался во весь рот, явно довольствуясь тем, что у него получилось застать уже тогда подающего большие надежды паренька. — Попался! Тогда наставница сильно отругала мальчика, и совсем не потому, что тот так поступил. Она ругала его за маску, которую он использовал. Что же это была за маска? Самая обычная, белая, нисколько не инструктированная, не резная. Но, казалось, ценность в ней Баошань Саньжэнь находила очень весомую. На маске, тонкими движениями кончика кисти, было выведено три линии, образующие глаза и… улыбку. Сяо Синчэнь хорошо запомнил эту, кажется, созданную вручную маску. Ручными были лишь линии, и оттенок чернил, что её расписали, он узнал. Такие делали только на горе, из особого материала. Почему он вспомнил об этом сейчас? Да просто потому, что столь знакомая ему маска вновь склонилась над его лицом. «Маленький плутишка хочет просто подшутить над нами, — пронеслось в его словно опьяневшей голове. Она была тяжелой, как и тело, но со странным налетом нарушенной гравитации, когда его собственное тело ощущалось так, словно плавало в вакууме. И даже в таком положении он умудрялся думать лишь об одном человеке. — Маленький… мой мальчишка…» Некто в белом красивом халате, таком же простом, которые обычно носят на той горе, с которой спустился заклинатель, склонился над Сяо Синчэнем, склоняя голову то к левому, то к правому плечу, причем делал это так, словно копировал движения кукол в известном театре. Был такой театр, где актеры наряжались куклами и двигались соответственно. Глаза Сяо Синчэня были расфокусированы, он со смесью удивления и пытливости смотрел на тонкие линии глаз. Они были нарисованы так, словно щурились в улыбке. Сяо Синчэнь протянул к человеку руку, но тот, не разгибая ног, сделал шаг назад, хитро поводил пальцем, словно говоря «не трогай», и снова склонил голову. Сяо Синчэнь и моргнуть не успел, как к нему с тем же любопытством направились точно такие же люди, все как один. Их было двенадцать. — Где я? — пробормотал он и задумал встать, но только задумал. Тело его было настолько дезориентировано, что мужчина даже не смог толком перевернуться. Казалось, в его голове такой туман, что стальными кандалами опутал тело. — Кто вы? «Куклы» ему не ответили, издав тихое, похожее на звук отростка на хвосте гремучих змей шипение, что на деле оказалось пародией на человеческий смех. Они даже приложили ладонь к линии рта на маске, став похожими на смеющихся женщин. Они стали указывать кончиком вытянутого пальца на заклинателя и смеяться. Кукла, подошедшая к нему первой, вновь приблизилась к нему и протянула ему свои руки. Только теперь он заметил, что руки эти были в перчатках. Человек в маске лихо поднял его и вдруг отбросил от себя, словно свернутый в валик ковер. Другой тут же подхватил Сяо Синчэня и снова передал эту «горячую картошку» очередной кукле. Они стали перебрасывать его, а Синчэнь даже не мог устоять на прямых ногах, его водило, словно пьяного. Куклы начали кружиться вокруг него, всё время ускоряясь, словно вихрь, и вскоре Синчэнь потерялся в этом водовороте взмахивающихся рукавов и белых одеяний. Линии на масках накладывались друг на друга, что, казалось, это уже не множество масок, а одна единая, такая же смеющаяся. — Господин… — с таким же вытянутым шипением, как и ранее звучал смех, окружили его голоса. — Милый господин. Кружитесь, кружитесь. И он кружился, точнее, они его кружили, что лишь усиливало туман в его голове. Белое пространство вокруг них, так похожее на холст, вдруг стало менять окрас, приобретая зеленые оттенки. Синчэнь даже не понял насколько знакомый вид приобретает этот холст. Дорога, что отразилась на нем, образуя собой пространство, была той… что привела его в Куйчжоу. — Господин, сильнее, сильнее кружитесь! — уже громче, хотя всё так же ласково шипели голоса, и вот дорога в Куйчжоу сменилась другой. Теперь это был Орден Лань Линцзинь. Виды накладывались друг на друга так стремительно, что это было похоже на поочерёдное накладывание эпизодов одного кинофильма, только более сложно, более реально. Но вот уже сам Синчэнь увидел знакомую тропку, входящую в темный глубокий лес. Если пройти этот лес и начать идти вверх, а потом, свернув на восток, перебраться с одной стороны ущелья на другое и свернуть уже на запад… то эта дорога выведет его к началу горы. Той самой горы. Сяо Синчэнь начал дрожать. Он заметил, что многочисленные руки принадлежали двенадцати куклам. Тринадцатая же, отойдя в сторону, всё время смотрела на сменяющиеся виды. И линии на её маске постепенно теряли свою улыбку. Сяо Синчэнь попытался было воспротивиться, попытался хотя бы остановиться, но вихрь был так силен, что он наконец-то понял, что это. Это были те самые дикие пляски, которые весной распространены в лесах и горах, на которых люди взывают к богам и сходят с ума от той волнующей энергии, что создает для них танец. Синчэнь… Он думал, что единственный услышал этот мягкий, полный алого бархата голос, но нет. Стоило ему только прозвучать, как тринадцатая кукла резко обратила на него свой взор, так быстро и нервно повернув голову, что это не могло не привлечь внимание. Опомнись! Остальные куклы, казалось, тоже начали чем-то беспокоиться, а потому прильнули к заклинателю всем телом. Сперва одна кукла его обняла, потом вторая из-за спины, третья обняла со стороны левой руки, четвертая со стороны правой, и так далее, пока все они не облепили его, как тянучка палочку. И они двигались, все равно двигались, образуя вихрь, что так губительно сказывался на разуме Синчэня. Очнись же, они убьют тебя, ты уже умираешь! Вдруг куклы, как по щелчку пальцев, все до единой разомкнули свои объятия и отпустили его. Отпустили, да… в объятия той самой тринадцатой кукле. Она тоже крепко обняла его и, не двигаясь, начала смотреть ему в глаза. Потом расцепила руки, начав как-то странно, опять же, словно кукла, изгибаться. Вот она чуть присела, после чего последовала недолгая пауза, за которой следовал поворот головы к плечу, и снова пауза, после которой она повернула голову уже в другую сторону. А после взяла его руки в свои, и делая все те же паузы между шагами, уводила его всё дальше. И Синчэнь послушно шел, его руки были вытянуты, и он видел, что за спиной куклы собрались другие. Это показалось ему знакомым, но он никак не мог понять, почему это так ему знакомо. Синчэнь, Синчэнь! Снова этот встревоженный голос. Синчэнь думал, что куклы в прекрасных белых одеяниях и с масками на лице куда-то ведут его за собой. На деле же это он шел спиной вперед, вытянув руки, а куклы шли лицом к его лицу. Синчэнь шел спиной, не видя, что чем дальше идет, тем ближе… чернеющая за его спиной пропасть, такая зловещая и глубокая, что от этого было очень, очень страшно. Было бы, если бы он видел её, потому что ему казалось, что его ведут вперед, а не он отступает к такой гибели. «Мы так не договаривались…» Маска на лице тринадцатого снова стала приобретать эмоцию гнева. Голос, что сейчас прозвучал, отличался от того, что был прежде. Он был ниже, и хоть не обделен бархатом, но тот голос… принадлежал ведь наставнице. А этот тогда кому? Синчэнь не мог до конца понять, но этот голос тоже казался ему знакомым, но в его голове это была такая вереница из различных голосов, что он уже не отличал женский от мужского. Этой минуты промедления хватило, чтобы внезапный вихрь совершенно другой природы вдруг захватил Синчэня и буквально в последний момент спас его от падения в пропасть. Мужчина вдруг оказался в объятиях сильных, но нежных рук. Кукла мгновенно подалась назад, но при этом издала такое злобное шипение, что ни одной гремучей змее с этим было не сравниться. — Приди же в себя! — громко взывала к нему Баошань Саньжэнь. Её внешность была изменена, и голос тоже был изменен, но по какой-то причине, должно быть, из-за того, что она этого хотела, заклинатель узнал её. — Они убьют тебя, проснись же! Сяо Синчэнь не понимал. Куклы, что сперва казались напуганными расступились, и вперед вышла та самая маска. Она не медлила, и ступая тяжелой поступью подошла к ним и вдруг схватила Саньжэнь за волосы, оттаскивая её. Не говоря ни слова, она повалила её на землю и начала истязать, бить по лицу и туловищу, сыпя ядовитым шипением. Саньжэнь лишь слабела сильнее, постоянно протягивая руку к Сяо Синчэню. — Открой глаза! — в последний раз закричала она и исчезла в дымке прохладного тумана. Тринадцатая кукла разомкнула пальцы, когда это случилось, и словно бы немного застыв обозревала эту дымку тумана. Казалось, она не хотела, чтобы это так быстро закончилось. — Не открывай глаза, — чьи-то теплые ладони накрыли веки Сяо Синчэня. — Поспи еще немного. Такой нежный ласковый голос. Синчэнь инстинктивно потянулся к нему, а физически — к рукам. Он ощупал их, сам не понимая почему это делает. Он коснулся пальцев, большого, среднего, безымянного. И мизинцев на обоих ладонях, чувствуя ровные прямые фаланги. Оба мизинца были одинаковыми по своей длине и главное… они были. Оба. Это вдруг настолько ошарашило его, что он почти мгновенно пришел в себя, еще успев услышать «Брось эту падаль», после чего последовали лишь еще более крепкие объятия, да такие живые, что почти вливали в него свое тепло… Сяо Синчэнь резко открыл глаза и очень вовремя: цыплята, что залезли ему на грудь, прыгнули ему на лицо, намереваясь клюнуть в глаза. Он испуганно стряхнул с себя это желтое бедствие и всполошенные цыплята бросились врассыпную, убегая к своей матери. Та гневно захлопала крыльями, возмутившись на пару с детьми, и стала уходить прочь. — О небеса, моя голова… — болезненно пробормотал Синчэнь, подняв туловище и схватившись за голову. — Боже, как же болит… — Боже, это катастрофа! — чье-то отчаянное громкое восклицание словно разрывная граната взорвалась в голове Синчэня. — Да будьте вы прокляты, заклинатели, все! Сяо Синчэнь болезненно зажмурился, стойко перенося все последствия этого шумового взрыва, и кое-как подняв веки сфокусировал взор. Человеком, чей голос чуть не разорвал его голову, как шарик с воздухом, был Ван. Его бледное, даже сказать сокрушенное лицо выглядело зло и отчаянно одновременно. Схватившись за голову, он медленно брел между обломками, то и дело цепляясь ногами за те куски разрушений, что из-за сильной температуры вплавились в пол. — Боже мой… — стенал он, — перила ручной работы, техника императорских резчиков по дереву, а это! — он с ужасом смотрел на изувеченные столы, — красное дерево, да еще и украденное у горных разбойников, которые украли его из дворца самой Императрицы! Все колонны, тюли, ковры и даже пол — всё изувечило пламя. О несчастный, несчастный я, несчастны мы все! Всё, что нажито непосильным ночным трудом, всё пропало! Сколько сил и денег теперь уйдет на то, чтобы это всё восстановить… Внутри было довольно оживленно. Девушки в тонких платьях, явно танцовщицы, уже подметали пол, а юноши, чей макияж еще не был смыт, хотя и нуждался в том, чтобы его освежили, носили обломки, складывая их в две кучи: те, что уже никак не восстановить, ближе к выходу, а всё остальное громоздили на том самом пьедестале, на котором танцевали танцовщицы. Ван же подсчитывал убытки, причем делал это с таким лицом, словно распотрошили не Дом ночных цветов, а его собственное тело. — Декорации в стиле демонических элементов, жемчуг и птицы… — сокрушался он, разве что не плача на груди тех девушек и юношей, что, обняв его, окружили мужчину небольшим кольцом, — всё пропало, всё! Кому мы теперь будем нужны, наши крылья сгорели, а лицо потекло от слез. Горе, горе нам несчастным… Убытки были действительно большими. Огонь не сжег всё окончательно, но изрядно попортил стены, очернив их, сильнее всего от него пострадал именно первый этаж. Поскольку огонь этот был необычен, он действовал не совсем так, чтобы сжигать, скорее уж просто обволакивал предметы, но при нужном указании мог и гореть даже сильнее, чем обычный огонь. Поэтому Башня снаружи почти не пострадала, а внутри хоть и понесла убытки, но если отдраить стены, пригласить плотников… Хотя нет, без магии это место так быстро не восстановишь. Синчэню было не до его криков. Голова буквально раскалывалась на куски, затылок горел от боли. Тот, кто так сильно приложил его, явно не знал пощады, и не будь Синчэнь заклинателем, такой удар заставил бы вытечь его мозги, расколов черепную кость. Пошатываясь, еще даже толком не встав. Сяо Синчэнь огляделся и заметил вещь болезненно поразившую его в самое сердце: клетка, которая так подло была сброшена на землю… не пустовала. Там всё еще лежал Сюэ Ян. — Не может быть… — испуганно прошелестел он, даже не спрашивая себя, почему до сих пор его никто не растолкал или хотя бы не проверил, жив ли он. — Сюэ Ян… Встав на тяжелые ноги, он побрел к клетке, вцепился в неё, понимая, что двери нет. Он начал нервно нарезать вокруг неё круги, всё время хватаясь пальцами за прутья, пока наконец не сообразил, что в таком случае единственным входом может быть только низ клетки. — Прости, — прошептал он, переворачивая её, из-за чего Сюэ Ян мягко перекатился на железные прутья. — Я сделаю это быстро… Он ударом кулака выбил в дне дыру и, разомкнув пальцы, потянул на себя дерево изнутри. Оно не сразу поддалось, слишком крепко держалось, а потому пришлось повозиться, прежде чем дно клетки было освобождено от куска дерева, что и позволило проникнуть внутрь. Сюэ Ян не двигался. Его бледное изможденное лицо было покрыто слоем пепла, а в волосах запуталось несколько перышек тех птиц, что сгорели в ночном пожаре. Вид ужасный, и такой болезненный! Связанные руки за спиной отекли, на запястьях уже были видны уродливые алые метки. Жесткая веревка ранила нежную кожу, и видя такие увечья, Сяо Синчэнь не мог не испытывать страдания и муки совести, ведь это из-за него приманкой оказался человек, боль которого он так не хотел видеть. — Сюэ Ян? — легонько хлопая его по щекам, Сяо Синчэнь начал нервничать, не видя реакции. — Сюэ Ян! Но он не реагировал. Безвольно повиснув у него на руках, с откинутой головой и обнажившейся белой шеей, он был похож на истерзанного лебедя, такого красивого и такого… одинокого. Его неподвижное тело до странного гармонично умещалось в объятиях заклинателя, что казалось, именно в них ему самое место. Испугавшись, что произошло непоправимое, Сяо Синчэнь низко склонился к его лицу, слушая, как ни странно, тихое и спокойное дыхание. — Ты спишь? — слегка удивленно произнес он, отчего-то внутренне ожидая, что сейчас Сюэ Ян распахнет губы и недовольно проворчит: «Сплю», после чего откроет глаза. — Ты просто спишь… Вот почему ночью он никак не реагировал, его просто усыпили. Когда утреннее солнце начало подниматься выше, его золотые лучи пробрались в щели резных окон, освещая не только последствия развернувшегося ночью побоища, но и изнывающую от боли, однако крепко стоявшую на ногах фигуру, что прижимала к груди бессознательного человека и твердыми, хоть и не быстрыми шагами, удаляющуюся из порочного места. — А-а, наш герой, — наконец-то заметив его то ли издевательски, то ли просто темно протянул Ван. — Еще и с добычей уходит, как какой-то дикарь. Тебе что, не хватило ночи, решил сам добить несчастного под утро? Бессовестное ничтожество. Сяо Синчэнь остановился. Они как раз стали в профиль друг к другу, но до тех пор, пока не заговорил, Сяо Синчэнь не смотрел на него. — Закрой свой рот, — стрельнув на него хоть и спокойным, но необычным как для привычного своего состояния взглядом, Сяо Синчэнь слегка прищурил глаза. — Я-то вынесу его на руках, а вот на чем вынесут тебя, вопрос открытый… Лицо Вана вытянулось от удивления. Он издал нервный смешок и видя, что Синчэнь спокойно проходит мимо него, повернулся к спине заклинателя с довольно темным взглядом. — Это угроза? — еще более спокойно спросил он, распрямив плечи. Сяо Синчэнь остановился. — Рекомендация, — не оборачиваясь, сказал заклинатель, но все же слегка повернул голову. — Повторить, чтобы дошло? Ты больше к нему не прикоснешься. Взгляд Вана смягчился, став источать пламенную хитрость. — Так что же, — изогнув бровь, слегка улыбнулся он, — в самом деле решил, что он твой? Сказал же, ни у кого не хватит смелости это живое пламя голыми руками обхватить, и уж кто-кто, а чистенький даос это должен знать лучше других. — Он мой, — спокойно сказал Сяо Синчэнь и вдруг его голос понизился, — а за пламя кое-кому придется ответить головой. Произнеся это, он спокойно продолжил идти дальше, к выходу, распахнутые ворота которых почернели в таком дивном узоре, словно языки пламени, жадно перекинувшиеся на стену вокруг них. — Нет, ну вы видали эту наглость? — воскликнул Ван. — Принес такие убытки, заставил страдать мальчика, да еще и зубы скалит! Да я тебя засужу, проклятущий, ты этому заведению еще компенсацию будешь выплачивать за то, что ни демона не унял, ни извинений за это не принес! Синчэнь если и слышал его, то виду не подал. Единственный демон, которого он не смог укротить, это он сам, так глупо и самое главное сознательно поддавшись эмоциям и злости. К тому же… его снова обокрали. Пока он был без сознания, его, судя по всему, обшарили с ног до головы, забрав даже то, что было спрятано заклинанием. В итоге он снова остался без оружия, но теперь еще и без талисманов, и без денег. Спасибо хоть одежду оставили. И жизнь. Видать, он так этого Вэй Усяня повеселил, а тот ведь славился своей любовью к интересным личностям, что за столь прекрасное шоу заклинателю подарили жизнь, так сказать использовав её в качестве оплаты за «тяжелые» труды. Шуту ведь тоже трудно веселить господ, особенно таких важных и требовательных, поэтому его труд должен быть хорошо оплачен. А какая плата может считаться более высокой, чем та, что включает в себя возможность унести ноги с кровавого пира? То, что с ним пытались сделать, было настолько сильной техникой, что даже вообразить, что кто-то использовал её с такой быстротой, мгновенно погрузившись в медитативное состояние, было каким-то сумасшествием. Техники влияния на разум были сложны в применении и опасны в последствиях, ведь попасть в чью-то голову все равно что увидеть сон наяву. Если забудешь, что это сон, растворишься сознанием как в кислоте и исчезнешь, оставив после себя лишь тело, принадлежащее дураку. Это будет просто тело… но хотя бы живое тело, а Синчэня явно пытались убить. Говорят, в событии своего сна даже сто раз умри человек, он все равно проснется. Но это было другое. В этом «сне» его бы действительно могла ждать смерть, к которой его так искусно подводили, что он даже и не понял этого. Но той малой толики сознания, что присутствовала в нем, хватило для того, чтобы понять, что наставница пыталась его спасти, но ей это не удалось, ведь её тоже попытались убить. Её, Баошань Саньжэнь. Синчэня спас кто-то другой, кто-то, кто пожелав ему добрых снов обнял его, и боль прекратилась… — Ах, больно! — упав девушке на ногу, пустая клетка довольно неприятно отдавила ей пальцы. — Чертов мусор! — Убирай давай, — мигом прикрикнула другая, — и псину куда-нибудь привяжи, а то опять сорвется и начнет метаться по двору. Ссорясь, девушки расчищали двор от недавнего погрома, что учинила как собака, так и ночной «гость», вот только вернувшись под утро псина хоть и затихла, но скулила так жалобно, словно ей было очень больно, а подойти к себе, чтобы помочь, не давала. Так и лежала возле порога, держа в зубах клочок ткани, принадлежащий платью Сюэ Яна. — Боже мой… — едва не уронив осколки глиняной посуды прошептала одна из девушек, когда ворота со скрипом открылись и внутрь вошел мужчина, держащий на руках… бессознательного Сюэ Яна. — Господин! Художник, что подметал двор возле самого входа, обернулся и тоже застыл. Сяо Синчэнь, молча пересекая двор, так же молча посмотрел на них, видя в их глазах страх и удивление. — Уходи, — перекрыв ему дорогу в дом, сузил глаза художник, — его оставь, а сам уходи. — Уйду, — покорно ответил Синчэнь, — но позже. — Сейчас! — Тогда прошу прощения. Отступив на шаг, он оторвался от земли и с помощью цигуна одним прыжком достиг окна на чердаке, из которого когда-то убегал, правда в этот раз слыша не брань Сюэ Яна, а весьма отборные ругательства его художника. В комнате, на удивление, было чисто, правда белье на кровати было смято, а стены так и остались пестрить следами красного цвета. Сяо Синчэнь лишь посмотрел на них и багровые дорожки тут же посыпались таким же багровым песком, пока стена полностью не очистилась и не стала прежней. Положив Сюэ Яна на кровать, он распрямил ему руки и ноги, послушал пульс, но не удержавшись начал приглаживать у лица его волосы, слушая тихое и мирное дыхание юноши. Казалось, он не спешил уходить, и не отнимая глубокого задумчивого взгляда с лица юноши вдруг неожиданно сел возле него. Он положил его на середину кровати, сам же устроился сбоку, как жена, ведь именно жена всегда спала с краю, пока мужу отводилось самое мягкое, то есть серединное место. В голове Синчэня был раздор, и все свои мысли он держал настолько в себе, что даже толком не пропускал их через прямое сознание. Он лишь смотрел на измученного, но все равно красивого юношу, и не отрывая от него взгляда начал медленно приближаться к нему. Прилег рядом, он положил правую часть лица на подушку, губами касаясь плеча Сюэ Яна, и закрыл глаза. Сон, сморивший его, был настолько болезненным, что блуждая в мире снов он снова и снова продолжал видеть одну и ту же картину: извивающиеся языки пламени, в центре которых стоял черноволосый человек…

***

Его хотелось целовать. Черт возьми, даже изможденным и бессознательным он ухитрялся вызывать столько жгучего желания, что от этого даже становилось страшно. Ну не можешь ты, считая себя благоразумным и сдержанным, поедать глазами лицо того, кто неподвижен и беззащитен, и желать взять его. Вот так просто, взять и овладеть им, пока он спит, пока не может помешать твоим действиям. И ты понимаешь, что ничего тебя не остановит, даже его пробуждение. Ты просто завяжешь чем-нибудь эти испуганные глаза и в каком-то неясном страхе продолжишь вбиваться в его тело, изо всех сил стараясь вырвать ответное желание. Если получится, еще есть возможность заставить его потеряться в похоти и инстинктах, что позволит тебе умолять не его сердце, а его тело принять тебя. Ты просто сделаешь так, что без тебя оно уже не сможет. И в этом было какое-то странное, пугающее удовлетворение… Сюэ Ян проснулся первым. Он проснулся, медленно открыв глаза, не сразу узнавая родной потолок, но чувствуя, что спине до приятного мягко, а плечу очень жарко. Сонно хлопая глазами, он стрельнул взглядом влево, видя змеящиеся узоры черных волос на белом ханьфу, с красными, словно россыпь рубинов на снегу, каплями крови. Его нос сразу же вдохнул поглубже, что позволило ему ощутить запах крови, остывшего пота и что-то еще, слабо напоминающее благовония. На самом же деле это был сухой цветок ванили, что был вшит в ворот одежды Сяо Синчэня. Словно обнаруживший рядом с собой незнакомца зверь, Сюэ Ян тихо, как высококласный убийца, приподнялся и медленно перевернулся, становясь на колени. Глаза его вспыхнули, когда он понял, что заклинатель крепко спит, а потому задержав дыхание он медленно склонился к его лицу, чувствуя, как от обнаженной кожи исходит тихое тепло. Оно тлело, как угли в костре, в самом его сердце, что позволяло им жить дольше, чем остальным. Тлеющий уголек в самом сердце пламени, теплый, и еще способный обжечь. Вот на что был похож тихий и мирный Сяо Синчэнь. А что делает пламя, если в него вбросить сухих листьев? Сюэ Ян видел лишь тлеющие угли, потому что этому костру было запрещено сиять в полную силу. Он сам себе запретил. Но даже угли остаются от недавно горевшего костра. И Сюэ Ян вдруг ощутил дикое желание вплеснуть в эти угли масла, чтобы увидеть, как языки пламени вырвутся к самим небесам, лизнув шапку облаков и гладь ночного, усеянного звездами неба. Весной молодые девы и юноши часто принимали участие в весенних танцах, и ночью, разжигая большие и малые костры, танцевали вокруг них, без стеснения держа друг друга за руки, без стеснения прильнув в танце друг к другу. И занимались любовью прямо под звездным небом, чувствуя кожей жар другого тела и теплые волны угасающего огня… Лицо Сюэ Яна было так близко, что выдохни он хоть чуть-чуть и Синчэнь сразу бы это почувствовал. Но Сюэ Ян не выдыхал. Он лишь вдохнул глубоко его запах, закрыв при этом глаза, а когда открыл их, в них читалось что-то, что можно было бы сравнить с откровенным желанием, смешанным с такой же откровенной ненавистью. Ему чудилось, что даже во сне этот человек будет ему сопротивляться. И приходил в немую ярость от того, что не имеет над ним власти. Веки Сяо Синчэня дрогнули. Всего одного мгновения хватило, чтобы Сюэ Ян, плавно отстранившись, чинно уселся на кровати, да так, что та даже не прогнулась. Сяо Синчэнь же, скорее интуитивно учуяв чье-то настойчивое проникновение в свою ауру невольно пробудился из объятий глубокого сна, и еще толком не собрав свои мысли был несколько рассредоточен. Однако одного брошенного вверх взгляда хватило, чтобы он мгновенно подорвался и, оторвав туловище от подушки, схватил Сюэ Яна за плечи. Вопрос «Как ты?» так и остался стоять в его горле, когда неожиданно и довольно ощутимо хлопнув его по рукам, Сюэ Ян, чей взгляд выражал то острое холодное пренебрежение, которым он уже однажды наградил его у лавки с косметикой, спокойно, но предостерегающе сказал: «Руки!», и тем самым хлопком заставил заклинателя невольно опустить их. Сяо Синчэнь застыл. Он… уже видел такой его взгляд и жутко боялся его. Это было… пренебрежение, за которым скрывалось лишь скучающее безразличие, словно ты не больше, чем насекомое, на которое ни внимания обратить, ни толком раздавить нет никакого настроения. Просто насекомое, которое абсолютно тебе безразлично. Сяо Синчэнь смотрел на Сюэ Яна, и тот смотрел на него. Сяо Синчэнь еще толком не собрав себя воедино был чересчур открыт в плане эмоций, и зеркало его глаз не утаило ни его переживания, ни его страх. Сюэ Ян же был куда более собран и скорее походил на ночную птицу, чьи сияющие во тьме глаза видят абсолютно всё: от них не скрыться ни упавшему листку, ни трепету богомола в высокой траве, ни движению черного муравья на такой же черной земле. Сюэ Ян чувствовал этот страх, как хищник чует страх добычи, но… этот вид страха он находил забавным, ведь Сяо Синчэнь хоть и боялся его сейчас, но боялся не в плане силы, он… боялся как раз отсутствия этой самой силы, что проявила бы себя в возможной ненависти. — И с чего это вдруг я снова вижу тебя в своем доме? — дернув бровями, Сюэ Ян повернулся и, спустив ноги на пол, встал с кровати. — Или что, рискнул обратно залететь? Так я тебя расстрою, тебя здесь никто не ждал и ждать не будет. — Сюэ Ян… — одним движением поправив волосы, что скользили по его плечам, Сяо Синчэнь тоже встал, но стоя к нему боком Сюэ Ян лишь поднял руку, направив внутреннюю сторону ладони на него, словно останавливал. Неприятная холодная волна прошлась по телу Сяо Синчэня. Взгляд Сюэ Яна источал сталь, в то время как губы растягивала легкая полуулыбка. Трижды медленно цыкнув языком, он согнул все пальцы кроме указательного, и начал двигать им из стороны в сторону, как движется стрелка маятника. — Ну и ну, — мягко протянул он, — сказано же, не подходи. Или мне натравить на тебя собаку? — Твоя собака ранена, — вдруг серьезно сказал Сяо Синчэнь. Сюэ Ян нахмурился. — Ты отыгрался на моей собаке? — удивленно вскинув брови, спросил Сюэ Ян. — Не я, — вдруг довольно темно заметил заклинатель. — А тот, кому ты «сострадаешь». — Вот это да! — вдруг звонко хлопнув в ладоши, громко воскликнул Сюэ Ян. Сяо Синчэнь невольно растерялся. — Ты еще и смеешь издеваться надо мной? Черт тебя подери! Это не тебя связали и усыпили, и не тебя подвесили в той чертовой клетке. Я уже молчу о том, насколько это унизительно, чтобы буквально рычать о том, как это больно и страшно, мать твою! Видя его хмурое, полное злобы лицо, к сердцу Сяо Синчэня вдруг подступила жестокая боль и такая же сильная обида, и резко сократив между ними дистанцию он схватил юношу за плечи и встряхнул. — Я просил тебя мне помочь, просил?! — зло крикнул он. — Подумаешь, в клетке подвесили, недалеко от тематических игр, все равно что в песочнице родной играть, да, Сюэ Ян? А меня тебе не жалко? Я пришел, чтобы освободить тебя, и освободил ценой физической и душевной боли, а также своими вещами, ведь меня снова ограбили! Неожиданно Сюэ Ян настолько резко побледнел, что прежде клокочущий в сердце Сяо Синчэня гнев отступил перед столь резкой переменой лица. Глаза юноши сверкнули сумрачным пламенем, губы сжались, а нижняя челюсть начала трястись. Сюэ Ян… едва ли не взрывался от той ненависти, что рвалась из глубин его сущности. — Жалко? — вдруг схватив его за шею, Сюэ Ян так крепко сжал на ней пальцы, что Синчэнь невольно задержал дыхание. — Спрашиваешь, жалко ли? Жалко?! Как и держал, рукой, он толкнул его и начал идти, из-за чего Синчэнь невольно начал отступать назад, чувствуя затаенную скрытую силу от держащей его руки. Он совсем не поддавался, эта рука действительно заставляла его отступать, но отступая Синчэнь не видел, куда идет, а потому столкнувшись с подоконником не удержал равновесие тела и начал падать назад. В окно. Сюэ Ян отпустил его шею, взамен этого крепко схватив за ворот, что Синчэнь остался полувисеть туловищем по ту сторону окна, в то время как руки цеплялись за рамы, а ноги были так слабо прижаты к полу, что, казалось, толкни его Сюэ Ян легонько, и Сяо Синчэнь отправится в свободное падение. — Какая же ты сволочь, — тяжело прошептал Сюэ Ян, при этом улыбаясь улыбкой столь темной, да еще и так сверкая глазами, что Синчэнь невольно залюбовался этим воплощением самой прекрасной ненависти, которую он когда-либо видел. «Какой красивый… — смотря в сверкающую тьму его черных глаз, держа веки полуподнятыми, так как висел вниз головой, думал Сяо Синчэнь. Он любовался им любым, что в любви, что в ненависти находя одинаково пленяющую его красоту как этого лица, так и того, кому оно принадлежало. Он застыл, завороженный тем потоком чувств, что влились в его сердце, так волнительно стуча в сторону того, кто был причиной как радости, так и боли. — Такой красивый…» Этот взгляд, надменный и жестокий, и в то же время походящий на кошачий, игривый, но темный, ведь хищник играл голодным и не был удовлетворен тем, что не может всадить в свою любимую игрушку зубы и когти, которые так зудели, что сильнее голода вызывали желания совсем иные — желание поохотиться на такую быструю добычу, чтобы догнав её не осознанно выпустить когти, а инстинктивно, в порыве, в наваждении, в состоянии аффекта. Наверное, лишь одному Синчэню судьбой было предопределено чувствовать, как под этой белой кожей кипит и задыхается горячая, почти пламенная кровь, как из черных жемчужин этих глаз исходит магнетизм настолько дикий и страстный, что почти пожирал. И эти румяные губы, что явственно покраснели от прилива крови… На этом белом, в обрамлении черных волос лице они смотрелись так сочно, так маняще, что Синчэнь невольно приоткрыл свои, втянув между ними, кажется, впитавший в себя жар этого тела воздух. Всего один глоток — и он уже обжег ему легкие, жар, что исходил от тела юноши и… запах. Как им трудно было дышать, он тревожил разум и чувства, бередил скрытые в ночи призраки глухих лесов, что выходя к разожжённым весенним кострам обнимали собой молодых юношей и дев, что тени эти становились даже не одеждой, а раскаленной кожей, пламя которой могла погасить лишь другая кожа. Сяо Синчэнь не сопротивлялся. Сюэ Ян держал его, крепко держал, но смотрел так… словно вот-вот сбросит. — Я тебя ненавижу, — все так же надменно и горячо смотря, вдруг сказал он. — Ненавижу. Ты причиняешь мне боль, потом убегаешь и снова возвращаешься, при этом смея говорить, как тяжело и больно тебе. Что, ограбили? Избили? А зачем ты вернулся, зачем побежал меня спасать? Они бы подождали до утра и отпустили бы, как обычно. — А чем бы ты заплатил за эту свободу? — неожиданно мрачно спросил Сяо Синчэнь, на что глаза Сюэ Яна чуть расширились. — Не тем ли, что там были «половозрелые и взрослые», которые тоже ждали, пока им кинут кусок мяса… «как обычно», — еще более мрачно, низким голосом добавил он. Глаза Сюэ Яна стали больше, в них словно скользнул тусклый луч сомнения. Он нахмурился, сомневаясь в чем-то, и даже слегка двинулся вперед, из-за чего тело Сяо Синчэня сильнее наклонилось назад. Это была угроза того, что он в любой момент может отпустить его. Смотря прямо ему в глаза, Сюэ Ян, кажется, не мог выдержать этого пронизывающего взгляда, что, храня в себе довольно весомую силу, пронизывал его до костей. По едва ощутимой, почти призрачной дрожи его руки, Сяо Синчэнь понял, что тот сомневается. Гневно поджав губы, кажется, окончательно проигрывая, Сюэ Ян, глухо зарычав, крепче сомкнул пальцы на вороте и поднял заклинателя, позволяя его ногам стать в более устойчивое положение. Он резко отпустил его ворот и, мрачно нахмурившись, отвернулся. — Ты не мой первый мужчина, это так, — то ли устало, то ли с какой-то другой эмоцией, тускло произнес он. — Но… ты мог бы стать единственным, нет? Мог бы ведь, и я был бы этому счастлив. Взгляд Сяо Синчэня стал настолько больше, что впившись в юношу своими чуть покрасневшими глазами он ощутил, как тело начала бить мелкая дрожь. — Я совершенно не помню их лиц, — тихо прошептал он. — Ни запаха, ни цвета глаз, ни даже звука голоса, ничего. Я не шлюха, Сяо Синчэнь, я человек, живой и, как ты правильно выразился, половозрелый человек, — он вдруг обернулся. — И мужчина. Да, Сяо Синчэнь, я мужчина, очень жадный и, должно быть, плохой, недостойный мужчина. В чем моя вина? Моему сердцу одиноко, а мое живое тело влечет меня искать тепло, что дойдя до этого самого сердца растопит холод одиночества. И я искал, и я горел, но видит небо, недостаточно. Я хочу гореть постоянно, чтобы эти льды не успевали нарастать вновь и вновь, словно щитами, словно стенами с шипами. Шипы, на которых никогда не распустятся розы, потому что нет крови, из которой они бы могли расти. Кто ради меня свою кровь пустит, кто? Кто будет целовать меня так, чтобы на моей коже распускались метки розовых и лиловых узоров, кто возьмет меня так, чтобы вырвать душу из моего тела, а само тело, доведя до исступления, обнять с той же страстью, которую я отдаю взамен… Он вдруг слегка сощурил веки, словно их уголки стала щипать влага, и отвел глаза. — Но твое лицо я не могу забыть, — снова сведя с ним взгляд, сказал Сюэ Ян, — и запах твоей кожи, и цвет твоих глаз, даже звук голоса — я не могу забыть. В тот вечер нашей первой встречи, когда ты, потеряв себя, искал на моем теле источник запаха, что так увлек тебя, а я ласкал тебя, я понял, что твой тихий и манящий запах вызывает во мне желание немедленно соединиться с тобой. Ты так терзал меня, так искушал… Да, именно ты искушал, разве ты этого не помнишь? Сколько раз твои губы брали меня в плен, чтобы потом, когда я уже был готов проиграть, не давали мне этого сделать, сколько раз ты, кусая меня, глубоко вбивался в мое тело, чтобы услышать тот самый стон боли, смешанный с наслаждением, сколько раз ты хватал меня в свои объятия и сжимал так крепко, что я задыхался… Мне до сих пор всё это видится так четко, что я совсем не понимаю происходящего. Это… словно кошмар, дурной сон, а в настоящей реальности я лежу в твоих объятиях, а ты ждешь, пока я проснусь, чтобы вновь стать со мной единым целым, чтобы вновь рождаться и погибать, падать и подниматься, дышать и задыхаться. Я помню всё, ты единственный, кого я помню. Сюэ Ян выдохнул с легким смешком, словно бы говорил какие-то глупости, и вдруг произнес: — Если бы ты действительно был милосердным и сострадательным, таким, каким тебя славит мир, ты бы вытащил меня не из той клетки, а из этой, — он легонько похлопал себя по груди, там, где билось его сердце, — ты бы сделал мне одолжение и убил бы меня, потому что не клетка мой плен, а… ты. И именно ты не отпускаешь, и от тебя меня уже никто не спасет. Сяо Синчэнь слушал и задыхался. Эти откровения, что словно мучительная пытка обрушились на него, заставили заклинателя испытать приступ сильнейшей душевной боли и такого же глубокого раскаяния. Сюэ Ян… признавался ему в любви, уже который раз признавался, несмотря на то, что продолжает из-за него страдать. Сяо Синчэнь потупил взор, не зная, что должен и что мог бы сказать. Он… не знал, все слова ушли. А вот он уйти не мог. Он просто не мог заставить свои ноги двигаться, от его сердца словно тянулась тяжелая, покрытая инеем цепь, конец которой опоясывал шею этого человека. Шею… потому что именно в ней билась та соблазнительная жилка, и ею же контролировалось дыхание. Эту белую лебединую шею можно было бы ласкать, а можно было бы душить и всяко не найти сопротивления. — Я никогда не смогу убить тебя, — вдруг едва слышно прошептал Сяо Синчэнь, — кем бы ты ни стал, и кем бы ни был. Я… не смогу найти на это ни сил, ни отчаяния. Сюэ Ян замер. За свою жизнь ему довольно часто угрожали и желали смерти, но вот чтобы услышать, что тебя не убьют, и не просто не убьют, а даже не найдут на это отчаяния… такое он слышал впервые. Со страхом и трепетом он впитывал своим телом и сердцем эти слова, и различные, но безусловно сильные эмоции касались его лица. Видя столь неподвижное и даже сказать одеревенелое положение тела Сяо Синчэня, Сюэ Ян сделал шаг, пробно давая понять, что приближается. Сяо Синчэнь даже не шелохнулся. Тогда Сюэ Ян, не сводя с него взгляда, подошел еще ближе, еще и еще, пока наконец его лицо не оказалось в нескольких сантиметрах от лица заклинателя. Рука Сюэ Яна потянулась к его волосам, нежно погладив, а пальцы другой руки мягко коснулись подбородка, поднимая его. Сяо Синчэнь так и не поднял на него взгляда, но когда ощутил на своих губах приближающийся к ним туман другого тепла, закрыл глаза и позволил случиться тому, чему перестал сопротивляться. Губы, накрывшие его, были такими мягкими, такими теплыми, что бросаясь от одних чувств к другим Сяо Синчэнь едва не лишился сознания, так тяжело ему было в этот момент. С уголков его век стекла слеза, и с её плавным влажным движением он взял лицо Сюэ Яна своими ладонями и сам углубил поцелуй, услышав и почувствовав, как тот шумно выдохнул носом, обнимая его в ответ. Уже тогда Сяо Синчэнь знал, что Сюэ Ян был жестоким, даже к самому себе. Он был неудержимым, страстным, необузданным и совершенно неуправляемым. Если сильные чувства захватывали его, он не жалел ни себя, ни человека рядом с собой. Оседлав сопротивляющегося свободного коня, он, тяжело и больно цепляясь за его гриву, как за поводья, гнал его в пропасть. Вместе с собой. Он жаждал свободы, ветра в ушах, абсолютного отсутствия ограничений. В бескрайнем поле, где он бы гнал этого коня сквозь высокие колосья золотой пшеницы, Сюэ Ян бы по-настоящему дышал, его душа бы наконец-то задышала, и рвалась громкими криками через его горло, выпуская себя вместе с голосом. Это была та самая эйфория, которая дала о себе знать еще тогда, когда он понял, к чему его могут привести ощущения тела, что они… могут освободить его душу, дать ей крылья или… пропасть, в которой и ощутил бы то самое чувство полета, которого он так жаждал. Но эта пропасть была не просто пропастью из камней и земной тверди, это… был элемент человека, даже не так, это был сам человек. Человек, в которого он бы захотел упасть как в пропасть, или человек, который захотел бы это сделать вместе с ним… Плотно прильнув к его телу, Сюэ Ян, навалившись на Сяо Синчэня, задал ему движение, и вот всего одно движение отделяет его от падения из этого самого окна, в рамы которого он резко вцепился руками, пока Сюэ Ян, довольно сильно навалившись на него, заставил того качнуться, а пальцы заклинателя со скрипом скользнуть. Жестокий… ах, какой красивый и жестокий, совсем безумный. Буквально стекая своими губами на его шею, Сюэ Ян вдруг спешно опустился на колени и прямо через ткань начал покусывать постыдное место мужчины. — Хочу ласкать тебя, пока ты в шаге от падения, — подняв на него свои загоревшиеся большие глаза, с тяжелой страстью сказал Сюэ Ян. Он плотнее прижался лицом к его промежности и обнял руками бедра, сжимая пальцы на его ягодицах. Член был твердым, и почти зажатым во рту Сюэ Яна был прекрасно очерчен через ткань. Он был таким твердым, что у Сюэ Яна во рту скопилась слюна, а в его разгоряченной голове лишь нарастало желание поскорее взять эту твердую плоть в свой рот, сомкнуть на ней губы, начать сосать её, облизывать, всячески ублажать. Лишь представив, как заглотив его сразу до конца на глазах выступят слезы, а лицо покраснеет, залив кожу пурпуром, Сюэ Ян тяжело выдохнул и, перестав покусывать плоть, начал торопливо разводить края ханьфу. В чувствах он не сразу понял, как влажное и резкое тепло накрыло его губы, не сразу понял, что это Синчэнь, склонившись, тяжело и страстно поцеловал его. Сам. От желания глаза Сюэ Яна начали метать искры, и он прильнул к Синчэню, чувствуя, как тот держит оба его запястья, сильно держит, даже немного больно. Эта боль лишь усилила его желание, потому что нет ничего лучше, когда боль граничит с удовольствием и накладываясь друг на друга лишь усиливает ощущения. В голове билась лишь одна мысль. «Наступи на меня, пройдись по мне…» Странно, но пусть возникла и в его голове, но мысль эта Сюэ Яну показалась какой-то чужой. Он даже отрезвел немного, серьёзно задумавшись, ведь совсем не в его характере было не то что просить, а даже думать о подобном, после чего неожиданно яркой стрелой в его сознании вспыхнула первая ночь, когда Сяо Синчэнь ласкал себя его ступнями, а когда взял его что-то невнятно бормотал, кусая шею юноши. «Так вот что он тогда сказал, — с ленивой возбужденной улыбкой подумал Сюэ Ян. — Хах, да ты извращенец…» А вот эту мысль он внутренне произнес с каким-то восхищением, ведь понимал, хорошо понимал, что у этого мужчины он был первым, а значит именно он причина таким вот словам. Он и только он задает темп этому безумию, он заставляет этого человека опускаться во всем, над чем ранее тот возвышался. «Давай вместе падать со всех этих высот, туда, в мягкую лесную траву, где не будет ни людей, ни богов. Просто два зверя в глубокой лесной чаще, что в ночной мгле предаются разврату любви…» У Сяо Синчэня было очень красивое тело, несмотря на худобу. Сюэ Ян помнил его красивый накачанный живот с рельефным прессом, красивую грудь с такими же красивыми светлыми сосками, маленькими и острыми, невероятно возбуждающими. На этой сильной груди они выглядели так невинно и беззащитно, что не могли вызвать ничего другого, как острого желания прильнуть к ним, к этой беззащитной розовой плоти. Сюэ Ян помнил, как сомкнув вокруг них зубы укусил эту грудь, а после начал сосать розовую сердцевину, всасывая эту острую затвердевшую горошину… — Не нужно… — тихо, почти умоляюще прозвучало возле его уха, что заставило Сюэ Яна медленно расширить взгляд. — Я не… готов. С таким тихим умоляющим голосом это уже пощечиной не назовешь, а вот громом среди ясного неба — да. Кажется, горячая кровь затопила разум Сюэ Яна раньше, чем он, неподвижно стрельнув на него глазами, резко схватил его за ворот и повалил на пол, седлая собой сверху. Он смотрел… пораженно, гневно, с малой толикой отчаяния. Сяо Синчэнь положил руки вдоль тела, словно бы давал ему абсолютную свободу, но Сюэ Ян точно знал — не даст. Он не даст ему раздеть себя, не даст кожей ощутить жар своего тела. Сюэ Ян вдруг остро ощутил эту практически невозможную аномалию, когда в попытке приручить коня тот сопротивляется не тем, что вырывается, а тем, что… падает на спину. Такого не оседлаешь, не погонишь, не заставишь, хаотично глотая воздух, бежать до тех пор, пока тот не выдохнется и не покорится. «Убить… — вот что пронеслось в его голове. — Просто убить или изживать страхом смерти…» Но тот, кто желает получить большего, понимает, что не убьет, и в крайности, подобные убийству, тоже не зайдет. Сюэ Ян почти стонал от желания, и чувствуя физический отклик страдал от этого сопротивления. «Как печально, что мозги этого человека так крепко выучились сдерживать плоть», — думал юноша, сидя верхом на нем. Его ягодицы ощущали твердую плоть, она была просто между ними, горячая и готовая. — С тобой, видимо, проще иметь дело, когда здесь никого нет дома, — легонько постучав костяшками пальцев по его голове, вполне сдержанно сказал Сюэ Ян. — Какая печаль… — Сюэ Ян… — Слушай сюда, — вдруг снова взяв его за горло, Сюэ Ян с довольно хищной улыбкой склонился к его лицу. Сяо Синчэнь был неподвижен, лишь его глаза поедали это до невозможности прекрасное лицо, что в гневе могло бы стать причиной не одного убийства, если бы он озвучил такое желание тому, кто был в его власти. — Я меняю условия нашей сделки. Что ты на меня так смотришь? Я их поставил, я их и меняю. Ты можешь не спать со мной, но я хочу тебя трогать, хочу тебя соблазнять, хочу засыпать с тобой в одной постели. Хочу, чтобы не я за тобой, а ты за мной ухаживал, хочу, чтобы ты был ласков и покорен, хотя бы тогда, когда я тебя обнимаю. Как и прежде, я не буду настаивать на близости, но если ты мной соблазнишься, то это ведь совсем другой разговор, верно? Но теперь я хочу тебя трогать и иметь в этом свободу. Обещаю, что опасные места буду трогать лишь в том случае, если ты сам мне разрешишь, или хотя бы будешь лежать как бревно, примерно так, как сейчас. Идет? Сяо Синчэнь смотрел на него, не совсем понимая, к чему тот клонит. Ясно ведь, что Разорителя Сюэ Ян ему предложить не может, и вряд ли захочет. Не после того, что случилось ранее. — Ты, наверное, думаешь «А что этот парень даст мне взамен?» А ничего. Я ставлю тебе условие не ради обмена услугами, а… как возможность тебе вымолить у меня прощение. Я ничего тебе не дам, и ничего не пообещаю больше. Теперь твой черед отдавать, не находишь это справедливым? Само собой, ты можешь отказаться, но в таком случае, чтобы и тени твоей в этом доме не было. Никогда. А еще я могу психануть и сменить место жительства, вот вплоть до города, что ты больше никогда, никогда меня не увидишь. Я устал от того, что ты со мной играешь, ведь мне хватает ума понять, что ты не дашь мне того, чего я хочу… и ты хочешь, но не позволяешь отдать себя мне. Ты изнурил меня настолько, что умолять тебя я устал, как и просить. Если у тебя есть твои заклинательские причины оставаться в этом городе, что ж, только тебе решать, останешься ли здесь, чтобы меня часом повторно не попытались прибить из-за тебя, или уйдешь. Тебе не приходило в голову, что ты теперь просто обязан защищать меня? Если ты считаешь себя ответственным человеком, жертвующим собой во благо униженных и оскорбленных, так будь добр, жертвуй, а то «обиженный и оскорбленный» вместо того, чтобы ядом плеваться, скоро начнет плеваться кровью, или что там вытекает, когда перерезают горло и живот? Задумавшись, он вскинул свои очаровательные бровки, подняв глаза к потолку, после чего, мягко опустив веки, поднял их с уже направленным на Сяо Синчэня взглядом. — Ну так что? — спросил он, подходя к окну. — Я тебя выбрасываю или сам спрыгнешь? Сяо Синчэнь стоял неподвижно, молча смотря на улыбающиеся глаза человека, который, кажется, несмотря на свое подлинное настроение, был донельзя веселым. Отчего-то заклинателю казалось, что если сейчас он не даст более-менее вразумительного ответа, Сюэ Ян, а сил бы у него на это и правда хватило, действительно вышвырнет его вон, как тогда, когда держал за шею, теряясь в глазах самого Синчэня и своих противоречиях. В итоге, не найдя в серьезном взгляде юноши повода сомневаться в его… угрозах(?) Сяо Синэчнь, в душе оплакивая свою горькую судьбу и, кажется, немного разбитое всеми этими событиями сердце, подошел к кровати и молча сел на неё. Брови Сюэ Яна поднялись в удивлении, в глазах загорелось глубинное свечение. — Каким ты, оказывается, можешь быть хорошим, — не без удовольствия улыбнулся юноша, и кажется в этой улыбке можно было отследить его подлинную радость. — Ведь можешь же, когда хочешь… Затем, перевалившись через открытое окно, вдруг громко закричал: — Натаскай нам воды! — кажется, обращаясь к кому-то конкретному, позвал он. — «Нам»?! — художник поднял наверх шокированный взгляд, лицо его исказилось в гримасе удивления и шока. — Кому это «нам»? Тебе и собаке твоей, что ли? Сюэ Ян и сам не понял, он буквально или решил подколоть одного чинного даоса? — Натаскай воды, — снова повторил он, и обернувшись на Сяо Синчэня совершенно неожиданно, чего мужчина никак не предусматривал от него услышать, добавил: — Две кадки.