Моля зверя о любви

— Эй! — спускаясь с лестницы, закричал Сюэ Ян. — Я жутко голодный, в доме есть еда? Сяо Синчэнь молча следовал за ним. Спустившись и широким шагом войдя на кухню, Сюэ Ян бесцеремонно начал рыться во всех котлах и горшках, шумно гремя крышками. — Я хочу мяса… — бормотал он себе под нос. — Девчонки! Художник! Он кричал и явно пытался привлечь к себе внимание. Девушки, всполошенные его криками, сперва вбежали в дом, но увидев Сяо Синчэня у входа на кухню тут же тормознули, и судя по их бегающим глазам не знали, что делать. Тогда мужчина молча отошел от проема, прижавшись спиной к наружной стенке, чтобы они, не контактируя с ним, могли спокойно пройти. На самом деле девушки боялись не его, а Сюэ Яна, потому-то и не знали, как следует себя вести. Быстро нырнув в кухню, они наскоро разожгли печку и, влив масло в вок, бросили туда оставшиеся с ужина пельмени. — Быстрее, — стуча пальцем по столу, нервничал Сюэ Ян. — Я умираю, вы что, не видите?! Скорбно взвыв и уронив голову на стол, он вжался в столешницу лбом и обхватил живот руками. Сяо Синчэнь же, мельком бросив взгляд на кухню, не преминул стрельнуть глазами под тот самый брезент, под которым были спрятаны корзинки с сушеной снедью и приправами, ведь именно там, среди мешочков с пряностями, он спрятал цянькунь, в котором заключил черный меч напавшего на него в лесу человека. Своим зорким глазом он подметил, что брезент явно не трогали, но рисковать было нельзя и ему в скорейшем времени надо было вернуть себе, так скажем последнее, что еще не украли. Миновав кухню, заклинатель вышел в большую комнату, а через неё и к дверному проему, что вел во двор. Оказавшись снаружи, он первым делом выискал собаку, что лежа на куче соломы даже не выла, не скулила и не шевелилась, спрятав морду в лапах. Подойдя к ней, Сяо Синчэнь смахнул рукав, обнажая ладонь и запястье, после чего ласково погладил собаку по голове. — Прости меня, — тихо прошептал он, понимая, что это из-за него собаке был причинен вред. — Ты не бойся, я помогу залечить твои раны… В тот раз Вэй Усянь сильно сбросил её с себя, и судя по всему собака сильно ударилась головой. Её тело подрагивало, в зубах так и остался висеть клок платья Сюэ Яна. Сяо Синчэнь, скорбно хмуря свое бледное от ужасной ночи лицо, положил ладони собаке на голову и начал вливать в него чистую духовную энергию, перед тем убедившись, что на теле животного и правда нет разрывов и открытых ран, всё дело было в том тяжелом ударе об землю. «Интересно, — присев и положив голову собаки себе на колени, думал Сяо Синчэнь. — А откуда… откуда у него клок этого платья? И что должен был сделать Сюэ Ян, чтобы так любящая его собака неожиданно проявила столь бурную активность…» Кусочек ткани был вырван явно не из подола, а из рукава, что уже как бы намекало, что случайностью это быть не могло. Чтобы вырвать клок из рукава, руки должны были быть опущены, но разве же собака могла просто так, играючи, вырвать такой здоровый клок ткани, особенно если её гладили или ласкали? Судя по месту разрыва, собака должна была вцепиться в него и сильно тянуть, пока с другой стороны была применена сила, чтобы вырвать свою руку из этой хватки, и похоже она была так сильна, что кусок ткани остался у собаки в зубах. Сяо Синчэнь не замечал, чтобы Нечто вел себя излишне нахально с Сюэ Яном, он, наоборот, был с ним хоть и веселым, но осторожным, и Сяо Синчэнь, пока жил с ними, не наблюдал агрессию или чрезмерную настойчивость со стороны собаки. В чем же дело? От чего животное удерживало Сюэ Яна, еще и так крепко? В подобных раздумьях течение времени стерлось с его ощущений, и пока он подлечивал собаку, сумел вытащить из её рта кусок ткани. Это был рукав того самого платья, в котором он видел Сюэ Яна в последний раз, перед тем, как выпрыгнул в окно, сбежав из его дома. Он узнал ткань не только по цвету, но и по тончайшей вышивке, почти незаметной на рукаве и только сейчас задумался, а в каком же платье Сюэ Ян был сейчас? Ночное происшествие настолько дезориентировало и испугало его, что он напрочь выбросил эту деталь из головы. Но, даже если бы он помнил, с того вечера ведь прошло немало времени, почему Сюэ Ян должен был так долго ходить в одном и том же? Но вопрос был не в этом. Сяо Синчэнь не видел, когда конкретно этот клочок ткани появился в зубах Нечто, а потому мог предположить, что в тот вечер, когда он сбежал, Сюэ Ян, возможно, тоже куда-то уходил, и либо собака цапнула его до выхода из дома, удерживая от ночной «прогулки», либо… уже по приходу домой. Возможно, что Сюэ Ян пришел не один, а учитывая, как лихо Нечто вцепился в представляющего угрозу Вэй Усяня, то Синчэнь не сомневался, что этот пес мог вцепиться зубами в любого, кого бы счел подозрительным. И все же, похоже, Сюэ Ян куда-то торопился, ведь чтобы так вырвать клок он должен был с применением большой силы одернуть руку. Куда же он так торопился, что даже собака, разнервничавшись, попыталась его остановить… — Вот нисколько не удивлен тому, что вижу, — неожиданно прозвучавший голос заставил Сяо Синчэня вынырнуть из размышлений и повернуть голову на звук. Там, упираясь плечом в дверную раму и скрестив руки на груди, на него смотрел слегка зарумянившийся от горячей еды Сюэ Ян. — Не удивлен? — переспросил Синчэнь. Сюэ Ян, кажется, легонько ухмыльнулся, приподняв уголки губ, после чего выдохнул с тихим смешком. — А ведь я тоже пострадал, — кажется легкомысленно протянул он. — Почему же меня не лечишь? Или я для тебя несоизмеримо ниже собаки? — Ты прекрасно знаешь, что это не так, — неожиданно нахмурился Сяо Синчэнь. — Зачем говоришь эти глупости? — Глупости? — поднял брови Сюэ Ян. — Однако у тебя на коленях вовсе не моя голова. На это Сяо Синчэнь не нашел что ответить исключительно из-за той формулировки, из которой Сюэ Ян начал этот глупый диалог. Он бережно снял голову собаки со своих коленей и, поднявшись, вдруг поднял руку на уровень груди. — Твое? — легко держа пальцами кусок ткани, спросил Сяо Синчэнь. Увидев его, в глазах Сюэ Яна, кажется, застыл свет, а зрачки стали чуть больше. Заклинатель же, следя за его реакцией, так и не опустил руку. — Наверное, не твое. Рукава твоего платья целы. Веки Сюэ Яна чуть сузились, и было видно, что ему явно не нравится происходящее. Он слегка пошевелил головой, опустив взгляд, после чего расслабил руки вдоль тела. — Разумеется, — наконец-то ответил он. — Ведь этот клок не из этого платья. Догадываешься из какого? Того, которое ты мог бы порвать на мне в ночь своего побега. Знаешь, я ведь тогда хотел побежать за тобой, но именно он не дал мне этого сделать. Эта псина всегда была чувствительна к моему настроению и явно знала, что, если отпустит, что-то могло бы произойти. Как думаешь, что? Сяо Синчэнь молчал. Он интуитивно улавливал повышенное накаление и густоту волнений между ними, понимая, что поскольку в компании друг друга они оба не способны поддерживать контроль над явно повышенным багажом эмоций, нельзя было допускать столь вольное их проявление. Сяо Синчэню очень не нравилась та тенденция, что столь опасно все больше укреплялась между ними, эти резкие, почти бешенные порывы, что в последний раз вообще закончились с применением грубой силы, ведь несмотря на то, что именно Синчэнь победил, проиграл тоже именно он. Странно, но когда Сюэ Ян проседал под напором насилия и грубой силы, Сяо Синчэнем, взбешенным и возбужденным в тот момент, это улавливалось как некий сигнал, причем интуитивно очень опасный сигнал. Чем слабее был Сюэ Ян, тем больше он поддавался какому-то неясному зову с его стороны, тело заклинателя горело и дрожало, а накопившаяся боль и обида в сцепленных зубах так и жаждала быть выпущенной, ведь сжимать зубы друг на друге было так больно… но если сжимать их на ком-то, ведь тот, другой, почувствует твою боль? Это было очень опасно, так думал Синчэнь, потому что такой вид Сюэ Яна напрочь заставлял его терять контроль. Одно дело, когда тот сопротивлялся и требовалось ему отвечать на это сопротивление, пытаться успокоить… но когда он постепенно терял силы от примененной на нем грубой силы и буквально стекал в его руках, это… было еще опасней. Беспомощный и изможденный Сюэ Ян, неспособный дать отпор — вот, что было самым опасным. Для него, Сяо Синчэня. Потому что он понимал, что это отсутствие силы имеет над ним больше темной власти, чем самые жестокие удары. Если ты, распаленный как печка, неспособный унять бешенный порыв сердца и успокоить себя внезапно обнаружишь причину своих страданий в полной своей власти, какие порывы возьмут над тобой верх? Лишь самые греховные… Пока заклинатель думал, что сказать, Сюэ Ян, явно успев успокоиться за те минуты молчания, кажется, сбавил напор. — Идем, — он кивнул в глубину дома. — Помоемся. — У меня нет чистой одежды, — тихо сказал Сяо Синчэнь. — Возьмешь мою. — Она будет мне мала. — Ну не прямо же так, чтобы ты не смог её носить, — дернул бровью Сюэ Ян. — Ну подумаешь, щиколотки будет видно, какая трагедия! Ты же не барышня в конце концов, голые щиколотки еще не трагедия. Хотя, если уж ты такой принципиальный, можешь ходить по дому голым, я возражать не стану. Слегка покраснев от его бесстыжих слов, Сяо Синчэнь отвернул лицо, на что Сюэ Ян вполне добродушно рассмеялся, но в итоге, когда он, не дожидаясь его зашел обратно в дом, Сяо Синчэню не оставалось ничего другого, кроме как пойти за ним. Он находил такое положение дел унизительным, ведь обстановка между ними была чересчур острой на самом-то деле. Они не решили все вставшие между ними вопросы, а с учетом еще свежих событий прошлой ночи не могло быть и речи о том, чтобы более-менее сносно притвориться, что всё хорошо, и раз уж Синчэнь остался, то понимал, что какое-то время ему придется сжать зубы и терпеть все выходки Сюэ Яна, пока эти опасные волнения не успокоятся и не улягутся сами собой. Очередной день склонялся к очередному закату, и еще до того, как Синчэнь вернулся в, казалось, враждебно настроенную на него территорию дома, он заметил светло-лиловый окрас неба, испещрённый очертаниями продолговатых пурпурных облаков. Похоже, ночь будет светлой и тихой, а самое главное лунной, что немного успокаивало, оставляя в душе лишь томное предвкушение красоты ночного неба. Как и в тот раз, хоть тогда это было и не в этом доме, кадки стояли во внутренних нижних помещениях, и придя туда Сяо Синчэнь увидел две полные кадки, от поверхности воды которых вились влажные завитки пара, слегка приоткрытое верхнее узкое окошечко для доступа воздуха, а также одежду, что лежала на неширокой лавке. Сюэ Ян легкой походкой подошел к кадке, что ближе стояла к стене, и в пару движений лихо сбросил с себя халат, но когда руки потянулись ко второму слою вдруг остановился и повернул голову. Сяо Синчэнь, уже привыкший, что юноша его не стесняется, был изрядно, чего уж греха таить, удивлен, когда отчего-то перестав раздеваться Сюэ Ян вдруг отошел от кадки, подошел к углу и взялся за ранее незамеченную Сяо Синчэнем ткань. Он не видел её, как не видел и перекладины под потолком, по которой с шумом проехались колечки, державшие ткань. Одним движением Сюэ Ян разделил их «территорию» и лишь скрывшись за занавеской продолжил раздеваться. Сяо Синчэнь не мог не признать, что это его поведение заставило несколько потеряться, что ли, потому что мысли в голове разбежались, оставив лишь эту потерянность и почему-то… стыд, потому что оставшись стоять неподвижно он повернул голову, видя, что из-за того освещения, что было внутри, белая занавеска не могла не… очерчивать то, что было за ней, пусть и не прям четко, но всё же. Тень за ширмой двигалась, снимая слой за слоем, и Сяо Синчэнь видел очертания тела Сюэ Яна и его движения. Даже увидел то, как тот смахнул рукой свои волосы и, не скрепляя их ничем, так и полез в кадку. Когда слуха Синчэня достиг звук потревоженной входящим в неё телом воды, он неожиданно для себя сорвано вдохнул и отвернулся, испытывая странную дрожь в груди. — Мыться не будешь? — вдруг лениво протянул Сюэ Ян. — Не бойся, я сижу к тебе спиной и не увижу твои телодвижения… в отличие от тебя. — Не смотрел я! — вдруг напряженно рыкнул Сяо Синчэнь и тут же устыдился себя. — Хватит уже, пожалуйста… Сюэ Ян ничего не ответил, и посмотрев в его сторону Сяо Синчэнь увидел лишь тень поднятой ноги, которую, похоже, Сюэ Ян рассматривал, держа её над водой, а затем шумно опустил, из-за чего вода расплескалась за края кадки. Сама кадка, к слову, была достаточно широкой, в ней легко можно было распрямить ноги невысокому человеку, но так как Синчэнь был высоким, он мог лишь немного расслабить ноги, все равно держа их несколько согнутыми. Не без стеснения раздевшись, оставшись в одних штанах, он нашел в комнате деревянный таз и, зачерпнув им горячей воды из кадки, бросил туда свою одежду, начав замачивать её и прижимать ко дну ладонями. Погрузив туда кусочек мыльного корня, он принялся быстро и точно отстирывать грязь, чувствуя еще большую неловкость от того, что Сюэ Ян прекрасно слышит всё то, что он делает. Разумеется, тот не оставил это незамеченным. — Вода остынет, — явно протирая кожу, судя по звуку, сказал он. — Оставь, завтра постираешь. Или завтра утром тебя уже не будет, и ты так спешишь, чтобы одежда успела высохнуть? — Я не привык что-то откладывать, если могу сделать сейчас, — просто ответил Синчэнь. — Так меня воспитывали. — Это… хорошее воспитание, — вдруг сказал Сюэ Ян, причем голосом столь мирным и участливым, что Синчэнь невольно замер. — Ты, наверное, прожил хорошую жизнь. — А ты? — вдруг спросил Сяо Синчэнь и сгорая со стыда снял с себя штаны, и оставшись полностью обнаженным бросил их к остальной замоченной одежде. — Я? — удивился Сюэ Ян и… замолчал. Сяо Синчэнь не стал допрашиваться, просто продолжая делать то, что делал. Хорошо выжав свою одежду, он сложил её и положил на лавку, рядом с чистой, и только после этого наконец-то залез в саму кадку. Его уставшее, раздраженное ночным происшествием тело с наслаждением нырнуло в объятия горячей воды, и погрузившись в воду по самый подбородок он так расслабился, что даже перестал улавливать внешний шум. Сюэ Ян же, нырнув несколько раз с головой под воду, уже мыл свои волосы, но это явно было не мыло, так как запах, что мигом разлетелся по комнате, был довольно насыщенным, чем-то напоминающий ароматное масло. И густым, очень густым, с чувственным благовонием какого-то цветка, хотя какого именно Синчэнь не мог понять. Он, казалось, тонул не в воде, а в этом запахе, один вдох которого так расслабил его, так изнежил, что почти измучил своей нежной лаской. Однако несмотря на то, что Сюэ Ян залез в кадку первым, раньше него с банными процедурами справился именно Синчэнь. Он очень боялся, что, если Сюэ Ян раньше него встанет, то отодвинув занавес увидит его, проходя мимо, поэтому и поспешил закончить быстрее. Он встал, вытерся довольно мягким полотенцем и быстро переоделся в чистое. Так и есть, халат не прикрывал его щиколотки, как и говорил Сюэ Ян, и был немного узким в плечах, но вполне пригодным для ношения. Странно, но только сейчас, уже надев его и бросив взгляд на второй комплект одежды, Сяо Синчэнь увидел, что то был такой же белый халат, и увиденное заставило его слегка заалеть. Зачем Сюэ Ян делает это, он же не любит этот цвет. — Сюэ Ян, — не слишком смело позвал Сяо Синчэнь, не решаясь подойти ближе, — я, наверное, пойду первым… — Моя одежда, — не дав ему закончить, Сюэ Ян лениво вторгся в поток его речи. — Я оставил её рядом с твоей. — Да, — не зная, что сказать, слегка растерянно протянул Синчэнь, но прежде чем в его мозгу зажглась нужная лампочка, что могло бы позволить ему избежать этого неизбежного, Сюэ Ян, к его сожалению, был быстрее. — Ты не мог бы положить её ближе ко мне? Я слишком разомлел в горячей воде, а пол холодный. Сяо Синчэнь понимал, о чем он. Быстрая перемена температуры могла вызвать головокружение, и даже такая часть, как ступни, могла спровоцировать излишне быстрый приток крови, если они, разгоряченные, ступали на слишком холодный пол. Не без задержки Сяо Синчэнь, отчего-то дрожащими пальцами, взял его одежду и, глубоко вдохнув окружающий его влажный воздух с примесью сладкого благовония, всего ничего отодвинул занавесь и ступил на «запретную территорию». И это в прямом-то смысле, ведь не зря Сюэ Ян отгородился от него. Но зачем он это сделал? Стеснялся? Сразу вычеркиваем. Игрался? Тоже не вариант, иначе он бы не спешил так раздеться. Скорее всего это было… да, вполне возможно, что именно оно. — Сюэ Ян, — снова позвал Сяо Синчэнь, когда положил его одежду, но не ожидал, что его голос замрет в горле от того, что голова Сюэ Яна с мокрыми блестящими волосами милостиво повернётся к нему, хоть и чуть-чуть. Хотя, если уж быть совсем справедливым, замер он не только от того, что Сюэ Ян дал понять, что слушает его. От кадки, в которой сидел юноша, все еще поднимался густой пар, и хотя он сидел довольно низко, что не была видна даже линия шеи, но вот лицо, что частично дало себя увидеть, оно… Сяо Синчэнь не ожидал, что снова увидит эти черные сияющие глаза в приглушенном свете, что увидит, как алеют белые щечки, как чувственно раскраснеются влажные мягкие губы. — Что? — спросил Сюэ Ян и едва повернувшись тут же медленно отвернулся, тем самым обрывая момент их короткого зрительного контакта. — Спасибо. Можешь идти. Эти слова, сказанные таким безразличным тоном, слегка полоснули холодным лезвием по и без того в сильном раздоре душе Синчэня. Он понимал, что, как бы себя ни повел, всё будет либо слишком издевательски, либо нагло, потому что Сюэ Ян обвинил его во всех совершенных заклинателем грехах, и был прав в каждом своем слове. Поведение Синчэня в самом деле было отвратительным, он болезненно прошелся по чувствам юноши, ведь не сумев скрыть желание поддался порыву, в последний момент жестоко отвергнув. Кто такое простит? Соглашаясь с его желаниями, он соглашался и с его чувствами, разве это не было очевидно? Целуя его и откликаясь реакциями своего тела он тем не менее грубо разрывал их связь, что в итоге привело к бойне, и ладно бы только межличностной. Какие-то люди избили, усыпили и подвесили юношу в клетке, как такое можно простить, как вообще вымолить прощение за такое? Сяо Синчэнь и сам удивлялся, почему Сюэ Ян снизошел до поставленных условий, а не криками и пинками не выгнал его вон. Ясное дело, он все еще надеется… и Сяо Синчэню было очень тяжело от мысли, что Сюэ Ян все еще питает в отношении него «эту» надежду. — Ты сможешь меня простить? — подойдя вплотную к кадке и встав за его спиной, спросил Сяо Синчэнь. Вода была мутной от масел и мыла, поэтому все, что он видел, это белеющие колени Сюэ Яна, что ближе всего были к поверхности воды. — Прощение нужно заслужить, не слышал о таком? — не оборачиваясь, спокойно сказал Сюэ Ян. — Бесстыжий… — Но я правда сожалею… — закрыв глаза, лицо Синчэня исказилось в выражении чувства стыда и боли, когда вдруг его ушей достиг плеск воды и он тут же распахнул глаза, тяжело вдохнув в себя воздух. Встав из воды и обернувшись к нему, Сюэ Ян, чей взгляд метал тяжелые искры, казалось, потемнел еще больше. Он стоял перед ним, обнаженный, кожа его блестела от воды, по ней струились мокрые длинные волосы, похожие на ветви молодой сливы. У Сяо Синчэня закружилась голова от вида его жемчужной кожи, оттенённой розовым цветом, от его взгляда, такого же влажного и сверкающего, как отсвет звезд в ночном озере. И от лица, которое будучи слегка раскрасневшимся так смело и тяжело смотрело на него, несмотря на столь открытый, в чем-то даже беззащитный вид. Кадка, к большому сожалению, не достигала в высоте тазовых косточек, хотя бы, а едва достигала уровня интимных мест юноши, лишь малую толику прикрывая самый их низ. И пар, отходивший от его тела бесплотной вуалью, бросился на Сяо Синчэня, столь изощренно и нежно нападая на его выдержку и самоконтроль. Действительно, сейчас Сюэ Ян выглядел более чем соблазнительно… Черт подери, что вообще могло быть более сексуально, чем то, что сейчас предстало перед заклинателем? Да ничего! Кто позволит себя в таком виде увидеть, кто и глазом не моргнет, совершенно точно зная, как выглядит в этот момент! Но в этой наготе Сяо Синчэнь увидел не только красоту его совершенного тела, но и полную, даже сказать всецелую открытость. Сюэ Ян не боялся раскрыть себя ему, не боялся вот так предстать перед его глазами, не боялся, во всех смыслах этого слова, обнажиться перед ним. А что же Синчэнь? «Кто посмеет огонь схватить?» И снова слова того человека вспыхнули в его голове подобно отрезвляющему порыву безжалостного северного ветра. «Ты ничего ему не дашь, ты только забираешь. Ты ничего о нем не знаешь…» Да, это была правда, Синчэнь её даже не отрицал. Он, еще не до конца приняв это, уже любил этого человека, уже был в его власти и в этой зависимости, но уже не только чистая воля и упрямство помогали ему это отрицать. Он познал вкус греха в тот момент, когда понял, что желает взять его силой, что хочет его слабость и беззащитность подмять под себя, задушить собой, всецело поглотить всеми своими порывами. Он хотел набрасываться на него, терзать, мучить, словно в отместку за все те переживания, в которые увлек его этого невероятного магнетизма человек. И все же Ван не был до конца прав, «это» пламя Сяо Синчэнь уже держал в руках, и оно его… не спалило. Он взял над ним власть, он хватал его голыми руками и прижимал к самому сердцу, не зная пощады к этому пульсирующему комку плоти в своей груди, а вовсе не к Сюэ Яну, хотя и не без этого. Сюэ Ян не боялся огня, и Сяо Синчэнь, как оказалось, тоже его не страшился. Он принял его в себя, вступил с ним в схватку… и слился с ним, рискуя поглотить его всей невероятной силой своих чувств. И именно это было причиной тому, почему Сяо Синчэнь его отталкивал. Он чувствовал, он боялся таких своих желаний. Своей жаждой и силой своих чувств Сюэ Ян увлекал его туда, где была лишь тьма, неизвестная тьма для такого человека, как Сяо Синчэнь, что жил и рос в совершенно другом мире. Мире, не знающих таких тайн. Очевидно, что ему было тяжело такую реальность жизни принять, он был к ней не готов, он попросту не знал того себя, который пробуждался от связи с этим человеком. И Сяо Синчэнь отступал, так как понимал, что бросившись в этот омут попросту потеряет себя, утонет в его черных водах, утонет в сердце этого человека. И он не мог себе этого позволить, потому что Сюэ Ян не был таким человеком, который бы его пощадил. С ним… тяжело было управиться, с ним нужно было уметь вести подобные отношения. Сяо Синчэнь хотел обуздать больший контроль и выдержку, хотел ради них обоих, ведь знал, знал, как тяжело Сюэ Яну дается контроль над своими эмоциями, над своими чувствами, которые могли завести его в такую пропасть, из глубины которой он попросту не увидит руку, что протянется к нему на помощь. Сяо Синчэнь этого не понимал, но подобные порывы, которые он направлял в сторону юноши, свойственны только тому сердцу, которое действительно… действительно преданно любит. И оно уже сражается не за себя, оно сражается за него, так как именно его кровь питает это сердце. Сяо Синчэнь искренне волновался за другого человека, но волновался теми порывами, что скрывали за собой не просто участие в чьем-то положении, а нечто более сильное и глубокое, скрывающееся и робкое. — Раскаиваешься? — неожиданно ухмыльнулся Сюэ Ян. — Тебе правда совестно? От его тона ничего хорошего ждать не приходилось, поэтому Сяо Синчэнь молча кивнул, смотря ему в глаза, но увы, Сюэ Ян был так близко, что против своей воли, но заклинатель, даже не опуская взгляд, видел его обнаженное тело. И оно вдруг сделало к нему шаг. — Мне отвратительны твои сожаления, — положив ладони ему на грудь, Сюэ Ян приблизил свое лицо к его. — И ты тоже отвратителен… Сяо Синчэнь не дышал, в буквальном смысле боясь обжечь себе горло его сладким тельным запахом, что уже щекотал ему ноздри. — Ты такой гадкий… — опустившись к его шее, а после к груди, Сюэ Ян прижался своей щекой и жар его кожи мгновенно впитался другой кожей, скрытой за тканью. — Лживый, самоуверенный, отвратительный ублюдок… Несмотря на грубые слова, тон, которым он их произносил, был, как бы это сказать, блуждающим, выискивающим, словно он говорил не намеренно, а просто чтобы говорить, пока он касался тела мужчины. Сяо Синчэнь слышал, как Сюэ Ян вдыхал его запах, чувствовал касание его грудной клетки, правда ненадолго. Исходящее от его макушки влажное тепло ударило ему в лицо, и запах его волос заставил мужчину ненадолго потерять себя, и он не сразу сообразил, что Сюэ Ян медленно, даже сказать воровато пробрался своими пальцами между пальцами заклинателя и, взяв его ладонь своей, вдруг повел её к своему телу, и ладно бы телу… но только не «туда». Он действительно повел его ладонь вниз, что кончики пальцев Сяо Синчэня мазнули по его бедрам, а затем, выдохнув и прижавшись к его груди сильнее, Сюэ Ян направил ладонь мужчины между своих ног. Само собой, едва только ощутив мягкие волосики, Сяо Синчэнь инстинктивно дернулся, порываясь отнять руку, но вдруг Сюэ Ян крепко схватил его второй ладонью за одежду и довольно темным голосом прошипел: — Если ты отстранишься, клянусь, я задушу тебя собственными руками прямо в этой комнате… Сяо Синчэнь замер, слегка одурманенный теплом его дыхания у своего уха, и голосом, что хоть и темной, но такой, почему-то, знакомой музыкой лился прямо в него, как вино из наклоненного кувшина льется прямо в чашу. Оно с брызгами ударилось о дно чаши, став быстро наполнять её, но не достигнув краев вдруг остановилось… Ладонью Сяо Синчэнь ощутил, что Сюэ Ян уже был немного возбужден. Сжав пальцы на его одежде и вплотную прильнув к нему, спрятав свое лицо у него на груди, Сюэ Ян стал гладить себя, довольно крепко и настойчиво держа ладонь Сяо Синчэня. Тот даже не смел шелохнуться, но не столько из-за столь яростной угрозы, сколько из-за какого-то пробудившегося в нем инстинкта, что заставил его оцепенеть. Пар окружал их, благовонные ноты обтекали их тела, стекая по одежде и обнаженной коже, пока один, чье дыхание ускорялось, прижимался к другому, дыхание которого было беззвучно, а тело покорным и послушным. Сяо Синчэнь не мог понять свои чувства, ведь сейчас он был в полном сознании, и так ярко осознавая происходящее интуитивно не углублялся в него, понимая, что ни к чему хорошему это не приведет. Он покорно принял свою участь, и отчего-то его посетила мысль, что так будет правильно, то, что сейчас происходило. Он отверг этого человека, он заставил его страдать… но несмотря на это этот человек все равно не отказался от него, неужели он не заслужил ласки? От одной этой мысли сердце Сяо Синчэня больно всколыхнулось в груди, его ранила мысль о том, что Сюэ Ян не заслуживает быть счастливым. Это было так несправедливо, это было так больно, что несмотря на то, что тот делает, Сюэ Ян вдруг показался ему таким несчастным, несчастным исключительно из-за него, что Синчэнь испытал острое желание притянуть его к себе и обнять, сделать всё, что тот хочет. Словно отвечая его мыслям Сюэ Ян ускорил движения, и по понятным причинам было очевидно, что он намеренно торопил момент своего «падения». Плоть в руке мужчины подергивалась, становилась всё горячее, скольжение тоже усилилось, из-за чего влажный воздух насытился характерным, чуть терпким запахом чужого возбуждения. Голос юноши дрогнул, другая ладонь сильнее сжалась на чужой одежде, по поверхности воды шла тонкая, всполошенная рябь из-за трепета и движений его тела. Оказавшись в такой «ловушке», Сяо Синчэнь только на неё и смотрел, наблюдая, как всю поверхность воды заполняет эта изысканная волнистая рябь. Сюэ Ян сдавленно выдохнул, и Сяо Синчэнь испытал странное сладкое чувство, сожалея, что не может поймать этот стон своими губами, что не может увидеть его, потому что Сюэ Ян прятался на его груди. Сюэ Ян начал дышать отрывистей, громче, воздух пробивался сквозь его сжатые зубы, напряженное выражение лица сменялось более обессиленным, сладостно-нежным, ресницы на опущенных веках дрожали, и не будь грудь мужчины прикрыта одеждой, он бы почувствовал, как сладко они щекочут ему кожу… — Гхах… — с явным сопротивлением все же разомкнув сжатые зубы, тело Сюэ Яна сильно напряглось и вдруг весьма отчётливо обмякло, пустив чувствительную дрожь в каждый его уголок. Он кончил, довольно сильно сжав чужой ладонью свой член, не почувствовав, что та добровольно сжалась сама, но кончил не на одежду заклинателя, а только на себя, направив свой член ближе к животу, из-за чего белые капли стекли по стволу, размазанные замедлившимся движением ладони. Чувствуя, как он дрожит, Сяо Синчэнь не смел пошевелиться… как и опустить свое лицо к этой макушке, в таком остром и необходимом желании прижаться к ней щекой, тоже закрыть глаза и принять в себя ту «слабость», которую доверил ему Сюэ Ян. Его красивое стройное тело постепенно остывало, лишь несколько капель пота стекли по спине, ласково скользнув по коже. Ничего не сказав, Сюэ Ян отпустил его руку, ополоснул свой член, смывая с него остатки семени и молча вылез из кадки, даже не взглянув на заклинателя. Тот так и продолжил стоять с влажной липкой ладонью, на кончиках пальцев которой задержались густые капли. Густые… Даже будучи невинным в области секса Сяо Синчэнь все равно знал, что на густоту семени влияет только воздержание, что значило… что Сюэ Ян ни с кем не занимался любовью, больше того — даже не касался себя после той их ночи. Эта мысль окончательно потеряла заклинателя, что он даже не услышал, что сказал ему Сюэ Ян, и скорее инстинктивно повернулся, видя лишь его спину. Хоть халат и был белым, но не слишком прозрачным, однако судя по всему Сюэ Ян не счел необходимым вытереться насухо, а возможно и не вытираясь вообще просто надел халат. Он прилип к его коже, очерчивая линии его тела и особенно… его ягодицы, что натягивали белоснежную ткань. — Спать будешь там же, где и раньше, — не вопрос, а скорее утверждение, еще и с толикой суровой настойчивости, почти приказа. — А где будешь спать ты? — практически безучастно, так как всё еще был «пьян», спросил Сяо Синчэнь. Сюэ Ян встряхнул свои волосы, что они черными змеями упали на его спину, и ответил: — В своей комнате. И ушел, словно больше не было ничего, что могло бы его задержать. Сяо Синчэнь остался в одиночестве. От кадки, в которой сидел Сюэ Ян, все еще поднимались завитки пара, и в его кадке вода была куда более горячей, почти кипяток. Потому-то и не остывала так быстро. Подняв в поле обозрения руку, которой Сюэ Ян ублажал себя, Сяо Синчэнь смотрел на неё немигающим взглядом, чувствуя порывы больше похожие на штормовые бури, запечатанные в стеклянную бутылку. Они бесились и бились о стенки, но Сяо Синчэнь лишь беспристрастно наблюдал за ними. И это вовсе не значило, что он был спокоен, ведь пусть его лицо и было непроницаемым, как стены бутылки без единой трещинки, на деле же она дрожала и трусилась от дикого давления внутри, которое рвалось наружу, которое хотело смести собой все, что только встретится ей на пути. — Ты прав, — вдруг тихо сказал он, — я бесстыжий… бесстыжий самоуверенный ублюдок. Поднеся ладонь к своим губам, он вдруг с чувством облизал её, проведя кончиком языка линию от середины ладони к началу среднего пальца, слегка покружив, словно наматывал на подвижную плоть влажную нить чужой «слабости». Инстинкты подсказывали, что этот вкус был ему знаком, и эта была правда, ведь между ними уже была близость, и то, что они творили, превосходило любую границу самоконтроля, памяти и разума. Обозвав себя ублюдком и попробовав на вкус соки его тела, Сяо Синчэнь вдруг испытал какое-то странное удовлетворение, близкое к моральному освобождению и покою, словно приняв такую часть себя, вырванную на поверхность деяниями этого человека, Сяо Синчэнь вкушал настоящую свободу и облегчение от неё. Вобрав губами палец, он начал поочередно обсасывать каждый, до предела погружая его в свой рот и, чуть сомкнув губы, медленно тяня его вверх, словно облизывал совсем не пальцы, а то, что имело этот самый вкус. Он недолго провозился со своей тайной забавой, в конце концов что еще его могло удерживать в этой пустой комнате, кроме этого скрытого бесстыдства, которое он себе позволил, поддавшись не чувственным, а скорее более темным порывам, волю которым лучше было бы не давать, не имея сил хотя бы частично их обуздать… или того, кто был причиной их безумию.

***

Сюэ Ян действительно нисколько не вытирался, с его волос капала вода и именно так он и улегся в постель, почти сразу провалившись в сон. Сяо Синчэнь же, который выйдя из комнаты, где они мылись и увидев, что на кухне кто-то есть, тихонько выдохнул и с немалой тяжестью в душе и теле вынужден был подняться наверх, к Сюэ Яну. Увидев его, лежащего с левого края постели, закутанного в одеяло, в то время как мокрые волосы уже намочили его подушку, Сяо Синчэнь сперва сделал шаг, имея на уме определенные мысли, но тут же остановился. Он хотел вытереть его волосы, хотел убрать из них лишнюю влагу, но разве же он мог так самовольно прикасаться к нему, особенно спящему? И совсем не важно, что, быть может, Сюэ Ян бы себе такое позволил, если бы этот вопрос встал перед ним. Он, Сяо Синчэнь, на это права не имеет. Он не может как вздумается касаться его, потому что сам же и обозначил свою позицию, по итогу всё равно выстрелив себе в ногу. В конечном счете отдавшись тогда его поцелую он сам подтвердил, что юноша может его трогать, а вот сам он вряд ли… и в своих новых условиях Сюэ Ян и словом не обмолвился о том, можно ли прикасаться к нему. Сяо Синчэнь просто боялся, что любой его невинный порыв может быть либо извращен, либо пристыжен, ведь получается все права сейчас были исключительно у Сюэ Яна. Сев на другой край кровати, Сяо Синчэнь не решался в неё лечь, но не только потому, что рядом был Сюэ Ян. Во-первых, Сюэ Ян забрал себе одеяло, второго не было, как и подушки; во-вторых, Сяо Синчэнь не до конца был уверен, что тот действительно провалился в сон, а не чутко дремлет. Что же касается третьей причины, то от неё мужчине хотелось выцарапать себе глаза и сломать руки, потому что… бесшумным движением пальцев он чертил в воздухе довольно сложную печать, и когда она была готова, не взглянув на неё он сманеврировал её за свою спину, из-за чего она как паутинка опустилась на голову Сюэ Яна. И сразу же вслед за этим Сяо Синчэнь ощутил, как мгновенно расслабилось дыхание юноши, даже почувствовал, как сильнее осело в кровати его тело. Только тогда он развернулся и осторожным движением повернул юношу на себя, увидел его расслабленное безмятежное лицо, какое только и может быть у человека, погрузившегося в глубокий беспробудный сон. Но прежде, чем приступить, он все же набрался решимости и найдя в комнате полотенце сперва вытер им волосы Сюэ Яна, бережно прижимая ткань к прядям, и, наверное, смелость он свою нашел только в том, что Сюэ Ян его действий в этот момент точно не смог бы обнаружить. Волосы юноши пахли так, как, должно быть, пахнут вечно цветущие деревья в садах богов, и будучи мокрыми их черный шелк казался еще глубже, что своей безжалостной красотой растревожили одно чуткое сердце. — Зачем ты пустил меня в дом? — прошептал Синчэнь. — Почему не изгнал? Ведь я, получается, снова… снова делаю что-то за твоей спиной. Но я не позволю этому иметь последствия, больше не позволю. Никто не узнает… Не без стыдливой дрожи ладонь Сяо Синчэня легла на глаза Сюэ Яна, чувствуя, что белки под веками нисколько не шевелятся, что только подтверждало спокойный и чистый сон юноши. Сосредоточившись, Сяо Синчэнь закрыл свои глаза и спустя пару мгновений его тело чуть согнулось в спине, а голова наклонилась вперед, словно он заснул сидя. Но он не заснул. То, что он сделал, было сложной, невероятно сложной техникой, но выбора у него не было. Очень многое, что по его вине, а что нет, просто не оставило ему этого выбора… Попав в чужую голову очень важно было не принимать происходящее в ней за реальную действительность, поскольку между прошлым и будущим, в которое он вторгался, всегда должно было находиться настоящее, и если Синчэнь невольно размоет эту грань, приняв происходящее за реальность, его могло втянуть в глубины чьего-то разума так, что в настоящей реальности он попросту бы не очнулся, поэтому очень важно было держать себя под контролем, не волноваться и быть спокойным. Поскольку техника, что он использовал, была довольно сложной и тонкой, аккуратность и неспешность были лучшими его товарищами в этом нелегком пути бороздить просторы чужого разума. Однако, была одна проблема. К его легкому изумлению, Сюэ Ян оказался куда сильнее, чем он предполагал, и хоть войти в его воспоминания с первого раза получилось сразу, но вот их течение… оказалось Сяо Синчэню не по зубам. Он увидел массу ответвлений и событий, которые почему-то были защищены, и очень сильно, причем именно внутренними силами юноши, а не какой-то магией. К примеру, в его детство Синчэнь попасть вообще не мог, в события днями ранее тоже. Единственное, что по какой-то причине оказалось более доступным, была ветка того периода времени, от которого веяло… движением, цветисто расписанным ярчайшими красками. Даже не войдя в него, Сяо Синчэнь, лишь коснувшись его чувственных волнений услышал вибрацию музыки и жара, исходившего от него. Эта ветка событий была самой обнаженной, и относилась не к самому глубокому прошлому. А теперь немного о самой технике. Её сложность и тонкость заключалась в том, что Синчэню не нужен был отдельный человек, через которого он мог бы наблюдать за событиями, как это умел делать Вэй Усянь, но и не нужно было смотреть на всё глазами самого Сюэ Яна. Он проникал в события его жизни, именно события, как бы смотря на всё со стороны. Но, чтобы сделать это, нужны были воспоминания того, за кем ты хочешь следить, поэтому очень важно было, чтобы Сюэ Ян нисколько не сопротивлялся и был… доступен, как бы. Поэтому Синчэнь выбрал время той стадии его сна, когда он бы не смог сопротивляться, и совсем не важно, что лишь от одного этого «не смог бы сопротивляться», что-то затрепетало в потяжелевшей груди. Коснувшись этих вибраций, Сяо Синчэнь позволил им начать медленно поглощать себя. Они были золотого цвета, что переливались дымными песками, стекая куда-то вниз, как крупицы в песочных часах. На удивление мужчины, когда он снова открыл глаза, под ногами был… песок, правда темный, потому что вокруг царила ночь, а в темно-синем небе светила полная, цвета яшмы, луна. Сяо Синчэнь оглянулся, пораженный увиденным, понимая, что находится в… пустыне, настоящей ночной пустыне. Вдали виднелись высокие дюны, в ночи похожие на черные волны, а холодный ветер тревожил верхний слой песка, приводя тот в движение легче взмаха тончайшей шали, перекатывая песчинки в одну из сторон. Сказать, что Сяо Синчэнь был удивлен, было бы не совсем уместным, потому что он был изрядно озадачен увиденным. Почему его перенесло именно сюда, это же… самое сердце далекой и загадочной для него пустыни, которая находилась очень далеко от привычной его, да и, как он думал, глазам Сюэ Яна «зеленой земли». О пустынях он знал немного, кроме того, что они находились очень далеко, что в их глубине были каменные города и что жить там было сложно из-за палящего солнца и отсутствия дождей. Но он слышал, что было много подземных вод, а дворцы городов были так красивы, что даже вблизи казались миражом сошедшего с ума от нестерпимой жажды… Вдруг слуха Сяо Синчэня коснулись далекие отголоски… музыки. Да, точно, это несомненно было эхо музыкальных инструментов, и побежав на этот звук вскоре Сяо Синчэнь обнаружил множество шатров, что окружали один очень большой шатер, из редких прорезей которого исходило желтоватое свечение. Он был высоким, широким, сшитым из толстой, но прекрасно расшитой ткани, которая, судя по всему, не пропускала холод и была очень устойчивой к песчаным бурям. Шатер сужался к верху и был похож на внушительного размера купол какого-нибудь сказочного дворца, что теперь служил кому-то домом. Чуть поодаль от шатров, сидя на песке, отдыхали верблюды, возле которых суетились люди, чьи лица были спрятаны под чадрой. Эти, судя по голосам женщины, наверное, были прислужницами, раз хлопотали возле ездовых животных. Они таскали верблюдам воду, кормили их, вычесывали, протирали веки, вычищая из них песок и грязь. Другие шатры были более длинными, их крыша растягивалась как верхушка треугольника и не все были плотно закрытыми, у некоторых вход закрывала тонкая полупрозрачная ткань, что плавно колыхалась на легком ветру. Туда и заходили эти прятавшие лица женщины. Музыка же исходила из самого большого шатра. Подойдя к нему, Сяо Синчэнь увидел, как из прорези входа на песок падает золотое свечение, и подняв полог мужчина оказался в… настоящей восточной сказке. Каким бы шатер ни был большим снаружи, внутри он казался еще больше. Внутри было много людей, мужчин в основном, пол был выстелен прекрасно расшитыми коврами, а на подпорах, что держали шатер, висели лампады и крытые факелы. Сверху, под самим куполом, висело множество излучающих свет сфер, рядом с которыми чуть повыше висели и медные, из округлых прорезей которых вился сизоватый дымок благовоний, что наполняли воздух довольно насыщенным, но безумно приятным и даже сказать бодрящим запахом. Можно было заметить, как между людьми бегают маленькие дети, что гонялись за спущенными с цепей небольшими обезьянками, воровавшими финики из серебреных подносов, а дети отбирали у них лакомство, вволю переругиваясь с недовольными таким раскладом животными. На многих мужчинах были халаты или рубахи, а музыканты, которые играли те чудесные мелодии, вообще были в тюрбанах, а на их загоревших лицах виднелись бороды и длинные, слегка закрученные усы. Обувь была высокой, это были сапоги, а штаны были широкими, сужавшимися на лодыжке. Все, кто был внутри, были босыми, обувь Сяо Синчэнь увидел стоящей рядами только у самого выхода из шатра, но только войдя в него он сделал движение рукой и часть его лица оказалась скрыта за шелковой тканью. Из соображений безопасности он сделал это, потому что его учили, что всегда есть вероятность, что в чужих воспоминаниях может присутствовать кто-то, чей уровень способностей позволял рассекретить чужое присутствие. Это было почти невероятно, но по объективным причинам Сяо Синчэнь не стал сбрасывать такую вероятность со счетов… — Давай, завали его! — возбужденно кричали голоса, что лились откуда-то с центра шатра. — Ну же, опрокинь его, ну же! Помимо музыкантов здесь были и танцовщицы, кружащиеся чуть поодаль от места, где плотное скопление людей не позволяло Синчэню рассмотреть происходящее. Они были одеты в яркие, местами совсем прозрачные ткани, на ногах и лодыжках звенели браслеты, волосы были затянуты в высокие прически, золото и драгоценные камни украшали их шеи. Они танцевали, точно попадая в музыку, веселя как мужчин, так и детей. Кроме них, танцовщиц, в шатре больше не было женщин, и исходя из богатого убранства и всего того, что видел, Сяо Синчэнь пришел к выводу, что, должно быть, это один из караванов, что столкнулся с какими-то путешественниками и устроился на совместный ночлег в сердце пустыни. Это объясняло несхожесть шатров, женщин-прислужниц и наличие детей, а так же этого богатого убранства. Должно быть, это был царский караван, направляющийся в столицу этого пустынного государства с богатыми дарами и женщинами, которые тоже были подарками. Иначе их внешний вид и весь этот праздник Сяо Синчэнь объяснить не мог. Он знал, что подобные туарегам люди часто пересекали пустыню, так как жили в ней, но караваны пересекали её двигаясь именно по караванной тропе. С караванами всегда было много мужчин и прислуживающих женщин. Но вот кого повстречал именно этот караван Сяо Синчэнь пока еще не знал. — Давай! — голоса стали еще возбужденней. — Смотрите, какой гибкий, ну точно змея, а казался таким хрупким. Правду говорят, в тихом омуте черти водятся. — А какой красивый, ты видел? — Да за такого и весь караван верблюдов отдать не жаль. — Редкая красота. Сяо Синчэнь заинтересовался этими шепотками, и осторожно двигаясь через толпу прошел к самому центру, где сцепившись в схватке сражались двое юношей, обнаженных по пояс. Они бросались друг на друга, сталкивались телами и, сильно вжимая ноги в пол, старались опрокинуть оппонента и прижать к земле так, чтобы тот больше не смог двигаться. У одно из юношей были короткие, не достигающие даже шеи волосы, а вот у другого они были длинными, черными и блестящими, собранными в уже ослабленный хвост. Он стоял к Сяо Синчэню спиной, что тот не видел его лица, но вот хвост окончательно распустился и как раз в тот момент, когда они еще раз сошлись в схватке. Юноша с короткими волосами повалил его, прижав локтем шею, но лица Сяо Синчэнь все равно толком не увидел, так как волосы помешали его обзору. Но вот длинноволосый юноша отпихнул того ногой, перевернулся и одним резким движением поднял свои волосы наверх. Дыхание Сяо Синчэня замерло. Ему показалось, что и сердце его остановилось. Юноша был юным, его худое, но подтянутое тело выражало все признаки взросления, четкие линии мышц чертили его живот, руки были довольно сильными, ноги ловкими, талия изящно очерченной, мышцы груди уже проступали, небольшой, но аккуратный кадык сразу бросался в глаза, когда он сильно открывал вид на шею, запрокидывая голову. Его длинные черные волосы скользили по блестящему от пота телу, дерзкая, дикая, но нисколько не зловещая улыбка растягивала его покрасневшие губы, тонкие пальцы были разжаты, но напряжены в ожидании схватки. — Давай! — знакомым жадным порывом крикнул он. — Сам же сказал, что я еще мальчик. Нападай! Похоже, это был бой на спор, однако в нем не чувствовалось и тени жестокости. Молодые люди развлекались, устроив поединок, и теперь потные, задыхающиеся и ужасно возбужденные снова бросились друг к другу, явно предчувствуя, что конец уже близок. Юноша с короткими волосами сделал неправильный выпад и потеряв равновесие тут же был опрокинут. Его руку сильно заломили, тело придерживали боком, а чужие черные волосы упали на его глаза, закрыв их этим дивным шелком, что в целом придало всей этой картине особой пьянящей таинственности, что осталась за пределами глаз, но ярко вспыхнула где-то глубоко по ту сторону век. — Сдаешься? — возбужденно прокричал он, давя еще сильнее. — Так что же, я все еще мальчик? Ха-ха-ха, я мужчина, и ты подо мной. Сдаешься? — Да сдаюсь, сдаюсь, — хлопнув ладонью по ковру, крикнул тот. — Блин, ты слишком близко к сердцу принял мои слова. — То, что я младший, еще не значит, что я должен всегда оставаться мальчиком. — Слушай, «мальчик», ты так вспотел, что мне аж глаза режет. — Ха-ха-ха-ха! Юноша с короткими волосами опрокинул смеющегося Сюэ Яна на ковры и поднял ему руки, что каждый мог увидеть темные волосы, которые там росли. — Еще штаны с меня сдерни, — продолжал смеяться он, — ну надо же все волосы показать, да? — Хватит и той гривы, что у тебя на голове. — Да ладно? — опрокинутый на ковры Сюэ Ян казался проигравшим, и этот его распростертый вид изрядно волновал, на самом-то деле. — Упрекнешь меня еще раз, и я иначе докажу тебе, что я уже не мальчик. Другие молодые парни, что тоже наблюдали за боем, помогли ему подняться и дали тонкое белое полотенце, чтобы вытереться. Сюэ Ян быстро обтер свою грудь и плечи, после чего взял горсть сушеных фиников на серебряном подносе и прямо так запихнул себе в рот, сплевывая в ладонь длинные косточки, пока его ободряюще хлопали то по плечу, то по спине, хлопали именно те парни, что стояли рядом с ним. Доев финики, он ссыпал в пустую тарелочку косточки и взял большое красное яблоко, с шумом надкусив его, начав жевать сладкую плоть. Сок стекал по его подбородку, капал на грудь, и взгляд Сяо Синчэня замер на этих каплях, что сияли на золотом свету, стекая по жемчужному отливу его кожи. Среди всех присутствующих лишь кожа Сюэ Яна была достаточно светла, чтобы сразу привлечь к себе внимание, и надев тонкую, слегка обтягивающую рубаху с золотой вышивкой и открытой шеей, разрез которой уходил вниз, открывая ложбинку груди, он продолжал беззаботно щебетать со своими, должно быть, друзьями, улыбки которых были очень добры и расположены к нему. Казалось, они все очень хорошие приятели. Но вот взгляд Сюэ Яна стрельнул в сторону, словно что-то почувствовав. На него, стоя чуть поодаль, неотрывно смотрел молодой туарег, волосы которого не были прикрыты платком или покрывалом, пусть даже он и был внутри шатра. На нем была рубашка без рукавов открывающая сильные руки, широкие штаны и синий халат, рукава которого были закатаны до локтя, где на коже были видны какие-то татуированные символы. Волосы его тоже были длинными и заплетены в красивую косу, на запястьях резные браслеты, на пальцах несколько колец с полудрагоценными камнями. Его загорелая кожа отливала волнующим золотом, а глаза были… не передать этот цвет, так как его просто невозможно было с чем-то сравнить. Это был самый глубокий оттенок камня «тигровый глаз», самый редкий и самый пронзительный, как солнечные лучи, достигающие самого глубокого дна. Он смотрел на Сюэ Яна своим живым, даже сказать насыщенным взглядом, бездонным и острым, пронзающим насквозь. Очень редко удавалось устоять перед таким откровенным взглядом, что, казалось, касался самой души, потому что люди непривычны к тому, чтобы на них так честно и сильно смотрели, более того — слабы к подобной честности, не любящие её, не умеющие и не наученные принимать её, отвечать на неё. Но Сюэ Ян взгляд свой не отвел. Он ответил на него блеском уже своих глаз, гордым и дерзким, словно говорящим: «Ничему меня не сломить, не пристыдить, не испугать. Я не страшусь пламени, потому я сам — огонь…» Взгляд молодого туарега стал чуть больше, когда Сюэ Ян ответил ему, и он слегка наклонил голову, чуть сощурив веки, словно всматривался в него еще сильнее. А Сюэ Ян лишь послал ему свою дерзкую, непередаваемой красоты улыбку, в которой был виден острый клычок, на конце которого, казалось, притаился любовный яд, так и желающий вонзиться в чью-то кожу, прокусить её, жадно лакая кончиком языка выступившую кровь… Щеки Сюэ Яна горели, жар его тела лишь усилился недавним боем и дымом из курильниц, потому что невозможно было не реагировать на пленяющую чувства музыку, на яркий колорит внешнего убранства, на запах благовоний, на сладость лакомств, на изгибы танцующих тел. — Да разве же это танец? — взяв из ладони обнимающего его одной рукой парня красного цвета конфету, Сюэ Ян с хрустом пожевал её и быстро прикончил движением своей челюсти. — Эй, танцуй усердней, ты же подарок, а подарок должен радовать воображение. — Прошу, — только и сказала танцовщица, кружившая с платком, сделав пригласительный жест рукой. — Если молодой господин способен показать нечто большее, я со всей душой перейму у него его искусство. Сюэ Ян вдруг издал громкий смех, и окружающие его парни тоже засмеялись. — Самоубийца, — беззлобно сказали они. — Если он запрыгнет туда, в тебе уже заинтересованы не будут. — Как знать, — мягко улыбнувшись, так же мягко ответила она, принявшись качать бедрами. — Мужчина может быть более гибким… но ему никогда не затмить женские формы. — Чего? — скривился Сюэ Ян. — Да какая женщина вообще сможет сравниться со мной, их всех затмит мной! — Прошу, — её очаровательная улыбка была похожа на блики солнца, и тепло, что она распространяла, не могло не трогать. — Осторожней, красавица, — прокричали парни, — этот юный дьявол может дать тебе жару. Ты еще не знаешь, как он способен танцевать. Если пляшет с душой, это почти врата в рай, что медленно открываются навстречу грешнику. — А после того, как увидишь этот танец, святым уже точно не будешь, — добавил другой. — Ах, к черту, ночь длинна. Танцуй, танцуй, Сюэ Ян, танцуй! По лицу Сюэ Яна было видно, как он раздразнен и как в нем трепещут те горячие порывы, так присущие его натуре. Оглядевшись и явно что-то усмотрев, он одним рывком снял с себя рубашку, после чего с шумом нырнув рукой в широкую вазу, в которой были украшения, вытащил длинную нить белоснежного жемчуга, несколько раз обмотал её вокруг себя, разделив на две волны, одна из которых спадала к его груди, а другая к животу, после чего надел на руки браслеты с драгоценными камнями, а вокруг выступов тазовых косточек закрепил тонкий пояс с мелкими золотыми монетами. Он прекрасно понимал для чего и зачем это делает, да и другие уже успели понять в какой манере он будет танцевать, ведь чем больше украшений, особенно правильных, тем слаще тот звук, который они издают. Сорвав свисающую с тахты изумрудную переливающуюся вуаль Сюэ Ян встал возле танцовщицы, приняв весьма красивое положение тела, и под новый ритм музыки закружился в танце… Зеленая вуаль и черные волосы только и делали, что мелькали перед глазами, а шум от монеток, жемчуга и браслетов просто выметал все мысли из головы. Когда Сюэ Ян начал танцевать, сделав короткий изгиб телом и принялся кружиться, Сяо Синчэню показалось, что он уже давно мертв и благословлен видеть этот мираж, за которым неотрывно будет следовать в своей смерти. Танец Сюэ Яна был буквально пропитан загадочностью необъятной пустыни, её редкими зелеными оазисами и порой острыми, из-за песка, горячими ветрами, которые не знают пощады, которые обжигают днем, а ночью холодят. Зеленая вуаль Сюэ Яна, которая то обтекала его тело, то скрывала лицо, была похожа на этот неуловимый беспощадный ветер, что ныне милостиво позволяет осязать себя взглядом, восхищаться им, влюбляться в него… еще сильнее влюбляться, еще глубже падать в эту пропасть. Бедра Сюэ Яна двигались и тряслись, его тонкая талия изгибалась, движения живота, казалось, играли, вынуждая неотрывно следить за собой. Он действительно был искусен, он воплощал в себе эту таинственную неосязаемую красоту более скрытых движений, а именно энергии, которую нес в себе всяческий танец, всякая музыка. Жемчуг на его груди соприкасался, жемчужинка к жемчужинке, ласкал белую кожу, подчеркивая её сияние, её изысканные, словно перламутр, переливы, браслеты скользили по запястьям, а вуаль… о, если она была ветром, то он им управлял; если она была оазисом, то он вынуждал его цвести еще более сочно, что вуаль переливалась всеми оттенками изумруда, такого красивого, невероятно подходившего ему цвета. Сойдясь с танцовщицей, они начали танцевать вместе, уже не соперничая, хотя и с самого начала это не было похоже на соперничество, а обтекали друг друга как вода, проявляя в своих движениях только самое лучшее. По лицу Сюэ Яна было видно, как он наслаждается, танцуя свой танец, как ему хорошо и как он действительно в каждое свое движение вкладывает саму душу, не меньше. Но вот он вдруг накинул изгиб своего жемчуга на шею танцовщицы и продолжил мягко качать бедрами, смотря прямо на неё. Та не растерялась и позволила ему его маленькую шалость, в отместку прильнув к нему своим бюстом. Сюэ Ян улыбнулся такой дерзости и, сделав еще несколько движений, вдруг взял её лицо в свои ладони и прижался к её губам своими. Он знал, что хозяева каравана не одобряют какие бы то ни было посягательства на свои владения, однако они были так очарованы его красотой и теми волнениями, что он распространял вокруг себя, что никто не стал прерывать их, в том числе и танцовщица. Она ответила на поцелуй, единожды скользнув по его горячим губам своим языком и мягко отстранилась, с улыбкой склоняя голову, признавая свое поражение. За её очарование Сюэ Ян подарил ей тот жемчуг, в котором танцевал, с улыбкой перекинув его на её шею… — Вот же чертовка! — весело кричали ему юноши, шумно поздравляя с победой. — Весь караван перетанцуешь, а небось все равно не успокоишься. — Тебя точно украдут, Сюэ Ян. — Да кому нужны эти женщины, когда он один стоит десятка таких «танцовщиц». Что правда, то правда. Глава каравана, большой тучный мужчина, что уже не раз привозил из «зеленой земли» различные диковинки всё меньше скрывал глубину того взгляда, которым буквально ощупывал полуголого юношу, что обнимаясь со своими друзьями беззаботно смеялся. Щеки Сюэ Яна раскраснелись, став похожими на алеющий бок сочного персика, а глаза темнели и сияли как гроздья услащенного винограда, что подняли из блюда с жидким, насыщенного золотого цвета медом. Его губы краснели как восточный мак, а белая, столь редкая для этих мест кожа практически сводила с ума не привыкших к ней жителей пустыни и пустынных городов, для которых белый цвет всегда был символом роскоши, богатства и… соблазнов. Эта белая кожа на рынке рабов могла сильно завысить стоимость человека, даже если его лицо было бы самым простым и безыскусным. Но если в паре с такой кожей прилагалось такое лицо, которым обладал Сюэ Ян, если на нем красовались такие завораживающие своим живым хищным блеском глаза, если на нем цвели такие сочные румяные губы… то, чтобы купить такого человека, кошелек мог раскрыть только разве что господин всей пустынной империи. — На тебя смотрят, — шепнули Сюэ Яну на ухо, и думая, что это тот туарег, Сюэ Ян обернулся, но увидел лишь жадный взгляд главы каравана. — Не страшно? По правилам приличия, никто не смел устраивать бойню или выкрасть кого-то, пока они находились в шатре, да еще и ночью. Но Сюэ Яна, кажется, не пугала даже перспектива того, что, чтобы получить его, эти люди могли и пренебречь этикетом и своей честью. Он нахально и дерзко поднял уголки своих губ, слегка задрав подбородок и сверкнув своими колдовскими глазами, вызывающе улыбаясь в лицо главе каравана. Тот и вовсе застыл, его глаза стали больше, они неподвижно следили за дерзким юнцом. Уже по тому, как Сюэ Ян себя вел, он понимал, что и в постели этот молодой хищный кот такой же: жадный, требовательный, дерзкий, неукротимый. Но будучи опытным, глава также понимал и то, что, если удастся такого хищника приручить, покорить его наслаждением, а после окружить всепоглощающей лаской, то этот свирепый дикий кот станет едва ли не ручным котенком, вся жизнь которого будет положена на выпрашивание ласки руки своего хозяина, человека, которого он признает своим. Мужчина уже видел его, спрятанного как драгоценная жемчужина в гареме кого-то либо неприлично богатого, либо могущественного, для которого подобный юноша станет усладой и вдохновением самой жизни. Рабы будут купать его в ваннах наполненных молоком и медом, чтобы сохранить цвет и мягкость кожи, натирать волосы благородными маслами, чтобы сохранить их блеск и пышность, поить самым дорогим вином и вскуривать самые изысканные курильницы, чтобы не давать его разуму воспротивиться и возжелать свободы, ублажать самыми редкими и сладкими десертами и фруктами, чтобы такая же сладкая нега влилась в его кровь, превратив её в самое сладкое и самое пряное вино, что протекая под кожей и проходя через сердце наполняло его лишь страстными желаниями, которые сделают его тело и разум рабом чувственных волнений. Он будет лежать на бархатных подушках, его тело будут покрывать самые нежные и прозрачные шелка, что лишь обострят его красоту тем, что особо ничего не скроют, а словно с вызовом будут укрывать его кожу, чтобы возникло непреодолимое желание сорвать этот занавес и наброситься на то, что так беззащитно белеет под ними, на эту молочную, призывно белую кожу… Уже родившись таким красивым Сюэ Ян был в опасности, потому что на красивых детей у работорговцев глаз хорошо наметан, даже если это новорожденный ребенок. Но будучи в расцвете сил так дерзко дразнить льва, что правит саванной этих песчаных владений — это действительно был вызов. Сюэ Ян не стеснялся ходить полуголым, он не стеснялся открыто целовать своих друзей, играться с ними, танцевать, каждым своим движением всячески подчеркивая изящные изгибы своего тела. Его волосы скользили по его обнаженной влажной коже, они были словно вуаль, которая стекала по его телу, что лишь сильнее дразнило, ведь нет ничего прекрасней, чем когда такие волосы беспомощно свисают за спиной, когда подобного человека пленяешь, захватив его руки и заставив высоко задрать подбородок. Взгляд из полуопущенных ресниц в этот момент особенно сладок, а приоткрытые, жадно вдыхающие воздух губы особенно чувственны. И более никаких мыслей не остается, кроме как овладеть этим жаром, овладеть этой яростью, этой впившейся в тебя страстной ненавистью… Да, на востоке знали цену страсти, как знали и её обличие. Оно всецело воплотило себя в облике этого, без сомнения, самого редкого цветка пустыни, с которого не сводили жадные, требовательные и пылкие взгляды. — Небось уже прикидывает, как тебя будут трахать в каком-нибудь гареме, — шепнули ему на ухо, на что Сюэ Ян весело расхохотался. — Чего это ты так беспечен? Будет весьма обидно, если такой славный вечер закончится тем, что все передерутся из-за тебя. — Мне смешно уже от того, что они вообще думают, чтобы запихнуть меня в гарем, — ответил Сюэ Ян, — словно бы и не понимают, что никакая золотая клетка не удержит меня, и никакие рахат-лукумы не подсластят мне жизнь больше, чем свобода делать то, что я хочу. Если бы я внезапно очнулся в гареме, поверь, в тот же день он сгорел бы дотла, а хозяин лежал бы с перерезанным горлом на дне своего золотого бассейна. Сяо Синчэнь услышал эти жестокие слова, но почему-то не заострил на них внимание, точнее тот свой порыв, который взывал бы его к милости и справедливости. Зато он заострил на них внимание совсем другое, темное и опасное, ведь он тоже, чего греха таить, подумал, что, запри кто Сюэ Яна против его воли в какое-то место, где бы им лишь обладали, а не любили, то ведь ничего страшного, что такое порочное место сгорит дотла. Если не боги, то сам человек должен сделать это справедливое наказание, поэтому в словах Сюэ Яна он не услышал ни капли зла, потому что отнесся к его речам исключительно субъективно, то есть как тот, кто заинтересован не в справедливости как в таковой, а именно в нем, самом Сюэ Яне. Музыка продолжала играть, и как же красиво на неё ложился этот звонкий, полный юношеской пылкости смех Сюэ Яна, что взяв гроздь винограда смеха ради приблизил её к своему животу и начал медленно тянуть вверх. Виноград терся об его кожу, слегка качаясь при этом, потому что Сюэ Ян делал волну животом, продолжая медленно тянуть его вверх. Еще до того, как гроздь достигла его груди, стоявшие с ним юноши со смехом начали откусывать по очереди сладкие ядра, порой отгрызая даже веточки, из-за чего виноград ожидаемо потек. Темные соблазнительные капли потекли по животу Сюэ Яна, и когда он достиг гроздью своей груди, слегка провел по ней так, чтобы задеть свой темнеющий сосок. Тот, кто кусал виноград в этот момент, со смехом причмокнул его грудь, из-за чего Сюэ Ян тоже расхохотался и перестал делать волну животом. — Ну вот, меня совсем голодным оставили, — откинув голову, чтобы поласкать гроздью подбородок, Сюэ Ян, чуть надув губы, словно от обиды, вобрал ими две уцелевшие темные виноградинки. — Шакалы. — Давай еще! — возбужденно крикнули ему и взяли спелые, слишком спелые локвы. Сюэ Ян поймал брошенную ему локву, но вместо того, чтобы касаться ею своего тела, с наслаждением откусил. Локва была очень спелой и очень сладкой, от жадного укуса влага внутри неё потекла по губам и подбородку Сюэ Яна, что тот от неожиданности аж отскочил назад, ведь сок заляпал ему даже грудь. — Подлецы, — сузив глаза, хищно улыбнулся он, — знали ведь, что так будет. Я теперь весь в сладком соке, весь липкий! Мойте меня! — Тебя только облизать могут. — Тогда облизывай! Но несмотря на веселую атмосферу никто не рискнул слизывать с Сюэ Яна сок. Во-первых, это было уже неприлично, учитывая их отношение к нему и то, что кругом были хоть и искушенные, но всё же люди, а во-вторых, сам Сюэ Ян бы им этого уже не позволил. Его взгляд снова застыл, став нечитаемым, потому глаза его снова столкнулись с золотистыми глазами молодого туарега, профиль которого он видел задержавшимся у второго выхода из шатра. Сердце Сюэ Яна мгновенно подскочило в груди, на лице так откровенно и честно отразилась гамма его глубоких насыщенных волнений, что отбросив остатки локвы и наскоро облизав пальцы и ладонь, он вдруг резко развернулся, но не к выходу. Он ушел в противоположную от него сторону, туда, где горел один из факелов, и откуда, из-за возвышения, было прекрасно видно всё, что происходило в шатре. — Я хочу, — буквально приникнув весьма требовательными объятиями к какому-то человеку, лица которого Синчэнь не видел из-за волны длинных волос, что закрывали профиль, взгляд Сюэ Яна, пылающий нешуточной страстью, впился в глаза этого человека. — Хочу, понимаешь? Тот человек должен был чувствовать, как он дрожит. Его ладони опустились на раскрасневшееся юное лицо и нежно погладили его по щекам. — Ты уверен в этом? — спросили его. Кажется, спрашивали потому, что что-то знали, какими-то знаниями в отношении юноши явно обладали. — Если не сделаю то, к чему так рвусь, то зазря потрачу то, что так кипит во мне, — жадно сказал Сюэ Ян. — Ни о чем другом не желаю мыслить, хочу его. «Хочу его…» Эти его слова болезненным эхом разнеслись в голове Сяо Синчэня, хотя и без этого он понял, о чем кто-то с таким страстным взглядом может просить. Но… почему просить? Кто этот человек рядом с ним? — Дай это мне, — вдруг сказал Сюэ Ян и ладонь на его щеке замерла. — Ты рискуешь, — только и ответили ему. — Верую, что нет, — на странном, до сих пор не услышанном Синчэнем диалекте сказал Сюэ Ян. Это было странное произношение знакомых слов, словно усложненное, отдающее древностью и стариной. — Дай мне это! Но что, о чем он так просил, чем он так рисковал? Человек рядом с ним кивнул, и широко улыбнувшись Сюэ Ян выдернул из вазы с драгоценностями длинную золотую нить с переливающимися рубинами, накинул на себя халат и выбежал из шатра, причем те юноши, что были рядом с ним, стали у двух выходов так, чтобы никто не мог последовать за ним. Человек же, что до этого стоял рядом с ним, вдруг напрягся и слегка согнулся в спине, прижав ладонь к глазам. По первому взгляду складывалось впечатление, словно бы он о чем-то болезненно думает, но легкая дрожь, угадывающаяся в кончиках его волос, говорила о… боли, возможно. Сяо Синчэнь уже было хотел отнять от этого человека взгляд, когда тот вдруг резко, даже слишком быстро и в чем-то пугливо на него обернулся, впив в него свой большой ошарашенный взгляд. Сяо Синчэнь замер на месте. Она что… видит его? Это была женщина, белки глаз которой почему-то были красны и в уголках век уже немного отсвечивало от выделяемой соленой влаги, но взгляд… он был страшен. Она… видела его, и она была ошарашена тем, что видит его. Как и Сяо Синчэнь, ведь это не была реальность, а почти что сон в глубинах чьего-то прошлого, поэтому никто не мог увидеть его. Никто, кроме… Женщина вдруг повернулась к нему всем телом, и с явным убийственным намерением двинулась в его сторону. Сяо Синчэнь испугался не на шутку, ведь ему еще никогда не случалось сталкиваться с кем-то в схватке в чужих воспоминаниях, поэтому тревожно отступая назад он сделал очередной шаг и вдруг понял, что нога его проваливается куда-то, а вместе с ней и всё его тело. Очнулся он на песке возле каких-то развалин, что из-за лунного света бросали черные тени на холодный песок. Поднявшись, он сдернул с себя вуаль и стал часто дышать. Как хорошо, что он был так осторожен и скрыл свое лицо. Он никак не ожидал подобного происшествия, и оглянувшись с тяжелым сердцем слушал окружающую его тишину и нисколько не мрачный, а скорее таинственный вид развалин какого-то даже не города, а скорее укрепления в город. Разрушенные стены, чем-то напоминающие лабиринт, были словно срезаны в половину, а посты башен и вовсе были развалены, от них остались только укрепления без крыш и где-не-где просматривающиеся ступеньки, усыпанные песком. Вдруг он услышал ясный колокольчик приглушенного смеха и мгновенно напряг слух, понимая, что помимо него здесь точно есть еще двое людей. Он понял это по звуку шагов, что тяжело, но совершенно без ритма ступали по песке. Кто-то явно бежал, причем бежал странно, не убегая, а скорее… прячась. И с каждым разом смех звучал громче, когда кого-то очевидно находили в этом лабиринте из стен. — Сюда, — услышал он незнакомый голос, который определенно не принадлежал прежде звучавшему смеху. Он был глубокий, низкий, даже немного непривычно низкий, и тембр был довольно… крепкий, грудной, что делало его довольно редким. Такой хоть раз услышишь и на всю жизнь запомнишь, а в хорошем или плохом смысле уже дело обстоятельств. — Я здесь… Почему-то эти слова вызвали на коже Синчэня толпу неконтролируемой дрожи. Тот, кто звал, звал очень… ласково, но в звучании слышался какой-то соблазн с оттенком мольбы. Шаги на песке ускорились, Синчэнь тоже ускорился, ища прохода между стенами, некоторые из которых были такими низкими, почти как хилые заборчики, что он просто перепрыгивал их и гнался дальше. Он несся вперед с необъяснимым рвением, словно должен был… должен был что-то увидеть. Когда же он миновал поворот, выбежав на часть устеленной камнем дороги, то между двумя опорными пунктами вдруг замер, так как его взгляд зацепился за… двух целующихся юношей, что прижавшись к стене страстно набросились друг на друга. Одного он узнал по волосам, заплетенными в косу — это был тот молодой туарег, а вот второго… второго он не мог не узнать. Его ноги были босые, распахнутый халат болтался спущенным почти до поясницы, обнажая белую кожу спины и держась на согнутых в локтях руках, ладони которых прижимались к лицу туарега. На его шее болтались несколько слоев золотой нити с рубинами, на запястьях все еще шумели браслеты, а живот всё так же был запачкан виноградным соком, как и грудь, только локвой. Молодой туарег отстранился от его лица и, охваченный трепетом, упал на колени, именно упал, скрестил руки на бедрах Сюэ Яна, начав целовать его живот, должно быть поцелуями снимая ту сладкую влагу, что на нем оставила плоть винограда. Сюэ Ян издал звук похожий на страстный вдох и откинул голову. Его волосы красиво повисли за его спиной, стал виден аккуратный кадык и его движение, когда он сглотнул, а лицо… на лице четко и откровенно читалась та беспомощность, что появляется только в моменты сильного удовольствия. — Почему ты не носишь вуаль? — спросил он, когда поцелуи достигли его груди, слизывая то, что брызнуло из спелой локвы. — Ты знаешь наши обычаи? — своим низким грудным голосом спросил туарег. — Я о вас многое знаю, хотя вы почти всегда бороздите пустыню и редко когда останавливаетесь в городах. Мне о вас рассказывала… — Ш-ш-ш… — вдруг прижав его ладонь к губам, туарег не дал ему договорить. Сяо Синчэнь было подумал, что, возможно, и этот человек заметил его присутствие, но неожиданно парень мягко продолжил: — Ты сейчас поведал бы мне тайну, от которой болит твое сердце, верно ведь? Не открывайся людям, когда тебе хорошо, и тем более молчи, когда тебе плохо, когда ты в ненависти. В обоих случаях ты можешь сказать то, чего потом себе не простишь, как и то, что не должно быть сказано никому, кроме как богу. Понимаешь? Глаза Сюэ Яна стали больше. — Но как ты узнал, что я хочу поведать тебе о человеке, который так дорог мне? — с большими сияющими глазами возбужденно спросил он. — Потому что я догадываюсь, о ком бы пошла речь, — ответил он. — Мы народ, что скрывает ритм и наполненность нашей жизни. Только пустыня видит нас, только ей ведомы волнения нашего сердца. Я не ношу вуаль лишь по той причине, чтобы никто не признал во мне туарега, ибо если признают, род мой будет проклят за то, что я обнажил свое лицо. Мои мать и отец были убиты в резне противостояний между ветвью благородных и подчиненных. Чтобы не попасть в рабство, я был вынужден прибиться к одному купцу в качестве охранного экипажа, который тот как раз набирал в свой караван. Он сразу понял, кто я, как и ты, но пощадил меня и впустил к себе после того, как я спас его от нападения посланного за его головой убийцы. С тех пор я кочую вместе с ним, живу в городах, но по-настоящему живу лишь тогда, когда мы пересекаем пустыню. — Почему ты не вернешься к своим? — спросил Сюэ Ян и вдруг осекся. Нельзя, нельзя было спрашивать туарега о том, что было семьей или владением. За это без слов могли снести голову, если бы такое произошло в племени туарегов. — Прости… — Как ты понял, что я туарег? — неожиданно со слабой улыбкой спросил он. Сюэ Ян ухмыльнулся. — По косе и символам на твоих руках, — сказал он, сжав зубами его косу. — Я знаю, что под покрывалом, которым закрываете голову и часть лица, вы всегда заплетаете волосы в косы. Но вот символы на твоей руке принадлежат женскому стилю письма туарегов, и подобные метки ваши женщины наносят себе на лицо. — Тот, кто тебе об этом сказал, был одним из нас, — даже не как вопрос, а скорее как утверждение сказал туарег. — И этот человек мертв, не так ли? Сюэ Ян невольно вздохнул. — Уже давно, — тихо ответил он, — по ощущениям как целую вечность, поэтому… мы с тобой очень похожи. И я бы сказал, что ты далековато забрался от дома. — Пустынь много, — просто ответил туарег, — и нас много. Мы пересекаем их все, какие только можем найти, и лишь благодаря нам существуют караванные тропы и пути, что выводят к Большой стене и тянутся за её пределы. Но почему стена? Ты знал, что это и есть тропа, помогающая безопасно пересечь горы и выйти к владениям западных земель, но не в сторону моря. — Я знаю только то, что твой хозяин скорее всего захочет выкрасть меня этой ночью, — вдруг сладко улыбнулся Сюэ Ян, — чтобы продать в гарем правящей ветви. Так ведь? Туарег не ответил. Он устремил свой светлый взгляд в глаза Сюэ Яна и вдруг с тихим восхищением сказал: — Я еще никогда не встречал таких глаз, как у тебя. Признайся, ты колдун? Ты очаровал и соблазнил всех, кто был в шатре, а когда танцевал, мое сердце стучало так сильно, что своим жарким взглядом я боялся выдать себя. Мне казалось, что ты видишь меня насквозь, ведь ты понял… понял, что я тебя… звал. Юноша, ты и правда колдун, ты не пощадишь меня? Звонкий смех Сюэ Яна раздался по пустынным руинам, даже скорее не отбиваясь от стен, а лишь игриво прикасаясь к ним, лаская этот холодный разрушенный камень. Действительно, люди востока верили в колдунов, способных лицом своим и плотью сводить с ума, вытаскивая на волю желания столь губительные, что, что бы с ними ни делали, они от этого лишь наполнялись силой, жертва же их теряла как во влиянии, так и в положении. И чаще всего эти колдуны прибивались к личностям очень сильным, правителям например, становясь в их круге самыми близкими приближенными. А потом разрушали целые империи и устремляли свой взор дальше, идя на зов новой силы, словно странник в пустыне ища источник, который бы не высох от их жадного питья. — Это моя тайна, — шепотом сказал Сюэ Ян, — я только тебе позволил увидеть. Тебе нравится? Завтра солнце взойдет, и я больше никогда тебя не увижу. Так должен ли я… так страстно отвечать на твой зов? Несмотря на то, что это был туарег, на востоке понятия однополого влечения и любви были более свободными, и хотя создание семьи было главным аспектом любого мужчины, совершенно не возбранялось любить и вступать в такого рода связь с мужчиной. Просто это не афишировалось так, чтобы стать достоянием общественности, и даже если люди знали, что вот такой-то мужчина любит других мужчин, его не осуждали, если только это не затрагивало институт семьи и некоторых деталей передачи имущества или власти. В остальном же, люби мужчину сколько хочешь, тебя никто не осудит за закрытыми дверями вашего дома. Услышав это, молодой туарег, не отводя от него взгляда, расстегнул свою одежду и спустил низ, из-за чего Сюэ Ян, сверкнув глазами, жадно набросился на него, чувствуя его желание и волнующую силу этого желания, что невидимыми завитками пробивалось через его кожу и волновало нутро самого юноши. Он опрокинул его на песок, туарег вытащил руки из рукавов халата и принялся помогать Сюэ Яну, спуская его штаны вниз. Их сильные упругие тела переплелись, и несмотря на окружающий их холод, по коже стекали капли пота, а сама кожа отсвечивала тем дивным сиянием, которое только и может быть ночью, когда небо темно-синее и ярко светит луна, покрывая всё своим ярким серебристым пологом. Сюэ Ян взял его, и туарег позволил овладеть собой. Кажется, он хотел этого с самого начала и был привычен этой любви, потому что Сюэ Ян не почувствовал сопротивления его тела, не почувствовал отторжения. Он был так возбужден, так накален силой своих чувств и эмоций, что жадность, сметая всё на своем пути, сделала его ненасытным и доминирующим. Сложно было сказать был ли это его первый раз, но если судить по тому, как он занимался любовью с Сяо Синчэнем, то этот Сюэ Ян еще не был так прихотлив и был больше дик, нежели опытен. Во всем движении его тела чувствовалась необузданная погоня за удовольствием, причем чем быстрее, тем лучше. Его резкие и размашистые движения бедрами, его хриплое дыхание и несдержанные стоны, даже его руки, держащие руки другого мужчины — всё выдавало в нем неопытность и жадность, присущую той страсти, что только изучает себя, может и не впервые, конечно, но только от человека, с которым спишь, зависит то, как она себя проявит. В этом случае Сюэ Яну, очевидно, сильно понравился этот молодой туарег, он совсем потерял голову от страсти и желания, и нисколько не скрывал этого. Что касалось Сяо Синчэня, то, должно быть, не лишним будет сказать, что его духовное и эмоциональное состояние в этот момент было очень сложным. Скрытно наблюдая за этим эпизодом, куда его затянули воспоминания Сюэ Яна, он наблюдал, хотя уж скорее подглядывал, за очень личным событием в жизни юноши, одним из, и которым оказался именно романтический случай, отрывок из его любовной истории, тоже, должно быть, одной из. И всё же это была невероятная удача, увидеть со стороны то, как человек, что уже занял в твоем сердце определенное место, предается любви, принимает любовь и отдает её. Неподвижно, с немигающими, чуть прикрытыми веками глазами Сяо Синчэнь смотрел на эту страстную дикость, на этот волнующий порыв, на соблазнительное движение тела, слушал шепот дыхания, голос, что не сдерживал стоны, на тело, то набирающее скорость, то наоборот, постепенно замедляя движения, чтобы начать входить медленно, но очень глубоко. И видеть следы ногтей другого мужчины, который царапает его спину. Увидев эти метки Сяо Синчэнь с силой зажмурил глаза, буквально проглатывая тяжелый ком, что застрял у него в горле. Но вдруг его глаза распахнулись. Он услышал приглушенный шероховатый звук в песке у самой стены, там, где тени были чернее всего. Там ползла темная, не слишком длинная змея, и ползла прямо к этим двоим. Забыв, что это не реальность, и он здесь лишь призрак, Сяо Синчэнь все же попытался схватить змею руками, но естественно пальцы прошли сквозь гибкую плоть гада. Он стал шумно ползти коленями по песке, отчаянно пытаясь схватить змею, и чем ближе она приближалась к ним, тем тревожней сжималось сердце Сяо Синчэня… — Ах… — вдруг странным тоном вскрикнул Сюэ Ян и вдруг резко выпрямил руку. — Что это тут у нас такое… Сяо Синчэнь не поверил, что такое возможно, это вообще было невероятно. Сюэ Ян услышал, именно услышал, а не увидел змею, потому что по взгляду его глаз, что вдруг резко поднялись, можно было понять, что раньше отреагировал именно слух. Он схватил ползучего гада ровненько за место под головой и змея мигом оплела его руку, отчаянно сжимая его несколькими кольцами своего тела. Увидев змею, туарег нисколько не взволновался, лишь зрачки его стали чуть больше. Это была очень, очень ядовитая змея, одна из самых свирепых на востоке. — Какой интересный хвост, шумит ведь, — заинтересованно разглядывая змею, Сюэ Ян отметил и её необычный хвост, точнее сам конец хвоста, на котором было что-то, что издавало приглушенный шум, как если бы песок насыпать в шар и начать этот шар трясти. — Ах, какая прелесть, дай поцелую… Но вместо того, чтобы суициднуться прямо так, не выходя из тела своего любовника, Сюэ Ян приблизил рот змеи к своим губам так, чтобы даже её раздвоенный язык их не коснулся, и сжал губы трубочкой, явно от всей души забавляясь со своей неожиданной игрушкой. Туарег ничего не сказал, когда Сюэ Ян, сев на колени, вдруг приблизил гада к нему и начал вести вдоль груди, опуская к животу и вставшему, сочащемуся члену. Он держал змею и возвышался над ним, оставаясь все таким же красивым и совершенным, с этой змеей и возбужденным взглядом лишь усиливая свое темное очарование. Туарег смотрел на него и понимал, что, пусть эта ночь и закончится, но эти воспоминания, этот облик он сохранит до самой своей смерти, не забыв об этом чистом, диком и свободолюбивом юноше никогда. Никогда… — Прочь, — беззлобно сказал Сюэ Ян, отшвырнув змею достаточно далеко, чтобы та в страхе немедленно скрылась среди камней. — Подлая тварь, хотела нас убить. — Она шла на тепло, — вдруг сказал туарег. — И, если бы мы не шумели и не двигались, например, уснув, она бы просто залезла на нас и тоже бы уснула. — Нда, а утром, когда бы мы зашевелились, впилась бы в нас своими ядовитыми клыками, — фыркнул Сюэ Ян. — А ты думал, пустыня играет честно? — усмехнулся туарег. Сюэ Ян вернул ему улыбку, правда более темную, но не зловещую. Эта была улыбка его обострившейся страсти. — Самое честное в пустыне вот это, — погладив его плоть той же ладонью, которой держал змею, почти в самые губы неслышно выдохнул Сюэ Ян, — и вот это, — толкнувшись в него, Сюэ Ян взял его запястья и поднял их над его головой. — Люби меня, слышишь? Даже на одну ночь, но дай мне своей любви столько, сколько не дал бы никому, только мне. Люби меня, люби… Голос Сюэ Яна был то просящим, то давящим, то приказывающим, а то и вовсе принимал оттенок, который сложно было разобрать, не зная его натуры. Наблюдавший за этим Сяо Синчэнь, слышавший эти слова и то, как они были произнесены, вдруг поднялся с места и буквально наложив свой призрак на тело молодого туарега принял ту позицию, в которой того брал Сюэ Ян. Он видел его раскрасневшееся лицо, возбужденный блеск глаз, влажные горячие губы, жадно вдыхающие и выдыхающие. Видел колышущуюся золотую нить с уже накаленными от тепла его тела рубинами, слышал легкий шум браслетов. Он подумал, что, если бы это был действительно он, если бы сейчас именно он принимал бы в себя этого человека, то закусил бы эту золотую нить зубами, отбирая у раскаленных рубинов тепло тела, что они украли. Он бы жевал её, играл бы с рубинами языком, и интересно ему было, как бы эта нить смотрелась бы между его губ, и особенно эти красные рубины, так похожие на капли застывшей крови… Разве оказавшись между губ это не было бы похоже на изящные удила, которыми управляют конем? А если бы Сюэ Ян наклонился, то нить эта накрыла бы его горло, став похожей на ошейник. Пленяющая в любом из вариантов нить… и во всяком это очень, очень сладко. Но самое главное… он видел его лицо, внушая себе, что Сюэ Ян смотрит именно на него. Ему казалось, что он уже вечность не видел именно это выражение лица, не видел именно этого откровенного блеска в глазах несмотря на то, что стены закрывали лунный диск, чем затемняли его лицо, не давая даже толком рассмотреть цвет его глаз. Сюэ Ян был так жесток с ним, так жесток. Сяо Синчэнь чувствовал, что вернувшись познает на себе немалую изощренную жестокость этого юноши… обиженного юноши, который наверняка будет мстить ему за унижение и пренебрежение своих чувств. Но сейчас, когда Сюэ Ян смотрел «на него» так пылко и откровенно, Сяо Синчэнь не мог не понимать, что любит его настолько, что собственное сердце отомстит ему, если он уведет его от этого человека. А потому, когда Сюэ Ян склонился, чтобы снова предаться жаркому несдержанному поцелую, Сяо Синчэнь закрыл глаза, словно именно он должен был принять этот поцелуй. Его губы обожгло, а тело выгнулось дугой, словно их губы и правда соприкоснулись, чувственно переплетя влажные горячие языки… «Он красивый… самый красивый из всех, кого я знаю. Заслуживаю ли я его? На этот вопрос я боюсь любого ответа, потому что и да, и нет, для меня одинаково трагичны. Без него я чувствую, что умру, а с ним эта смерть будет, наверное, куда более сильной агонией, чем без него. Так что же, выбрать легкую смерть? Тогда я не заслуживаю его любви, как и его красота не заслуживает созерцателя вроде меня. Ради него нужно жертвовать, причем всем — того требует роскошь его тела и души, того требует само его существование. Его присутствие в моей жизни наполняет мою душу райскими садами, а сердце такими волнениями, природу которых не свести к одной лишь человеческой — это что-то такое, что возносит человека за те пределы, за которыми наверняка обитают сами боги, а всё, что рядом с ними, услаждается их великолепием, и в этом находит смысл своего существования — лицезреть красоту их, поклоняется ей, питаться жизнью от неё и… быть счастливым. А смогу ли я быть с ним счастливым? Я чувствую, что он погребет под собой всё, во что я верю и что для меня дорого… но дороже ли его?»

***

Когда Сяо Синчэнь очнулся, прекратив действие «воспоминаний», он обнаружил себя… прижатым к лицу Сюэ Яна, настоящего Сюэ Яна. Он прижимался к его губам своими и только это могло объяснить ту неожиданную натуральность ощущений от поцелуя в воспоминаниях. Как оказалось, потеряв концентрацию, его тело абсолютно неосознанно повиновалось воле разума и приникло к настоящему Сюэ Яну, вовлекая его в настоящий поцелуй. Тот Сюэ Ян из воспоминаний наклонился, и Сяо Синчэнь, в настоящей реальности, сделал то же самое, хотя физически настоящего Сюэ Яна в тот момент не видел. Так тепло… и почему-то вдруг обуяла волна чувств, от которых в горле делалось больно. Это было первым, что помимо испуга ощутил Сяо Синчэнь. И единственная причина, по которой он сразу не отскочил, была даже не в том, что Сюэ Ян действительно глубоко спал из-за влияния использованной на нем техники, но потому, что Сяо Синчэнь этого не хотел. Его губы так невинно и робко прижимались к теплым и мягким губам Сюэ Яна, что он просто не мог найти в себе силы оторвать себя от них. Боже, нет, только не это, это было бы настоящей трагедией. Эти губы волновали его чувства, но вместе с тем были чем-то, что было таким… родным и необходимым. Их мягкость так успокаивала, их тепло так умиротворяло. Когда эти губы касаются тебя, когда нежно, как ребенка, целуют в висок или щеки, настоящая радость заполняет тебя. Но когда эти губы шепчут тебе о чем-то, шепчут, влажно примыкая к ушку или к уголку рта, совсем иные чувства обуревают тебя, и они такие… жадные, такие… похотливые. Но искренние, честные, отдающие всю свою правду, какой бы она ни была. Горько будет, если над твоей «правдой», твоей слабостью посмеются, но… если это сделает «его» смех, будет и больно, и хорошо. Больно из-за стыда, и хорошо, потому что… потому что пока он не убегает как следует, ты всегда сможешь ему «отомстить» так, чтобы вместо смеха он издавал другие звуки, например… Сяо Синчэнь медленно отстранился от губ Сюэ Яна. Их поцелуй был больше чем невинным, но всё же губы не остались сухими — легкий налет влаги поблескивал на нижней губе, щечки слегка алели, длинные ресницы даже не трепетали, ведь сон Сюэ Яна был очень глубоким и крепким. Сяо Синчэнь был полностью в этом уверен, ведь иначе ему бы не удалось так долго находиться внутри его разума, а самое главное, так четко видеть происходящее… каким бы оно ни было. Встав, мужчина подошел к окну и приоткрыл одну ставню, после чего сел на подоконник и всмотрелся в довольно спокойную ночь. Было тихо, лишь изредка листья шуршали от ночного ветра, а вдали слышались звуки обитателей леса. Взгляд Сяо Синчэня, казалось, прожигал темнеющую вдали черноту, что окутала лес, потому что мысли его были более чем напряжены. Он никак не ожидал, что столкнется с таким, ведь это было… почти невозможно и невероятно, учитывая, что это все же произошло. Некто, кто присутствовал в воспоминаниях Сюэ Яна, и кто не должен был реагировать увидел его, увидел живым и осознанным взглядом. Разумеется, такое не представлялось возможным… не представлялось бы, если бы не одно «но». Сяо Синчэнь проник в прошлое Сюэ Яна и был там не больше, чем призраком. Он проник в воспоминания его прошлого, а не в самое прошлое, проник разумом, а не физическим телом, поэтому не мог ни с кем войти в контакт, даже если бы того захотел. Пример со змеей, которую он пытался схватить руками, был самым прямым тому доказательством. Никто не мог увидеть его, никто не мог понять его присутствие, кроме… И да, это было возможным, но тогда, тогда… — Каковы же реальные размеры этой силы?.. — не мигая прошептал он, погрузившись в себя. — Меня воспитывала наставница, обучившая этой технике… но даже она не была бы способна на то, что я увидел… Единственное разумное объяснение тому, что произошло, было таковым: человек, сумевший учуять проникновение через воспоминания и среагировать именно в этих воспоминаниях всё еще был в окружении Сюэ Яна, и даже больше — имел доступ к его разуму, если не к самой душе. Это было похоже на проложенную линию общения, и если воспоминания общие, если по какой-то причине ту женщину, насколько Синчэнь понял по её внешнему виду, затянуло в те воспоминания, в которые проник Синчэнь, то тогда это объясняло её неожиданную реакцию на него. Возможно она не осознавала свое присутствие там, видя всё происходящее сном, но учуяв чужеродный, проникнувший туда другой разум, среагировала на него. И это также объясняло её невероятную жажду убийства, которая буквально лилась через её взгляд. Сяо Синчэнь был уверен, что, если бы она его настигла, беды было бы не миновать. Начав жевать нижнюю губу, довольно сильно кусая её зубами, Сяо Синчэнь опустил веки, и брови его чуть нахмурились. Черты лица женщины слишком скоротечно размывались в его памяти, потому что встреча с ней слишком испугала его, и чтобы защититься, разум стирал из памяти тот горящий жаждой убийства взгляд. К тому же, это были и побочные действия техники: она сильно размывала увиденное, и только силой воли можно было удержать в памяти то, что было необходимо. Вместо того, чтобы думать об этой неожиданной встрече, Сяо Синчэнь, забывшись, стал думать о том, что ему удалось увидеть. Сюэ Ян был таким… красивым, таким загадочным, эта часть его жизни была больше чем неожиданной, и Сяо Синчэнь никогда бы не догадался о таком. До сих пор Сюэ Ян ни разу не давал знать о том, что танцует, и хотя были другие признаки, как например любовь к украшениям и косметике, но все же тот его образ и нынешний сильно различались по стилю. В том отрезке времени его руки и лодыжки были разрисованы хной, украшения позвякивали на его полуобнаженном теле, ноги обтягивали штаны из кожи. К слову, это действительно была отличительная черта, так как остальные носили льняные широкие штаны, а Сюэ Ян и те юноши, что были с ним, носили кожу. И, конечно же, Сяо Синчэню не забыть ту горделивую, превосходящую улыбку, тот дерзкий взгляд, ту… страсть, которая чувствовалась в каждом его движении, в каждом взгляде, в каждом вздохе. Неважно, танцевал он, ел фрукты или… занимался любовью — он был страстен во всем, он источал её, она была словно его стихией, непокорной, темпераментной, неудержимой и дикой. Да, самый красивый цветок пустыни, самый редкий и волнующий, настоящая услада для сердца и глаз. Интересно, чем закончилась та ночь? Наверное, караван двинулся дальше, но что стало с Сюэ Яном? Как он вообще оказался в пустыне, если говорил, что родился на «зеленой земле». Или не говорил? Сяо Синчэнь вдруг осознал, что совершенно ничего о нем не знает. Кто его родители, где он вырос? Почему живет здесь, почему живет с теми, с кем живет сейчас, почему… «Почему ты позволил мне взять тебя?» Слова Вана о том, что Сюэ Ян любит вставлять, действительно оправдали себя, когда Сяо Синчэнь увидел, что Сюэ Ян творил в своей юности. Было очевидным, что, имея такую страсть и запал, а также будучи мужчиной, о чем Синчэнь ни на минуту не забывал, не смотря на тот эмоциональный багаж, которому был подвержен юноша, Сюэ Ян желал обладать. Его мужская природа была одинаково яростной в любом виде любви, и даже будь он снизу сравнивать такого мужчину с принимающей женщиной… было отвратительно. Сяо Синчэнь брал именно мужчину, и Сюэ Ян отдавался ему именно как мужчина, хорошо понимая, что хочет отдать, а что взять. И чувствовалось, что взять он хочет больше… как и Сяо Синчэнь, на удивление. В этом их желания и жадность довольно сильно совпадали, они оба оказались чересчур доминантными и похотливыми, но в итоге в их первый раз окончательную власть взял именно Сяо Синчэнь. И вот здесь интересный момент: казалось бы, это было очевидно исходя из того, что именно он брал. Но не нужно забывать, что первую часть их ночи вел Сюэ Ян, и хотя «раскрывался» именно он, проигрывал именно Сяо Синчэнь, поэтому судить о силе доминантности лишь по тому, кто вставляет, было… не совсем правильно. В конце концов, в себя его член вставил именно Сюэ Ян, и это он трахал его, пока Сяо Синчэнь был под ним. Кто ж знал, что кое-кто так войдет во вкус, что укус его станет донельзя жадным и крепким, даже слишком. И Сюэ Ян уступил под таким яростным напором лишь потому, что это сулило ему преследуемое им глубокое наслаждение. «Он будет мне мстить, — вернувшись в постель и свернувшись калачиком почти на самом краю, про себя подумал Сяо Синчэнь, — я чувствую, что у него есть что-то на уме, и боюсь этого. Но не боль меня страшит, лучше бы он меня побил, как того хотел, ведь его глаза выдавали его ярость. Я чувствую, что он будет делать больно мне внутри, моему сердцу. Он знает, что я не одобряю его образ жизни, и он вкусил моей ревности, когда мы сцепились с ним на полу из-за шкатулки. Он знает, как сделать мне больно… и наверняка сделает. А что же я смогу сделать? Неужели только смотреть?..» Домыслы и противоречия накинулись на него копошащимися в мыслях муравьями, и чувствуя на языке вкус горечи Сяо Синчэнь закрыл глаза, не представляя, что ему принесет завтрашний день. Он очень хотел взять Сюэ Яна за руку, но побоялся, что тепло его тела слишком взволнует, чего допускать было нельзя. Из-за техники его разум какое-то время будет очень слаб и подвержен влиянию эмоций, поэтому нельзя было допускать никакие волнения. И Сяо Синчэнь попытался заснуть, не почувствовав, как почти сразу провалился в глубокий сон…

***

Звездная ночь казалась бесконечной. Когда они остановились возле входа в отдаленную палатку, туарег всё настойчивей стал подталкивать Сюэ Яна войти внутрь. — Давай же, — говорил он, — заходи. Ночь еще не закончилась, а в пустыне, как ты знаешь, ночи весьма холодные. — Ты клонишь к тому, что на песке тебе холодно? — улыбнулся Сюэ Ян и вдруг встряхнул головой. — А вот мне хорошо. Плевать, раскаленный он или холодный. Лишь бы кто-то рядом был… В его словах, казалось, робко притаилась давно живущая в нем печаль, которой так отчетливо повеяло от этих слов, словно давала подсказку о своих возможных корнях. А ведь он и правда был таким человеком… который даже боль не заметит, если рядом с ним будет кто-то, кого бы он мог любить. Их пальцы переплелись. Сюэ Ян, ступая назад, уже прошел границу входа в сливающуюся с ночью широкую палатку. Он ожидал, что и туарег последует за ним, но едва руки того проникли внутрь, держась за руки Сюэ Яна, как вдруг тот отпустил их и… растворился. Глаза Сюэ Яна широко распахнулись, потому что он еще никогда не видел, чтобы человек исчезал так же, как и пар, что едва поднявшись над водой, скрутившись, тут же исчезает словно по одному неспешному дуновению чьего-то дыхания. Но вот что было более реальным, но все равно неожиданным, так это внезапно скользнувшая перед глазами длинная полоска черного шелка, которая так быстро легла ему на глаза, что Сюэ Ян лишь подсознательно успел проследить как кто-то завязывает на его затылке концы этой ленты, завязывает сильно, крепко, потому что глазам стало больно. А потом его вдруг опрокинули на пол, и та же нежность такой же шелковой ленты вдруг ощутилась на смещённых запястьях, что подняли и связали мертвым узлом. Тяжело дыша Сюэ Ян начал вырываться, когда вдруг ощутил, как к расстеленным на песке мягким коврам к нему определенно кто-то склонился, держа своими теплыми ладонями его запястья над головой. — Я тебя сейчас изнасилую, — разведя его бедра своими и оказавшись между ними, тихим, но возбужденным полушепотом сказал незнакомый голос. — Прямо сейчас, на этих коврах, что не дадут почувствовать холод песка… Губы Сюэ Яна были разомкнуты, грудь его быстро вздымалась от вдохов и выдохов, тело невольно пробила мелкая дрожь. Но вдруг он дернулся, и несмотря на разведенные ноги все же попытался вложить силу удара именно в них, но мужчина, а это точно был мужчина, вдруг легко придержал их, раздвинув еще шире. Связанные руки Сюэ Ян поднять не смог, несмотря на то, что мужчина их отпустил, и это явно была какая-то магия, в которой несмотря на ситуацию совершенно не чувствовалось ни жажды убийства, ни ненависти, ни злости. Только что-то очень тяжелое, тяжелое и насыщенное, горячее и пульсирующее, как сердце, которое сжали в кулак, а оно продолжает биться. Чем сильнее сжимали, тем отчаянней и свирепей оно сокращалось, и эти импульсы впитывались держащей его ладонью, что была раскаленной, как угли, представляя собой такое же узкое пространство, как и чрево, которое лишь сильнее сжимается, если в нем что-то пульсирует, еще и с такой силой. — Твои пальцы так сладко пахнут, — вдруг сказал незнакомец, наклонившись чуть дальше, коснувшись своими мягкими губами подушечек пальцев Сюэ Яна. — Ты ел что-то сладкое, да? И ел тоже очень сладко, облизывая свои липкие сладкие пальцы всякий раз, когда брал ими лакомство. Сюэ Ян начал невольно вспоминать, что да, помимо фруктов, кажется, он действительно ел очень сладкие вишневые конфеты, что из-за температуры в палатке чуть подтаяли, что их поверхность стала скользкой и влажной. Он ел их, беспечно развалившись на подушках и облизывал свои пальцы, погружая их в рот вместе со сладостью. Вспомнив об этом, Сюэ Ян почему-то сглотнул и тут же замер, когда ощутил, как кончики его пальцев вобрали теплые губы, начав неспешно, с каким-то тихим наслаждением посасывать. Дрожь прошлась по его телу в тот момент, когда он ощутил чужую влагу на своей коже, и мелко вздрогнув его пальцы чуть дернулись, на что теперь уже кончик языка вдруг медленно скользнул по его ладони, начав вести неспешную дорожку вниз. Это было… щекотно немного, но слишком чувствительно, а уж когда запястья почувствовали, как их начали осторожно покусывать зубы, одновременно целуя «покусанное» место, Сюэ Ян и вовсе растерялся. — Кто ты? — хрипло спросил он, чувствуя, что мужчина снова шевельнулся на нем, кажется, опускаясь ниже. Но ему не отвечали. Сюэ Ян чувствовал, как на него, скорее всего, смотрят, смотрят на то положение, в котором он был. А что это было за положение? С его стороны унизительное, его все же поймали врасплох, а вот со стороны смотрящего… На Сюэ Яне был только тонкий черный халат, под которым не было ничего, кроме него самого. Его поднятые вверх руки, разведенные ноги и повязка на глазах придавали ему настолько беспомощного (впрочем, он в нем и находился) вида, что его белая кожа в контрасте с этим черным шелком казалась такой уязвимой, такой хрупкой, что не оставалось сомнений — этот вид сведет с ума любого, даже того, кто считал свою волю безупречной. Нет, перед такой кожей понятие «воля» просто не имеет право на существование, не говоря уже о виде, что собой представлял её обладатель. Связанный, с разведенными ногами и колотящимся сердцем — ну просто пойманная в сети лань, трепещущая и мелко вздрагивающая от страха, задыхающаяся от долгой погони и своего поражения. — Тебе конец, — вдруг улыбнулся Сюэ Ян, — тебе не дожить до рассвета. — Думаешь? — кажется, улыбнулись в ответ. — Как насчет того, чтобы не «не дожить», а увидеть его вместе? — Я даже имени твоего не знаю, — вдруг прошипел Сюэ Ян и добавил: — Ведь должен же я знать, что высечь на твоей могильной плите… если она у тебя будет, конечно. — Значит, чтобы она у меня была, мне нужно тебя хорошенько порадовать? — мужчина издал вполне добродушный смешок. — Прекрасно. Я скажу тебе, как меня зовут… Он склонился к нему, что Сюэ Ян ощутил, как чужая щека коснулась его щеки, и приблизив губы до самого его уха, мужчина тихо сказал: — Звездная пыль. Только услышав его имя, Сюэ Ян больше не стал сдерживаться: он собрал свои силы и гораздо более неожиданно и сильно сделал удар ногой, все же попав в мужчину, явно сделав ему больно, но тут на его разведенные ноги просто таки бессовестно навалились, разведя их даже не то что неприлично широко, а попросту больно, после чего его рот, которым он попытался укусить мужчину за ухо или скулу, перевязали еще одной лентой, а края халата буквально разорвали, из-за чего Сюэ Ян дернулся, а его сердце тяжело забилось в груди. Мужчина вжался в него еще сильнее и резко, слишком агрессивно впился губами в его грудь, лаская ладонью другую, и в сочетании с постоянным трением внизу это заставило Сюэ Яна изворачиваться и беспомощно шевелиться, стараясь уйти из-под столь горячей лавины, что, а он уже не мог этого контролировать, невероятно возбудила его. Губы, терзающие его грудь, были так безжалостны, что кожа покрылась мурашками, из-за чего соски встали еще больше и напряглись, что теперь любое касание к ним вырывало из завязанного рта шумное, всё более протяжное мычание. Сюэ Ян ерзал под этим мужчиной, не имея возможности укрыться от этой чувственной пытки. Он отвернул свое лицо, но проклятые, слишком мягкие и нежные губы уже целовали его шею, язык дерзко заигрывал с его ушком, горячо и влажно ввинчиваясь внутрь. Хуже всего, что поток всех этих ласк сделал его таким мокрым, что хоть в этой полутьме на темном шелке и не было видно, но почувствовать можно ведь было. Мужчина взял его член и начал тереть через ткань, ведь она была такой скользкой, такой нежной, а плюс еще и жар от этой руки буквально утраивал ощущения. Сюэ Ян снова задергался, снова начал мычать и выстанывать нечленораздельные звуки, когда, продолжая ласкать его через ткань, лицо мужчины опустилось к его бедрам, начав покрывать те легкими, но настойчивыми укусами. На поцелуи просто не хватало выдержки, эти упругие сладкие бедра хотелось только изгрызть как халву или финики, или конфеты, которыми лакомился сам Сюэ Ян. Его кожа вспотела и стала мокрой, запах его тела усилился, влажные волосы тоже источали свой запах, так как были умаслены, из-за чего и были такими мягкими и шелковистыми. — Я тебя изнасилую, — снова повторил мужчина и повторил это так, словно бы проигрывал перед своим желанием, сдавался ему в плен. — Изнасилую… И Сюэ Ян с отчаянием признавал, что тоже проигрывает этому ужасному желанию, которое в нем распалила «звездная пыль». Мужчина принялся вылизывать его срамные места, и Сюэ Ян начал плакать от нахлынувших на него чувств плоти, повязка на глазах пропиталась влагой, как и повязка на губах, не дающая слюне стекать по подбородку и щекам. Он уже не сводил ноги, лишь прогибался в спине и сильнее натягивал свои путы, что держали его хоть и крепко, но так нежно, что на запястьях, пожалуй, не осталось бы и следа этих самых пут. Сюэ Ян начал подмахивать бедрами, изгиб его поясницы был так изящен, так напоминал ласковый изгиб полумесяца, а когда мужчина обхватил его бедра руками, чуть приподнимая, Сюэ Ян уже бесконтрольно начал биться ему в рот, пустившись в погоню за чувственным наслаждением. Его белая кожа сияла от пота, он мелкими каплями стекал по его отчетливо проступающих ребрах, по подтянутому крепкому животу… стекал, теряясь в мягких волосиках на его паху, к которым из-за того, что член был полностью во рту, прижималось лицо, рот которого так глубоко принимал его, так глубоко, что Сюэ Ян чувствовал, как упирается в чужую глотку и она… сглатывает, сжимается так, что невозможно, невозможно было не кричать от удовольствия, если бы только его не пережимала эта чертова лента, делающая и без того беспомощные звуки еще более беспомощными. Но вот мужчина выпустил его и подтянул за бедра на себя, поглаживая их и лаская с какой-то нежной одержимостью, словно хищник, вылизывающий пойманную добычу перед тем, как её съесть. Они и правда, поймав её, не спешили сразу съедать, сперва они какое-то время держали её в своих лапах, довольно плотно прижимаясь к телу, вылизывали, мурчали, и только потом, когда лишь облизывать было недостаточно, так как это не наполняло их, а лишь приятно дразнило, то когда это поддразнивание становилось невыносимым, их зрачки сужались и они вгрызались добыче в горло, а если были слишком голодными, то еще и рычали, показывая высшую степень своей жадности и нетерпения, а также тень настоящего монстра, которого оставить голодным означало свести с ума. Зверь не должен быть голодным, иначе это сулило последствиями, которые свели бы его с ума… Он вторгся в его трепещущую плоть так, что Сюэ Ян замер на мгновение, и даже звуки в его горле застыли, но даже когда он полностью осознал этот твердый влажный предмет внутри своего тела, его дальнейшие движения, а самое главное чувства, что они дарили, не дали юноше думать о чем-либо, кроме этого чувства. Мужчина… его брал мужчина, его твердый и даже слишком возбужденный член вторгался в тело, овладевая им, и именно это бесспорное чувство доминирования словно вколачивало в его тело ту грань удовольствия, которую достигаешь, лишь проявив всецелое подчинение. Это было хорошо, слишком хорошо чувствовалось, слишком ярко оно играло в сознании, подчиняя себе все физические ощущения. И все же его брали слишком уж свирепо, слишком отчаянно, словно тот, кто так сильно овладевал им в этот момент и сам был рабом какого-то подчинения, рабом желания, которое имело над ним высшую власть. — …чэнь… — сквозь повязку начал стонать Сюэ Ян, и будучи слишком мокрой от его слюны она потяжелела, и юноша изворотился, чтобы языком подвинуть её вниз. — Синчэнь! Ладони мужчины хлопнули по обе стороны от тела юноши, так как он резко навалился на них и остановился. Это имя, это же… Его имя. — Синчэнь… — так как мужчина остановился, дрожь Сюэ Яна стала ощутимей. — Синчэнь… «Звездная пыль» произносилась как Синчэнь, и поскольку именно это имя мужчина ему назвал, Сюэ Ян и позвал его так, не ожидая, что тот вдруг замрет на нем. Он инстинктивно выкрикнул его имя, как всякий раз в минуты нужды мы кричим то, что первым приходит нам на ум, а обычно первым приходит именно то, что мы лелеем в душе и топим в сердце, как губы топят в чаше с вином. Сяо Синчэнь вдруг обернулся, видя, что в палатке стоит зеркало, и поймав в нем свое отражение вдруг расширил глаза, медленно осознавая, что это… действительно он. — Это я… — медленно, даже пораженно прошептал он, видя свое слегка заалевшее, влажное, безусловно возбужденное лицо. — Это действительно я… настоящий я. Да, это действительно был он, сомнений не было. Это было его лицо, разгоряченное от страсти, это были его глаза, лихорадочно сияющие от возбуждения. И это были его… его желания, которые он воплощал в жизнь. Опустив глаза вниз он увидел тяжело дышащего Сюэ Яна, что лежал под ним с разведенными ногами, и его бледное тело белело в темноте, его светлые бедра блестели от влаги, а соски темнели на искусанной груди. Его черные волосы разметались вокруг головы, его румяные губы были красны, его красивые брови были мокрыми и блестели от пота. И это на его шее пульсировала спрятанная под кожей жилка, его ключицы так соблазнительно выступали, линии его тела так сильно сводили с ума. И Синчэнь брал его, брал силой. И не мог остановиться. — Не могу… — покорно сказал он и возобновил движения. — Я не могу! Он не мог остановиться. Он развел его ноги, смотря на место их слияния и вторгался в его тело, вторгался с особой дикой страстью, поглощая его беспомощность и его трепет. Он ел его, на самом деле ел, и чем дальше заходил, тем больше становился его голод. Он никак не мог достигнуть насыщения, потому что был жаден до безумия и хотел взять больше, чем смог бы проглотить. И реакции тела Сюэ Яна лишь подстегивали его, потому что юноше было хорошо, и юноша тоже… был голоден. Очень, очень голоден. Что ж, именно это и были те самые «последствия» и уязвимость от использования сложной техники. Во сне разум очень уязвим, а будучи еще и ослабленным просто не мог сопротивляться скрывающемуся во мраке желаний монстру, который готов был создать самую правдивую иллюзию реальности, лишь бы подтолкнуть к действиям, лишь бы показать, какой «настоящий» ты. Уснув, Сяо Синчэнь не сделал это всецело успокоившись, а всё равно хранил в памяти пережитые впечатления. Будучи в сознании, он контролировал свои эмоции, но погрузившись в сон, где граница между реальностью и вымыслом так размыта, где остается что угодно, кроме этого самого разума, попал в ловушку собственных желаний и сдался их власти в тот самый момент, когда подсознательное шепнуло ему, когда он, не осознавая себя напал на Сюэ Яна просто как мужчина, безмерно желающий его, что он должен взять то, что хочет. Сяо Синчэнь не знал, кто он на самом деле, когда напал на Сюэ Яна, но когда юноша крикнул его имя, только тогда «очнулся»… но всё равно не смог остановить себя. Слишком сладко ему было, слишком в положенном для себя месте он чувствовал себя. Он брал то, что действительно считал своим, и считал себя частью его, поэтому не мог одуматься, не мог всецело прийти в себя. Он и правда желал его настолько, что это сводило его с ума, делая рабом захватившего его огня… — Еще… — когда Синчэнь упал на него, продолжая вбиваться быстрым движением своих бедер, Сюэ Ян уже не мог выгибаться в спине, зато мог полностью обнажать шею, закидывая голову назад. — Еще, Синчэнь, еще!.. Сюэ Ян закричал, когда укус зубов сжал его шею, а язык тут же начал скользить на глубокой метке зубов, оставивших свой свирепый след, столь яростную метку страсти, которую было не пересилить. Она сведет с ума, если ей сопротивляться, и еще больше сведет с ума, если ей поддаться. Она слишком сильна, она так яростна и безжалостна, такая горячая, эта непреодолимая и беспощадная страсть. Она владеет разумом и телом, она поедает сердце и воспламеняет кровь. Она — сама любовь, которая не ведает пределов, она одержимость, с которой человеческий разум совладать не в силах. Но все же она любовь, действительно любовь, потому что эта страсть не была односторонней, извергающая себя по непреодолимой нужде на других, которые могли только принимать, но не разделять. Нет, эта страсть была самой любовью, потому что тот, на кого она набросилась, тот, кого она признала, был её зеркальным отражением. Когда в одном горит подобный огонь, его еще можно взять под контроль. Но когда этот огонь горит в двоих и когда эти двое встречаются, когда признают отблески этого пламени в глазах друг друга, столкновения не избежать. Они сольются как две реки, как две пламенные стены в свирепой жажде превосходствовать, так как для личностей упрямых и сильных это естественная потребность… но когда они всецело поймут, что это за огонь, что две части одного и того же не могут властвовать друг на друге, что единственный, единственный вариант — это только быть единым целым, пламенные стены превратятся в огненные реки и вольются друг в друга в жажде наслаждаться этой любовью вечно, вернув её друг другу и снова сделав единой. Но до этого еще нужно было прийти, и всякая вражда, всякое непонимание и ненависть рождается именно из чувства не восполненной любви. Ты чувствуешь её, ты хочешь вырвать её, ты инстинктивно стремишься вернуть её себе, или себя ей. И если ты этому препятствуешь или тебе препятствуют это сделать, любовь обратится тем, что позволит ей получить то, что она хочет, вот почему Синчэнь с такой яростной страстью подчинил Сюэ Яна. Он не в силах противостоять, потому что куда более весомые силы, что клокочут в нем, которым человеческая природа противостоять не в силах, подчинят себе эту самую человеческую природу и её же сделают своим оружием. Сяо Синчэнь может держать в узде свое сердце, но он не может противостоять своей плоти, которая является инструментом для получения того, что жаждут клокочущие в нем силы. Они… древние, они созидающие, они животворящие, они тайна самой жизни и всех её секретов. Они говорят через человека, они проявляют себя через это совершенное существо, которое было создано как одна из форм, через которую сможет проявлять себя любовь. Любовь, которая сокрыта вне времени и пространства проявляет себя через человека. Сяо Синчэнь бессилен противостоять той любви, что желает говорить через него, желает говорить с такой же любовью, сияние которой как темные реки льются через глаза Сюэ Яна, отражая в себе ночное сияние звезд… или звёздную пыль, в которой купается его белое обнаженное тело, прикасаясь к ней, рассыпанной под его ногами, к которой он льнет, которая прилипает к его коже, искря на ней, ссыпаясь с неё, меленным движением скользя по самым чувственным изгибам его тела…