Моля зверя о любви

Что ж, Сяо Синчэнь, несмотря на всё то хорошее, что было между ними сегодня, подобного всё же ожидал, хотя до последнего сопротивлялся этой своей уверенности. Он знал, он чувствовал… что Сюэ Ян будет ему мстить за свои оскорбленные чувства и уязвленную гордость. И да, бить Сюэ Ян не будет, во всяком случае не физически. Пока. Он поступит более мстительно и жестоко, став бить по самому сердцу и чувствах, намеренно раня их и причиняя им боль. Он ведь прекрасно понимал, что Сяо Синчэнь не сможет не понять, куда он пойдет, накрасив лицо на ночь глядя и бросив ему вместо ответа хоть и довольно тихую, но вполне намекающую улыбку. Сюэ Ян мстителен, и Сяо Синчэнь этого ожидал. Но не думал, что Сюэ Ян настолько прямо даст ему понять, что идет… провести с кем-то ночь, и ладно бы с кем-то. Но только не с «ним». «Может поспорим? — голос Вана зазвучал в голове заклинателя. — С кем он проведет сегодняшнюю ночь?» В уголках глаз невольно защипало. Нет, Сяо Синчэнь не опустится до того, чтобы заплакать… разве что беззвучно и сердцем, которое ныло и издавало глухие судорожные удары. Больно… Сюэ Ян сделал ему сейчас очень больно, и Синчэнь был уверен, что это только начало. Но неужели он и правда проведет с кем-то ночь, и после, с прежним покоем посмотрит ему в глаза, неужели юноше и правда будет всё равно? Да, Синчэнь его отвергал… но не бежал к кому-то другому, хоть за это заклинателю не было стыдно. Да и как бы он смог? У него была довольно хрупкая и нежная натура в отношении чувств и любовных переживаний, и он бы никогда не смог… сделать это с кем-то еще, если бы ступил на «этот» путь, предпочитая не делать «этого» вообще, чем подпустить к себе не единственного, а многих. Нет, ни за что, он был совершенно не такой. Он был из тех, кто войдя в один любовный поток уже не мог даже представить, чтобы зайти в какой-либо другой. Но так получилось, что его любовь одурачили и соблазнили в обход согласия и ясности ума… но Синчэнь все равно не использовал бы это как оправдание. Он овладел другим человеком и позволил овладеть собой… и именно таким он и останется. Даже если Сюэ Ян его отвергнет, даже если Сяо Синчэнь сам от него откажется, он больше никогда не сделает «этого» с кем-то еще. Он… не мог, он просто бы не смог. И дело не столько в принципах, ведь в этой стороне жизни они редко не теряли свою значимость, а в том, что Сяо Синчэнь понимал, что действительно испытывает к Сюэ Яну очень сильные чувства. Этот человек, он… владеет им, действительно владеет. Своим существованием он приводит в движение процессы, которые прежде были неподвижны, и вызывает чувства, что раньше спали. Он… влияет на всю чувственную сферу, он задает ей темп, вдохновение и определенный жар, он словно масло, в котором вспыхивает искра пламени, превращая себя в огненную бурю, он… шторм, терзающий прежде спокойное море, гонит нарастающие волны к скалам, чтобы обнаженным купаться в их бризе, наслаждаться тем, как белая пена стекает по его коже. Вот он, нисколько не страшащийся разожженной им бури, купается среди разбивающихся о камни волн, принимающий их, целующий их, отдающийся им. Он лежит там, ждущий, когда им овладеют, он хочет неистовства и откровенности, хочет, чтобы их тела столкнулись сражением в войне любви. Он хочет войны, и тело свое сделает полем брани, на котором развернётся это сражение. Таким человеком владеть это себя губить, и Сяо Синчэнь прекрасно это понимал. Сюэ Ян удержу нисколько не знает, он молод и горяч, импульсивен, страстен, неудержим и… откровенен. И именно это было ключом к тому, что на самом деле стояло за всеми его порывами. Сюэ Ян рвался любить, он не гонялся за удовольствием, его сердце жаждало любви, и любви этой он хотел отдаться всецело, точно так же требуя, чтобы и вторая сторона отдалась ей с не меньшим порывом. И это было опасней всего. Порывистость лишает разума, сводит с ума… вот почему одна из двух сторон должна была соблюдать хотя бы видимость контроля. Сюэ Ян был ревностным собственником, что делало его неуверенным, а от этого и уязвимым, вот почему он так жаждал владеть. Сяо Синчэнь не мог ему этого позволить, так как понимал, что Сюэ Ян не то что не сможет, а просто не захочет удержать контроль. Заклинатель понимал — они оба очень непростые люди, гладко ни за что между ними не будет, так как у них не было схожего мировоззрения, что в свою очередь влияло на институт ценностей. Сяо Синчэнь не мог отказаться от своих, а Сюэ Ян принципиально придерживался своих, поэтому пока что хрупким мостом между их личностями была и оставалась только взаимная одержимость друг другом, причины которой было настолько сложными, что просто не давали себя проигнорировать и списать всё на банальное увлечение. О нет, между ними было что-то другое, понять которое не представлялось возможности из-за отсутствия сопутствующих знаний, которые, как подозревал Синчэнь, сложно было вместить в форму слов. Это как… не задавая вопросов уже знать ответы, вот только в этом случае ты не можешь понять этот ответ, словно он произнесен на другом языке. Но он есть, он с самого начала был. Но к нему нужно найти способ своего понимания, чтобы объяснить это себе. Сяо Синчэня сильно раздражало то, что он чувствовал, что знает, но это никак не переводилось в доступную форму понимания. Это было как прозрачное витражное стекло, за которым видишь форму, но из-за размытости стекла не понимаешь её содержимое. И Сяо Синчэнь осознавал, что такая размытость итог его узкого спектра видимости из-за отсутствия нужных познаний. Ну, или он был настолько влюблен, что попросту сходил с ума от той большой перезагрузки, которую в нем пробудил Сюэ Ян. Но сейчас всё это было не важно. Ну да, в принципе, если закрыть глаза на то, что этот дьявол целенаправленно и намеренно, нагло, в душе не имея самого крохотного милосердия накрасился тем, что купил ему Сяо Синчэнь, причем хорошо давая понять, куда он после этого пойдет. Однако ладно, не всё же болью сердца жить, а потому оставшись наедине Сяо Синчэнь закрыл окна и люк, после чего, удобней сев на кровати, опустил веки. Так как из-за своих постоянных проё… проигрышей, мягко говоря, он просто бы постыдился написать еще одно письмо наставнице (к тому же, те вопросы, что возникли после этой ночи, были бы немного другой области) Сяо Синчэнь использовал заклинание, позволяющее влиться в медитацию на духовных отражениях. Проще говоря, если в обычной медитации ты слышал лишь голос, то в этой еще и видел человека. В переводе на современный язык это был как видеозвонок, только духовный. Человек, которого он «вызывал», был, как и он, адептом, носил имя Ми Кун, что буквально означало «Дерево Вселенной», только в его случае это было дерево познаний. Он был слабым заклинателем, но человеком выдающихся талантов в более земных областях, таких как точные науки, письмо, история и логистика. Память у него была как сама вселенная, а жадность к истории мира превышала даже самые неприличные объемы. Он знал всё, был вездесущ во всем, и он был единственным, кто мог дать ответы на те вопросы, которые терзали Синчэня. Проще говоря, этот парень собаку съел в отношении того, чего иные люди добивались десятилетиями. — Сяо Чэнь! — возбужденно воскликнул Ми Кун, и его прелестное, как всегда невыспавшееся личико с большими сияющими глазами замелькало в духовном зеркале. — Давно не виделись! — Я тоже рад видеть тебя, — улыбнулся Сяо Синчэнь. — И прости, что нарушаю твое время медитации своим присутствием. — А, — махнул рукой парень, — медитация это единственное, что мой уровень духовной силы позволяет освоить, и то, если кто-то меня в ней не удерживает, я выпадаю из неё как младенец из утробы, так что сейчас ты сделал мне большую услугу. Когда наставница увидит, что я всё еще в медитации, то явно подумает, что я решил взяться за «ум». Но какой ум может быть в подзависании со своим испорченным Я?! Оно мне вообще не нужно, мне нужен только разум и глаза, чтобы видеть всё, что я могу прочитать и узнать. Сяо Синчэнь беззлобно рассмеялся. В мире может меняться что угодно, но этот парень даже через триста лет всё так же будет гнуть спину над бесконечными свитками и просить еще, еще и еще, пока не упадет в обморок от истощения и даже не поймет этого. Однажды, когда он болел и лежал с лихорадкой, его пальцы в условном рефлексе листали невидимые страницы, и эту его руку пришлось перевязать, чтобы остановить её движения. В учении он был как заядлый курильщик, что даже во сне держит пальцы в «позе» для сигареты, а губы то и дело сводит трубочкой. — Я хочу просить твоей помощи. — Да уж, слушок неприятный пошел, что ты, друг мой, несешь потери, чего раньше от тебя хрен с мылом дождаться можно было. Что с тобой, ты потерял хватку? Ты же никогда не проигрывал, не отступал даже. Сяо Синчэнь отвернул взгляд. Ми Кун, видя легкое отчаяние на его лице, приглушив голос спросил: — Ты нашел Разорителя? Сяо Синчэнь молчал. — Я думаю, что да, — как-то неуверенно ответил он. — Но поверь, дело обстоит куда серьезней, если я… прав. — И какие события сопутствуют твоему «прав»? — Не сердись, но об этом… — так как ВСЕ прошедшие события были связаны с самым крутым «поворотом не туда» в жизни Синчэня, в имени которого была «полынь», тот посчитал целесообразным уйти от ответа. — Я не скажу. — Ты что, встретил подружку? — ухмыльнулся парень, который читал его лицо как книгу и точно знал, что выражает та или иная проявившаяся морщинка. — Ведь, как я вижу, это ведь духовная связь, ты полон довольно… сильных оттенков, красных в большинстве своем. Ты возбужден или это любовь? — Вот как раз в этом я и пытаюсь разобраться! — не выдержал Синчэнь. — Я… совершил большую ошибку и её последствия обойдутся мне слишком дорого. Ми Кун задумчиво изогнул бровь. — Почему? — спокойно спросил он. — Ты любишь кого-то? — Я не должен любить этого человека. — Почему? — Потому что… — голос Синчэня стал тише. — Потому что если я прав, то ничего кроме боли между нами не будет. — О как! — еще более возбужденно воскликнул Ми Кун. — Но ты сказал «я не должен любить». Так ты уже любишь? И как она? Тебя ведь растопить, так и небесного огня будет мало, нужна вся Вселенная с её падающими раскаленными звездами. — Ты за кого меня принимаешь?! — оскорблению Синчэня не было предела. — Вы переспали! — умелец на все глаза, едва увидевший этот яркий блеск в глазах Сяо Синчэня, мгновенно всё понял. — А-ха-ха-ха, наставнице ни слова, я могила. Ну что, как она? Горячая штучка, да? Это было круто… секс с ней? «Это не секс, это зона боевых действий с повышенной турбулентностью, — невольно возвращаясь мыслями в столь хорошо сохранные его памятью моменты их близости, Сяо Синчэнь сжал веки, болезненно отвернув лицо. — Что? Секс? Нет же, о чем я только думаю?!» Ми Кун даже вздрогнул и перестал так откровенно ржать, когда Синчэнь, взвыв, схватился руками за волосы и рык его был настолько переполнен каким-то тесным отчаянием, что всё рвалось наружу, что Ми Кун, видя его таким понимал, что тот вот-вот «взорвется». На самом деле среди их братии Сяо Синчэнь слыл очень… правильным, но как и многое в жизни, это тоже было своеобразной ширмой. Сяо Синчэнь был лучшим охотником среди них, и сложно было бы поверить, что носящий такой ранг и владеющий подобными навыками мог быть до той безумной шкалы наивен и простодушен, каким его считали. Нет, Сяо Синчэнь действительно был добрейшей души человек, но только прозорливый и живой ум мог увидеть то, что этот добрый человек прятал в себе. Сяо Синчэнь был честным до безумия, преданным, ответственным, способным и исполнительным, но… он был охотником, он был лучшим ловчим среди всей братии. Выслеживать и гнаться, пока не поймаешь — вот основные инстинкты ловчего, и если ты их освоил, то само собой разумеющееся, что, будучи молодым и пытливым, неизбежно столкнешься с другими проявлениями этих инстинктов — страстью и запалом. Сяо Синчэнь был очень упрямым, а потому и упорным, и его «страсть» была настолько накаленной, несла в себе такие течения, что он мог гнаться за добычей годами, а запала и желания не растерять. Он будет преследовать её пока окончательно не загонит, а поймав испытает настоящую, хищную, невероятно живую эйфорию своих подсознательных, зачастую темных чувств. Ми Кун, зная Синчэня годами, подсек за ним эту неистовую живучесть его внутренней страсти, и понимал, что, если Синчэнем вдруг овладеют чувства любовные, может проявить себя сторона, которая жаждет сорваться в погоню. И прежде всего это будет погоня именно за чувствами. Допустим, он встретил бы человека очень раскованного в проявлении своих чувств, и допустим этот человек совратил бы его. Были разные варианты событий, но одно оставалось очевидным: если страсть Сяо Синчэня сольется со страстью другого человека, Сяо Синчэнь подсознательно будет искать возможности этой погони, а потому Ми Кун знал, что, пожалуй, единственный человек, которому это может удастся, должен быть добычей (возможно хищной, а не травоядной), которая хочет, чтобы её поймали. Так он думал, размышляя, что, пусть был реален и вариант с хорошенькой и нежной девицей, но Синчэнь никогда не полюбит её — не полюбит та страсть, что живет внутри него. Да, жениться и завести детей он мог, и быть верным такой спутнице так и был бы верен, но… он бы не любил её, потому что изначально она уже пойманная добыча, покорная и послушная. Если сопоставить с огнем, то такому человеку нечем подогревать то скрытое и данное еще до рождения, тайное и вожделенное, мистическое и разыскиваемое, подсознательно или нет. Поэтому Ми Кун и пришел в замешательство, когда всё в поведении Синчэня указало на то, что… он уже в погоне за кем-то, причем серьезной погоне. И это было очень серьезно, на само-то деле. Кто она? Кто этот человек, который довел прежде нерушимую скалу до столь растерянного состояния? Парень был в замешательстве. — Вот это ты вляпался, друг мой, — пробормотал он, предвкушая «взрыв». — Кто бы мог подумать, что с тобой это тоже способно произойти. Разве не чудо? — Чудо? — кажется, всё больше теряя контроль над своими чувствами и языком, Сяо Синчэнь был готов окончательно «развязаться». — Это больше похоже на стихийное бедствие, а не на чудо, то, что случилось с нами. Я вообще этого не хотел! — Не хотел? — В тот момент меня просто лишили привилегии нормально это осмыслить и быть может захотеть. «Чего? — изогнул бровь Ми Кун. — Не понял, тебе что, дали, а ты был пьяным, что ли?» — Не ты ли говорил, что ты скала, кремень. — Он налетел на меня как чертов ураган, а я… рассыпался своей скалой как песочный дворец. Болван, вот кто я! Перенервничав за всё прошедшее время, Сяо Синчэнь, наконец-то найдя возможность излить свои страхи и тревоги в словах нужному и доверенному человеку, кажется, всё больше терял контроль. Ему на самом деле очень, очень хотелось поговорить с кем-то о Сюэ Яне, рассказать о нем, в основном жалуясь на него и восхищаясь им одновременно, так сильно юноша вызывал в нем ненависть и восхищение, боль и радость, страсть и страх, желание и смирение. И всё так смешалось, переплелось, словно Сюэ Ян был средоточием для всех тех чувств, что Сяо Синчэнь мог испытывать не только как человек, но и как мужчина, влюбленный до безумия мужчина, жажда и любовная лихорадка которого сводили его с ума, кипели в нем, всё чаще угрожая вылиться через край. Но этого нельзя было допустить, нельзя! Но как же сильны были эти чувства, как же хотелось!.. И ведь разрешение было… кажется, во всяком случае до сих пор. Но Сяо Синчэнь не позволял себе, причины были известны. Ми Кун, слушая его и наблюдая столь редкие красочные перемены в выражении лица своего друга изо всех сил старался не расплакаться от смеха и жалости одновременно. — То есть, тебе о-очень понравилось свалившееся на твою голову стихийное бедствие в лице… а какое у неё, кстати, лицо? Она красивая, горячая, обладает умом? «Уж скорее мной, доводя до того, что я остаюсь без ума. И от него тоже…» — Какой он?.. — задумчиво пробормотал Синчэнь и вдруг снова вспылил. — Это просто возмутительно! — Что? — и сам перепугался адепт. — Его красота. Он обладает оскорбительно красивым лицом и… и вообще всем, чем только можно. Да у него даже ноги невероятно красивые. — Да ну? — возбужденно воскликнул Ми Кун. — Ты про те самые ножки, хрупкие, но сильные, белые, но аккуратные? Сяо Синчэнь еще обдумывал, как же ответить на этот вопрос, но вдруг лицо Ми Куна выразило удивление. — «Он»? — пусть в китайском языке обращение к человеку не имело разделений на он/она, и в разговоре, в отличии от письма, сложно было понять, о представителе какого пола идет речь, но ведь были слова-индикаторы, которые ясно указывали на, в этом случае, пол обсуждаемого человека. — Постой-постой. Это что… мужчина? Ты… попался на янский крючок?! Ты?! Это была бомба даже среди тех редких сплетен, которыми иногда перешептывались на обособленной от всего мира горе. Ми Кун выпучил свои красивые продолговатые глаза и попросту проглотил язык от шока. И тому была причина. Он… даже подумать не мог, что человек, который выстроил свою определенную чувственную замкнутость из-за ситуации между любовной историей двух учеников, сам попадет в подобный переплет. Да, был такой случай, когда один из учеников влюбился в другого, но из-за невозможности дать этим отношениям рост довольно яростно на это отреагировал, так как имел буйный и горячий нрав. В итоге их все равно разделили, а саму историю замяли. На горе, что практиковала восход к высшим этапам духовного роста, была немыслима столь грубая привязка к земным страстям. А о близости так вообще речи быть не могло, и в каждом ученике это воспитывали. Да, все имели свободу уйти, но, увы, без возможности вернуться. Только ловцы могли покинуть гору на определенное время, пока вели охоту, и хоть по возвращении их не прижимали к стенке вопросами о нарушенных обетах, однако, учитывая воспитание, мало кто сознательно нарушал их. Но это и было самое смешное, ведь получается, что Сяо Синчэнь нарушил обет совершенно неразумно и бессознательно, так как трезвого ума не имел в момент своего растления, и воспротивиться ему шанса нисколько не оставили. Он так глупо обнулил с таким трудом пережитые годы тренировок и медитации, что его даже хотелось пожалеть, ведь он, тот, кто считался лучшим ловцом, попался в то, что обычно раскидывал сам — сети. Ну не дурак ли? «Вот и сыграла твоя простодушная наивность, которую ты питаешь к людям, которые тебе улыбаются, — не без мысленного печального вздоха подумал Ми Кун, покачав головой. — Но ладно бы это была дева… но почему мужчина-то?» — Как это произошло? — спросил он. Синчэнь молчал. Ми Кун не без тревоги сообразил, что, похоже, проблема совсем не в «этом» деле, а в чем-то посерьезней. — Ты что… влюбился? Без каких-либо других движений своего тела Сяо Синчэнь поднял на него взгляд, и лишь столкнувшись с ним Ми Куну стало попросту неразумным задавать какие-то вопросы. Эти глаза, они… в них больше не было той невинной неосведомленности, которую в них можно было увидеть раньше. Теперь это были глаза человека, в помыслах которого появилось что-то, что задавало движения определенным… волнениям. Это были глаза человека, который больше не был один во Вселенной своего мира… потому что Вселенные пересеклись, а миры столкнулись, дав реакцию, которая, похоже, искрила и дышала пламенем, очень насыщенным пламенем, яростным, глубоким, текучим и невероятно обжигающим. Кем бы ни был тот человек, а овладел он помыслами и чувствами Синчэня немало, и довольно крепко там угнездился, причем непонятно было, Сяо Синчэнь сам ему это позволил или же парень настолько дик и упрям, что схватился намертво, отказываясь отпускать. — Это он повлиял на твои неудачи? — в лоб спросил Ми Кун, на что Синчэнь едва заметно кивнул. — Ситуация сложилась так, — начал он, объясняя свою позицию, ведь очевидным был один вопрос — почему он не бросил его? — что оставить его я не могу. Я… подставил его очень сильно и теперь его жизнь может быть в опасности. — В этом ли причина? — лицо парня стало строже, в складочке между бровями виделся тот особый надлом, присущий его серьезной и настороженной натуре. — А может быть ты сам не хочешь его покидать? Ты позволил какому-то юнцу стать тебе на хвост и разбить там лагерь. Ты забыл о своей миссии, о доверии, оказанном тебе как нашему собрату и гордости наставницы? — Я ни о чем не забыл и не забуду, — достаточно низко, но откровенно произнес он, — невозможно! Но получилось так, что на мою долю выпало больше ответственности, чем я рассчитывал. Да, я идиот, меня поймали, и выпутаться так, чтобы это было правильным, у меня мало возможностей… «Уж не опутывают ли тебя намеренно?..» — слегка сузив глаза, задумчиво пробормотал Ми Кун. Он был лучшим в области анализирования информации, так как умел логично выстраивать ряды всех возможных ходов и последствий принятых решений. Уже от одной лишь их встречи Ми Кун выстроил, по меньшей мере, десять возможных вариантов развития событий, и подтягивая их под уже известные последствия не очень-то находил их утешительными. Этот парень сразу попал под прицел его подозрений, и адепту жизненно необходимо было узнать о нем больше. — На самом деле он хороший человек, — в какой-то момент речь Синчэня вклинилась в поток мыслей Ми Куна, и тот, не завершив свою мысль, переключился на друга. — Да, хороший… и очень красивый, он чистый, хоть и испорченный, честный, хоть и любит лгать. — Как это? — не понял Ми Кун, у которого подобный коктейль переплетений вызывал головную боль. — Его чувства лгать не умеют, — с какой-то особой томной слабостью выдохнул Синчэнь. — Он такой… откровенный и пылкий, такой жадный, неудержимый, избалованный, капризный, даже жестокий. Но… — Сяо Синчэнь впился взглядом в пространство, глаза его уже давно завлекло туманной пеленой влюбленного отчаяния. — Но никого прекрасней него я не встречал. Как и знаю, что не встречу. Вдруг он сжал веки, и одновременно с этим сжались его кулаки. — Но эту связь нужно… оборвать. — Так обрывай, — простодушно сказал Ми Кун. — Какие причины сохранять её, если, как я понял, парень вовсю грызет тебе сердце. — Но я не хочу! — слегка влажноватые глаза Синчэня сверкнули, когда он не сдержал свой голос. Брови Ми Куна высоко вздернулись от удивления. — Не хочу, хотя причин достаточно, взять хотя бы… постоянную физическую угрозу с его стороны. Он пугающе, невероятно силен, он подавляет меня как словом, так и силой, но при этом не гнушается упасть на колени, признаваясь мне в своих чувствах! Мы с ним подрались уже несколько раз, но как же я могу его ударить, как? — брови Синченя надломились, выражение глаз отразило подлинное отчаянное страдание. — Я лишь отбиваюсь или принимаю его гнев, но он так яростен, он так больно кусает своими ударами или словами, что я не выдерживаю эту откровенную провокацию. Мне и кажется, что он дерется не столько из-за глубокой обиды, сколько из-за того, что не имея возможности в чем-то докричаться до меня просто теряет голову от отчаяния и… не выдерживает. Его нрав слишком дик именно из-за его откровенности, он ведь такой честный, такой порывистый. Я… не имею сил противопоставить ему хоть что-то, да и… не могу, не хочу. Не хочу, не хочу! Ми Кун молчал, наблюдая развернувшуюся перед ним трагедию влюбленного сердца. Да, и правда влюбленного, сомнений не было. Не после того, как человек признался, что страдает в этих отношениях, но даже не не может, а не хочет их отпускать. Взгляд Ми Куна стал немножко грустнее. — Что еще… — продолжал Синчэнь, явно копаясь в себе и, как ни странно, находя в этом излиянии довольно сильное утешение и облегчение. Он наконец-то может рассказать о своей боли, своей страсти, своих чувствах. — Конечно, я понимаю, что однажды мое сердце будет разбито, и помимо тех страданий, что я испытываю сейчас, я буду умирать от нашего разрыва, потому что… это неизбежно. Не с теми чувствами, что терзают меня час и минуту, не с теми желаниями, которые клокочут во мне и воют диким зверем, пока меня злонамеренно провоцируют сорваться с цепи воздержания. — Будь добр, добавь в этот послужной список страданий то, что ты упустил, очевидно, не один шанс удачно выполнить свою работу. — Ну не без этого же, — слегка нахмурился Синчэнь. — Но спасибо, я почти забыл об этом своем позоре. — Да на здоровье, почаще не забывай, если тебя это так бодрит, — и глазом не моргнув, спокойно сказал Ми Кун. — Что там дальше? Раз уж парень настолько неуправляем, то на пару с ним ты тоже потеряешь разум в этих отношениях. — Само собой, я уже не в своем уме, раз мы ведем этот разговор, — спокойно отметил Синчэнь. — Да, он… самый прекрасный безумец на свете. А еще он явно преследует цель сделать мне больно. — Ты уверен? — Не после того, как я отверг его, мне верить в лучший исход, — вздохнул Синчэнь. — Я бы и сам себя ударил, да разве же это поможет? Да и у него этого отнимать не хочется, однажды он всё равно сгонит на мне всё свое справедливое зло. Когда он кричал мне о том, как страдает от того, какой я безнравственный ублюдок, я понял, что он не станет церемониться и не постесняется переложить весь свой эмоциональный груз на изгрызенное им же сердце. То есть, на мое. Вот честно, он кусает его как яблоко, и грызет своими белыми зубками, но при этом не прокусывает смертельно и явно медлит, чтобы впиться зубами глубже. — Жалеет? — Остерегается, — вздохнул Синчэнь, — ведь он, как и я, тоже не хочет разрывать эту связь. Он уже давно мог выгнать меня или сдать своим обидчикам, но… не делает этого. Он всё еще надеется. Как и я. — Почему? — Потому что я все еще верю, что этот печальный финал еще можно будет как-то обойти, если… если только я не прав. — Что бывает очень редко, позволь заметить. К слову, ты вроде как намекнул, что держишь цепь, но тебя намеренно провоцируют. Значит ли это, что он, выведя тебя из «равновесия», откажет тебе в последний момент? Синчэнь задумался. — До момента нашей последней схватки мы ни разу, ну… не были «вместе». — То есть, — склонил голову Ми Кун, — это было всего один раз? И ты настолько потерял голову? — Дело не в разе и не в их количестве, — пояснил Сяо Синчэнь, — а в другом. В нем. То, кем он есть, как он себя ведет, как он выглядит, как… да хоть бы смеется. Ты бы слышал его смех, это же… звонкие колокольчики из тончайшего металла. И он так любит улыбаться, ему так идет улыбка. Всю жизнь бы смотрел, как он улыбается, даже если он лишь будет смеяться надо мной. А и пусть, лишь бы улыбался. — Вот дурак, — уголки губ парня поднялись вверх. — Настолько потерял голову? — Да, — спокойно сказал Сяо Синчэнь. — Хотя, знаешь, это бы даже не вошло в список причин, то, что между нами могло бы не быть «этой» связи. Даже не будь её, я бы свое отношение и чувства не изменил бы, даже в каком-то роде был бы рад, но… он без этого не может, ведь для него «связь» — способ доказать свои чувства, привязать к себе, испытать удовольствие, успокоить взволнованное сердце. Он слишком «хочет», потому что… привык завоевывать. Без борьбы он не может, даже в постели. Он даст овладеть собой, чтобы понять, что я чувствую к нему и что он сам чувствует ко мне. Но, боюсь, если его слишком разозлить, поймать его я больше не сумею. Если только… — Если только что? — Если только не случится того, чего он так желает — чтобы я сошел с ума в погоне за ним и вылил на него всё свое безумие. Он ведь этого и добивается, потому что хочет всем собой безраздельно владеть моими чувствами. Хочет, чтобы всё, что я могу испытать в любви, было связано только с ним одним. В принципе, так оно и есть, я этого даже не отрицаю. Но только ему об этом лучше не знать. Я ведь не совсем дурак, и понимаю, что, если дам ему волю, он не удержит контроль и попросту погубит нас обоих. Он не может остановиться, и вряд ли до этого момента кто-то выдерживал его напор так же долго, как я. Точнее, что никто не сумел продержаться столь же долго, как я. И это только подстегивает его разрушать мою жизнь. — Да он у тебя совсем удержу не знает, — вдруг усмехнулся Ми Кун, пытаясь представить эту стихию в любовной схватке. Должно быть, юноша настолько страстен, что действительно сводит с ума. — Ну так что? Тебе этого мало, чтобы оборвать эту связь? — Да. — Почему? — Потому что… — начал Синчэнь, но вдруг запнулся. — Потому что… всё это перекрывает лишь одно слово. — Одно слово? — удивился парень. — Всего одно слово против такого длинного списка? — Да, — кивнул Синчэнь. — Я люблю его, разве не очевидно? Сказал и сам не поверил своей смелости. Глаза Ми Куна стали больше. — Но как?! — вдруг вскричал он. — Ты же знаешь его всего ничего, и именно из-за него всё с самого начала пошло не так! Синчэнь молчал. Он вдруг ощутил такую странную легкость, словно признаться себе в любви к Сюэ Яну было ключом от всех возможных оков. Любить Сюэ Яна… эти слова словно были с ним всю жизнь, это была кожа, в которой он жил, ведь только надев эту кожу был возможен путь, который привел бы его к этому человеку, позволил бы… прижать свою кожу к его, слить свое сердце с его сердцем. И душу… всю душу раскрыть для укусов и поцелуев, для слез и радости, для жажды и страсти. «Вся моя душа — твоя… — в забвении думал Синчэнь. — И я тоже твой, только твой. Весь. Всецело…» Так хотелось наплевать на всё и просто раствориться в Сюэ Яне, пусть даже и до конца, чтобы потерять себя. Потому что забыть хотелось всё. Кроме него. И это было прекрасно. Если бы только Сюэ Ян мог услышать его, если бы только мог увидеть этот взгляд, как бы счастлив он был. Однако вопреки всему Сяо Синчэнь имел страх того, что хоть Сюэ Ян сейчас и зависим от своих чувств к нему, но в итоге всё это могло оказаться прихотью его жадного сердца. Как и сказал Ван, он ничего о нем не знает. Да, верно, не знает. Не знает, сколько у юноши было любовников, не знает, сколько их и сейчас. Со сколькими он успел сделать это, покинув их с Сяо Синчэнем ложе, со сколькими он утешился, когда они рассорились? Да, семя было густое… но разве это доказательство, разве можно было опираться только на это? У Сюэ Яна… должны были быть любовники, потому что… так сказал тот, к кому он ушел. Да, он… ушел, действительно ушел, еще и так загадочно улыбнувшись. Он ушел, чтобы изменять ему, а вернется, чтобы окончательно это подтвердить. Глаза Сяо Синчэня защипало от неожиданной влаги, и хотя в этом пространстве излиться слезам было невозможно, но дух перенимал на себя страдания плоти, из-за чего Ми Кун видел, что дух Синчэня вдруг стал сильно огорчен. Учитывая вину, его поведение и нрав самого юноши… действительно, кто бы стерпел, если бы его столько раз отвергли? Сюэ Ян, Сюэ Ян… Сяо Синчэнь не мог думать ни о чем другом, кроме этого человека, и причем зачастую думая о нем в мыслях заклинателя было место лишь пламенному восхищению, так сильно он был влюблен в этого человека и во всё то, что он собой представлял, каким был, пусть даже самым капризным и жестоким человеком на всем белом свете. Но Синчэнь откровенно восхищался им, всем им, особенное притяжение находя в красоте его духа и тела, даже в характере и поведении. Да взять хотя бы его… темпераментные скачки в произнесенных словах, в тоне, в… да даже в движениях тела — всё это приводило заклинателя в возбужденный восторг и трепет. Сяо Синчэнь худо-бедно помнил эти силуэты, похожие на сладкое марево в горячей лихорадке. Тело Сюэ Яна, такое красивое, гибкое, нежное и упругое, источающее эти наркотические запахи, кружащие голову и бередящие душу бесконтрольной тьмой. Сладкий… невероятно сладкий и мягкий, особенно бедра, особенно шея и дрожащий живот. Возбужденный, и возбуждение это отдающее терпкими запахами и соленое на вкус, твердое, как его соски и член. Что бы Синчэнь ни вытворял своим ртом, а от поцелуев Сюэ Ян всё равно не отворачивался, и соль буквально таяла на них, услаждалась, становилась сладенькой, а мягкость этих сочных красных губ срывала всякую выдержку, и он кусал, всасывал, облизывал эти губы, чувствуя влагу и вкус его слюны в своем рту. Какая безумная это была ночь, как она полнилась неистовства и страсти, это было… невозможно описать словами, невозможно было к объяснению этого подойти со стороны одних лишь слов. Море… цветов, в котором они утопали, шторм, который сталкивал их и разводил. Этот шторм — шлепки бедер друг о друга, что сводит и разводит, а в самом центре воронка между морем и небом, делающая их единым. Что еще? Что же еще сказать, чтобы выразить полноту этой необузданной роковой стихии, к сравнению между чем подойти, чтобы дать понять хотя бы тень её силы, её власти, её… сокрушимости, её ярости, её страсти, её… нежного течения в безумствующих водах неоспоримой огненной страсти. Да, реки, переполненные жидким пламенем, и реки эти — вены, по которым гонится распаленная бурлящая кровь. Она бьет в самое сердце, разрывает его, вынуждает сжимать и разжиматься, почти бесконтрольно и неудержимо, как… и этот юноша, что поймал его, а поймав сделал своим. И плевать, кто кем «обладал», кто был женщиной, а кто мужчиной. С той ночью или без неё, они оба — мужчины, которые владели друг другом всецело и без остатка, разделив на двоих безумие и похоть, откровенность и страсть. Мало видел мир таких ночей, как та, в которой Сюэ Ян и Сяо Синчэнь растворились друг в друге телом и душой, абсолютно потерявшись в этом, настолько, что лишь потом, не будучи «едиными», но «разлученными», изнывали от этого разрыва и страдали, в жажде снова слиться друг с другом. Страдания эти не прекратятся, пока два огня снова не сольются, и удвоятся, когда это произойдет. Потому что они не свободны… любить друг друга, ибо у всякой роковой любви есть препятствие, на преодоление которого уходит слишком много сил и времени… если, конечно, они сопротивляются и принимают вызов судьбы. Что такое судьба? О, это большое хитросплетение действий и итогов, и порой нить их так длинна, что отчаяние это… убивает. Но только тех, кто сдается на милость судьбы. Судьба не любовь, ведь судьба — это итог. Любовь же — это решение. И известная жизнь устроена так, что два этих понятия переплетены, хоть и не должны. А если все же так случилось, вывод один: нечто единое однажды разделилось, и пытаясь вновь соединиться не смирилось с поражением и создало судьбу, чтобы снова найти утраченное и снова пытаться. И так до тех пор, пока двое вновь не станут единым… — Ты думаешь, этот человек шутка какая-то? — вдруг в ярости закричал он, очнувшись от наваждения и явно задетый за живое словами друга. — Бросила ли его мне судьба как вызов всему тому, чем я существую, или же это и правда любовь всей моей жизни я не знаю, но он — мой. В моих мыслях, в моем сердце, и даже в моих чреслах. Он поймал меня, я сдался в его плен, вся моя сила рассыпается в пепел перед его слезами, а твердость убеждений плавится под напором чувственной дрожи его тела. Бьет ли он меня, гладит ли, ласкает, умоляет, угрожает — я уже его, я не властен над собой, когда он так страстно желает. Я больше чем уверен, что с той же страстью, с которой он желает меня, с такой же яростью он жаждет меня убить. Я нанес ему рану, я ранил то честное и откровенное, что он мне доверил — его любовь. А любит ли он меня вообще или же это просто продолжительная прихоть… не важно. Не сегодня завтра меня прикончат быть может, а может и его… не знаю. Ми Кун, я не знаю! Я очень хочу ошибаться… иначе это просто доведет меня до самоубийства. Взгляд Ми Куна источал отчаянное недоумение. «Чего ты боишься на самом деле? — тревожно думал он, всматриваясь в своего друга. — Признать, что оказался в его власти или на самом деле в ней оказаться? Ты ведь так отчаянно боишься… но чего? Я чувствую, что твой страх был иным, но стал более серьезным. Если ты сам признаёшь, что любишь этого человека, но всё равно продолжаешь сопротивляться, значит ли это… что-то такое, что на самом деле тебя пугает? Что же у тебя действительно на уме, что ты так напуган…» — Но ты не можешь со всей серьезностью такое заявлять, — вопреки доводам сердца, Ми Кун всё еще взывал к разуму Сяо Синчэня. — Ты понимаешь, соображаешь вообще, какие последствия могут быть от такой сильной привязки к человеку, с которым ты знаком без году неделю! Ты… сейчас ты в чувствах, и это я могу понять, но когда твой разум прояснится ты в ужасе обнаружишь нерушимые заветы, которые стянут тебя цепями и, быть может, даже перекочуют на твои будущие воплощения! Ты не можешь так легко отдавать свою судьбу в распоряжение сиюминутным порывам, и особенно если речь идет о человеке, для которого ты можешь быть лишь временной усладой для порочных, слабых к разврату чувств! Ты же ставишь под удар свою собственную свободу, ведь выпутаться из таких сетей порой и целой жизни будет мало, а значит придется делать это и в следующей. Ты что, вконец спятил? Даже если это любовь всей твоей жизни, не бросайся в её объятия, лучше уйди в тень, дай ей выстояться, успокоить свои порывы и… — И что тогда? — хмуро спросил Синчэнь. — Как что? — возмутился Ми Кун. — Если спустя года твои чувства будут живы и не растеряют свой первичный запал, то тогда и можно говорить об этом серьезно. И не вздумай пороть мне чушь о том, что годы будут растрачены впустую. Нет, не будут. Лишь разлука обнажает правду, снимая лживые покровы, лишь в разлуке крепнет то, что ты называешь любовью. Как и в потери, которая дает понять истинную ценность вещей. Видя направленный на себя взгляд, Ми Кун слегка смягчил выражение лица. — Синчэнь, не думай обо мне плохо, я лишь тревожусь за твою жизнь. Если ты так отчаянно и яростно влюбился с самого начала вашего столкновения, это уже странно. Мы, люди, лишь инструменты достижения для таких неоспоримых венцов Творения, как любовь, чувства и вера. Но есть и обратный венец, такой как месть, ненависть и власть. То, что было прекрасной любовью, в одночасье может обернуться жестокой ненавистью, ибо таков мир людей. Мы невластны над этими чувствами, всю жизнь бросая на то, чтобы их подчинить и жить ими, а не чтобы они жили через нас. Но зачастую бывает именно так. Человек потакает своим желаниям и это уводит его в пропасть! И ты сейчас поступаешь именно так! Из всех людей именно ты не должен был попасть на этот путь, почему, Синчэнь, почему же так случилось? Парень был в отчаянии, и это остро ощущалось в волнениях его духа, что, тем не менее, не поколебало его крепкий разум, что и позволило Ми Куну заметить, что Синчэнь ни разу не назвал имени этого человека, и парень подозревал, что вопреки их доверенным отношениям Сяо Синчэнь остерегался называть имя. Почему? Баошань Саньжэнь ведь не настолько жестока… Вдруг взгляд Ми Куна стал больше, но молниеносно взяв себя в руки он сдержал порыв и привел свои чувства в порядок, а с ними и выражение лица, по которому можно было понять, о чем он думал. — Ты же не расскажешь наставнице, правда? — с грустной улыбкой спросил Синчэнь, потупив взор. Взгляд Ми Куна стал снисходительней. — Ну конечно не скажу, — вздохнул он. — Разве хоть раз я тебя предал? Просто ты… — адепт издал тихий смешок, хотя веселья в нем почти не было, — действительно «упустил» свою работу, за что мне обидно даже за себя, как фаната твоих способностей. В глазах Синчэня промелькнуло совестное выражение. — Ты не думай, — была бы возможность утереть упавшую слезу, он бы это сделал, но поскольку слез не было, а боль была, Синчэнь инстинктивно утерся кулаком и продолжил, — что я отказываюсь от своей миссии. Защита простых людей — вот, что самое важное. А этот Разоритель… будет уничтожен любой ценой. Он сам поставил себе приговор в тот момент, когда решился злодействовать в Поднебесной. — Да, — кивнул Ми Кун, — и будь уверен, я буду с тобой и поддержу тебя в любом из решений. И помогу всем, чем смогу. Синчэнь улыбнулся, смотря на своего самого близкого друга, но вдруг в глазах его сверкнул отсвет вернувшейся мысли. — Ты сможешь определить местоположение, если я укажу на рисунок звезд в той области? — задал вопрос Синчэнь, понимая, что в воспоминаниях Сюэ Яна фигурировала только пустыня, но пустынь было много и все разные, поэтому указывать на песок было глупо. А вот ночное небо было более заметным ориентиром, и получив в свой адрес кивок Сяо Синчэнь рассказал о положении звезд в ту ночь. — Это без сомнений была двойная звезда в созвездии, что определенно точно вытянуто исключительно на юг, — сказал Сяо Синчэнь, — но я не настолько хорошо знаю карту созвездий так, как ты, поэтому я даже не могу представить, что это за созвездие, хранящее в себя такую массивную двойную звезду. — Если это юг, круг поиска будет сужен, — улыбнулся Ми Кун. — Но нужен больший ориентир. Прочерти мне геометрию линий тех звезд, что тебе удалось запомнить. Сяо Синчэнь начал по памяти вести пальцем линии, и едва дошел до половины, как взгляд его друга стал несколько насыщенней. — Она сияла голубым отсветом? — спокойно спросил он, скрывая в голосе напряженность. Сяо Синчэнь кивнул. Ми Кун замолчал и пробыл в тишине еще какое-то время, пока его глаза снова не распахнулись, и он достаточно спокойно, но всё же с тенью напряжения сказал: — Если ты верно начертил мне положение звезд над местом, в котором они так сложились, — начал Ми Кун, — то нет сомнений в том, что место, в котором ты оказался, принадлежит… царству Солнца. Губы Синчэня непроизвольно приоткрылись. — Великая песчаная дюна Востока… — пораженно пробормотал он, понимая, где именно был тогда Сюэ Ян. — Невероятно… Царство Солнца относилось к странам, религия которых связана с золотым диском в небе, и если ту же Японию из-за религиозных убеждений можно было назвать царством Луны, Поднебесную — царством Земли, так как уже из названия было понятно, как они кичатся тем, что ходят под правящими небесами, то Великая песчаная дюна Востока относилась к царству Солнца, страны и государства которого поклонялись Солнцу и не принадлежали землям Поднебесной. Эта было далекое и загадочное восточное царство, пересеченное пустынями и каменными городами, окруженными оазисами и дюнами. Это было… очень далеко, и это было одно из самых сильных воюющих царств, с которым ни Поднебесной, ни Японии не тягаться. — Ты видел двойную звезду в созвездии Эридана, вокруг которого еще расположены созвездия Южного Змея и Феникса, — медленно продолжал Ми Кун, — и её название на местном языке звучит как «Ахир ан-Нар», условный перевод которого «конец реки», ведь «Ахир ан-Нар» — название государства, что существовало под этой звездой много веков назад и имело очень печальный конец. «Как последняя звезда реки» — последнее государство звезд близ реки пустынных вод. Эридан извивался как река, почему и когда Синчэнь начал рисовать геометрию расположения звезд, Ми Кун сразу узнал эту бесформенную извилистость слабого, но большого созвездия, имеющим в себе звезду, что среди самых ярчайших была самой горячей и самой голубой. Из-за своего быстрого вращения она была не совсем сферической, а как бы приплюснутой и вытянутой, что придавало ей форму перевернутого яйца, однако изучая записи астрологов и древние сказания Ми Кун узнал, что на их земле к этой звезде относились как к… чему-то живому. Он и сам не мог понять, что имели в виду древние, когда заявляли, что эта звезда не звезда вовсе, а сосуд, уже оплодотворенная яйцеклетка, в которой что-то существует. Они думали, что это сосуд для спящей души, сон которой в одной из миров, пусть даже земном. Старая поговорка гласила: «То, что посеяно на земле, взойдет в мирах над небесами», что означало, что земное тело — лишь почва, и если благородное семя, полученное трудами праведного существования, даст всход, оно будет отделено от грубого физического тела и перенесено в другое, более благородное тело. Жизнь в мирах подобных земному — это борьба за душу, о которой вынужден печься и защищать в условиях, где наполовину с благостью царит грех, привязывающий еще не созревшую душу, а лишь зачатки духовного тела к Карме, что и вынуждает душу снова и снова перерождаться именно на земле, в её грубых материальных телах. Но Ми Кун думал не об этом. Он сладко и мечтательно романтизировал извивающийся по одной из самых пустынных областей неба Эридан, мысленно подчеркивая его родство с пустыней. В ней тоже протекала река, как на пустыне неба протекало созвездие Эридана. — В какие интересные воспоминания тебя затянуло, — мечтательно протянул Ми Кун. — Пустыня, пески, города из камня и золота… и самые интересные люди, которых там боятся — колдуны. — Разве они не такие, как мы? — удивился Синчэнь, имея в виду способность к управлению духовными силами. — О, колдун это тебе не заклинатель, штучка куда более интересная и опасная, — ухмыльнулся парень. — Но почему? — Мы, заклинатели, обращаемся к духовной энергии, а они к энергиям стихий. Колдуны, они… черпают силы не от духа, а от энергии определенных стихийных элементов, и в отличии от нас они обращаются к чёрной магии, а не к заклинательству. Поверь, темный путь и черная магия — это разные вещи, и вторая опасней всего. Что о них можно сказать как о людях? У колдунов нет особой иерархии, как у ассасинов и туарегов, также у них нет своего общества. Это одиночки, действующие только от своего лица и всегда лишь своими силами. Но передача знаний все же важна и только по этой причине колдун, а обычно они не имеют кровного потомства, берут себе мальчика в ученики. Это всегда мальчик, среди них нет женщин, и выбор ученика довольно тяжел, так как обычный человек не сгодится. — Но ведь ты сказал, что они действуют черной магией. — Да, но черную магию еще нужно уметь обуздать, а для этого нужен свой «не огранённый алмаз» или как там говорят? Обычно передача знаний и опыта длится годами, после чего ученик может покинуть колдуна лишь в двух случаях: когда превзойдет своего учителя или когда обучиться настолько, чтобы мочь обучить других. Так колдуны «плодят» свою власть и передают знания, так как они не заводят кровных детей. — Почему? — Колдун всегда пойдет только за сильным, чтобы от этого сильного черпать волю и знания, превосходство и власть, а после передавать это всё другому, для чего чаще всего нужен не просто волевой и упорный, а «отмеченный» человек. К тому же учитывая, что на Востоке боятся черной магии, колдун нуждается в защите от людского гнева. Они часто служат личностям, чья власть неоспорима, чтобы тем самым защитить себя. У колдунов на Востоке своя огромная сеть влияния, они осели там и кочуют по разным городам, гнездуются в дворцах, вербуют новых, юных продолжителей своей тайной династии. — Что значит «отмеченный» человек? — спросил Синчэнь. — И что еще за тайная династия? Ми Кун посмотрел на Сяо Синчэня и слегка поджал губы. — Как бы тебе это сказать… — медленно проговорил он, явно подбирая слова. — Само понятие «колдун» вещь очень и очень непростая, учитывая, что речь идет об их земле обетованной — Востоке. Эти люди, Синчэнь, они… ох, ну как же тебе объяснить? Скажем так, по части просто черного колдовства это один тип колдунов. Но есть и другой. И он гораздо опасней, так как несет в себе определенное… свойство. Колдун способен внушать любовь и различные живые иллюзии, он мастер убеждения и вовлечения, перед ним очень трудно устоять. Он соблазняет внушением, понимаешь? Он заставляет тебя видеть то, чего нет, например, твой полный контроль над ситуацией или твою неоспоримую силу. Если колдун примкнет к царю, а у того не станет воли держать его на коротком поводке, колдун подчинит его волю себе и сам будет править. Вот такие они. — А если он молод и красив? — Это может быть приманкой и такой же иллюзией. Для него красота это прежде всего овечья шкура, в которой он спрячет свою волчью сущность. Ну или физическое уродство, такое тоже возможно. Как я уже сказал, что-то наподобие иерархии у них все же есть, но без семьи, клана или сообщества. Они одиночки, для которых главной целью в жизни, помимо усовершенствования черного колдовства, является найти способного и «отмеченного» ученика. Что это за метка? Её истоки уходят в очень древнее прошлое, к самым первым колдунам, зеленой чумы Востока. — Зеленой? — удивился Синчэнь. — Из-за глаз, — уточнил Ми Кун, — и это и есть та самая «метка». Черноволосые зеленоглазые юноши на Востоке обречены быть похищенными или уведенными колдунами, так как в этих юношах, как верят колдуны, спрятано великое наследие, насколько я понял родоначальника черной магии и власти над стихиями. Суть в том, что колдуны были всегда и о них знали, но… была в истории Востока эпоха, которая отличилась колдунами особой силы, неоспоримой власти над волей и сердцем человека, а также мистики их существа, о которой судачат до сих пор. И именно с того самого времени сторонники черной магии были готовы отрубить себе часть тела, лишь бы заполучить зеленоглазого мальчика, так как они верили, что эти дети… потомки «упавших звезд». Внимательно слушая его, Синчэнь, несмотря на то, что его друг поднял нисколько не интересующую его тему, втянулся вниманием в рассказ. — То есть, были просто способные к черной магии, — начал он, — но были и те, кто над этой магией преобладал какими-то врожденными способностями, я правильно понял? У и них обязательно были зеленые глаза? — Это их убеждение, — просто ответил Ми Кун, — но, к слову, и у нас этого цвета побаиваются, так как всем известно — ад горит зеленью, и вся нечисть прячется в омутах ночной листвы и тростнике, в общем везде, где есть этот цвет. Что же касается веры колдунов, то анализируя то, что мне известно, случилась какая-то эпоха, которая четко указала на людей именно с таким цветом глаз, что именно среди колдунов они особенные и являются самыми сильными колдунами. Проще говоря элита. Вот только… Ми Кун снова отвел взгляд и снова его лицо стало задумчивым. — Если говорить об эпохах Востока, то да, одна выделяется сильнее всех, а именно… человеком, который разрушил целую Империю и был, пожалуй, самым известным колдуном на всем известном Востоке царства Солнца, и именно от него, как говорят, пошел этот злополучный род зеленоглазых колдунов. Люди очень сильно боялись их, до такой степени, что, если у младенца были зеленые глаза, его убивали и… сжигали, чтобы какой-нибудь колдун не воскресил несчастного и не обрушил его гнев не только на обидчиков, но и на целый мир. На костях такого ребенка или юноши можно было сообразить проклятие такой силы, что мир бы перевернулся, вот и сжигали этих несчастных, чтобы колдуны себе добычу не урвали. Они любят вскрывать могилы и поговаривают, что первые ожившие мертвецы были именно на Востоке, поэтому людей с зелеными глазами не хоронили, чтобы не случилось восстание мертвеца. Просто нечего было закапывать. — Жестокие, — прошептал Синчэнь, слегка нахмурив брови. — Но кто этот человек, о котором ты говоришь? Ведь немыслимо, чтобы всего один мужчина смог разрушить целое государство… Ми Кун лишь неслышно выдохнул, начав рассказывать о самой известной личности древнего мира. Этот юный, высокий, черноволосый мужчина был самым известным колдуном Востока. Все замирали от страха и трепета, когда сталкивались с его зелеными глазами, над которыми густились черные брови, а сам взгляд, говорили, был способен заставить сердце перестать биться, словно то намертво сдавили беспощадной рукой. Он был настолько красив, что это невозможно было даже представить, пока не увидишь его вживую, а увидев ничего красивее его ты в жизни не найдешь. Его длинные, непривычные для тех мест прямые черные волосы были густыми и плотными, они сияли на солнце как черный бриллиант, и сам Правитель велел сотворить для своего любимца кольца, ставшие настоящим произведением искусства — кольца с черным бриллиантом, чтобы тот носил их на своих пальцах. Этот человек прибыл в столицу неизвестно откуда и какое-то время пробыл при дворце в качестве слуги. Тогда его красоту не могли рассмотреть из-за довольно жалкого его положения, ведь он пришёл прямо из глубин пустыни и выглядел так, словно только-только покинул какие-то забытые богом пещеры, что в общем-то правдой всё же было. Но однажды Правитель увидел его и с тех пор началось возвышение этого человека. Годами он занимал прочное место в сердце как Правителя, так и страны, и именно при нем расцвела эпоха власти колдунов, умножился их вес и страх перед ними… а также культ Солнца. — Колдуны были одержимы властью… — вздохнул Ми Кун. — Властью над сильным человеком, чью энергию и волю сами направляли, побуждали, соблазняли. Они были одержимы тем, чтобы над ними правил самый могущественный человек, они жаждали ему подчиняться и вкушать от его власти. Однако не всё так просто. Тот человек, правитель страны, очевидно стал слаб, и колдун потерял к нему интерес, ибо как еще объяснить, что… Парень замолчал, словно слова давались ему с трудом. — Что объяснить? — спросил Синчэнь. — Говорят, любовь колдунов самая пылкая и сильная среди той любви, на которую способен человек, — задумчиво сказал Ми Кун и посмотрел на Синчэня. — Но если так, как объяснить то, что этот же колдун, который клялся в любви и был так зависим… собственноручно убил владыку тех мест, и словно в какой-то жадной мести разрушил целую империю. — Что? — медленно пробормотал Синчэнь. — Говорят, что он перерезал ему горло и улыбался, — тихо продолжил Ми Кун, — говорят, что он сам столкнул в огонь саморазрушения сына правителя, а ребенка его дочери… задушил. И я бы понял эти убийства, но ведь он убил человека, которого так страстно любил. О чем это говорит? Что колдуны сильны безмерно и несут страдания и разрушения самым сильным людям, превращая их в слабых и, возможно, безвольных. Эти колдуны, средоточие власти и красоты… самая темная сила, плодящая то, что их сотворило. Сяо Синчэнь был безмолвен. За всю свою жизнь он видел лишь одного человека с глазами пусть не самого чистого, но однозначно самого ядовитого оттенка горькой полыни. И этим человеком был мужчина, и звали его — Ван… — Невозможно, — мгновенно перерубил сук этой мысли Ми Кун, когда Сяо Синчэнь спросил его о том, возможно ли, чтобы эти колдуны покидали пустыню и селились в других местах. — Весь их интерес — пустыня и только она. Они влюблены в неё и черпают свою силу лишь оттуда, и, пожалуй, еще никогда такого не было, чтобы подобные личности пересекали столь длинные пространства. Ты хоть представляешь себе, как далеко отсюда царство Солнца? Необходимо пересечь огромные расстояния, лишь чтобы добраться до Поднебесной, ни один колдун на такое никогда не пойдет, да и зачем? Они как-то странно и даже дотошно привязаны к своей земле обетованной, и лучше будут бороздить пески, чем ступят на бессмысленную для них зеленую землю. Синчэнь, зеленые глаза — не показатель, просто один отличился, вот и пошло такое верование. И у нас есть люди с такими глазами, больше даже женщин, чем мужчин, но разве их уличали в таком серьезном преступлении, как черная магия? Вспомни Вэй Усяня. По уровню своего могущества он в какой-то мере переплюнул многих колдунов… — Но вряд ли того, о ком ты рассказал, — задумчиво протянул Сяо Синчэнь. — Да ты что! — аж дернулся парень. — Хвост с головой то не путай. Нашел с кем сравнить, фу-фу-фу… — А знаешь, — вдруг усмехнулся Синчэнь, — это даже забавно. — Что? — Хвост и голова. Говорят, рыба гниет с головы. Получается, тот колдун проделал великолепную работу, раз стал «головой» на теле огромного государства, которое, когда с колдуном что-то стало происходить, последовало в этот ад за ним. Гниение началось с головы, то есть с колдуна, а вслед за ним погибло и остальное тело, то есть империя. Вэй Усянь же… ну не сказать, что был прямо хвостом. — Может задницей? — предположил Ми Кун. — А то знаешь, после него столько гуано осталось, и оно множится. Проклятие, гуано ведь удобрение! О, беда нам несчастным, сколько же на нем последователей вырастет, ужас! Рассмеявшись с его нисколько не преувеличенных тяжких стонов, Сяо Синчэнь впервые почувствовал легкое облегчение. — Почему они так помешаны на своем культе? — внезапно между разговором, спросил Синчэнь. — Они поклонялись солнцу пустыни, считая, что именно над пустыней оно имеет самую большую силу и власть, не только потому что пустыня не знает холода и в отличии от тех же северных гор здесь солнцу нечего бояться, но и то, что пустыни, по их верованию, раньше были морями. Колдуны верили в созидающую силу, способную иссушить моря и то, что именно такая сила дала этому миру солнце, и именно поэтому солнце сильнее всего именно над пустыней. Колдуны боготворят пустыню, поклоняясь солнцу и живя исключительно среди жарких песков, скрываясь в каменных городах, руинах или пещерах. И силу свою черпают оттуда же. — То есть, для них вершина власти не солнце? — Солнце — это регалия, венчающая голову настоящего правителя, у которого вся власть. Они верят, что эта сила и породила солнце, быть может, что даже родила его. И настолько, насколько они бояться этой силы и благоговейно трепещут перед ней, настолько же они к ней и стремятся. Они знают — тьма безжалостна, но всё равно жаждут с ней соединиться и сделать её частью себя или себя частью её. Колдуны сильны, безжалостны, но преданны и верующи. Культ Солнца для них — это поклон человеку, если это был человек, которого они боготворят. — Тот самый первый колдун? — Возможно. Они считают его Первым, посланником высших сил, и именно к его уровню развить свои силы стремятся. Поэтому они так одержимы поисками определенных мальчиков, которых бы могли направить, ведь родиться избранным недостаточно — нужен учитель, способный направить, кто-то, кто, разгадав таящуюся силу, направит её в нужное русло, обучит, убережет. Религия колдунов темна и очень древняя, и храни небо хоть как-то в это всё вляпаться. — Почему? Помолчав, Ми Кун несколько тяжело выдохнул. — Ты даже не представляешь насколько мистическая эта древность, действительно не представляешь. История Востока — это история самых древних сил, которые помнит этот мир. Я бы предпочел держаться от этого подальше. Даже наши боги ни в какое сравнение не годятся, просто тьфу, вылупившиеся недавно божки. А эти силы… древнейшие, сакральные, непостижимые… манящие. — Вот ты говоришь, а я почему-то вижу колдунов словно вляпавшихся в какую-то романтическую историю, что ли? Да и их самых я вижу страстными, неудержимыми романтиками, хищниками, что ищут божественную руку, дабы её облизать. — О, котята они и правда агрессивные, ты прав. Их кровь настолько горяча… откуда же тогда пошло это поверье, что кровь колдунов холодна, как кровь змей? Вздор! Они горячие, они дикие, они страстные, особенно те, кто молод. И опасные. Особенно те, кто постарше. Они без колебаний перережут горло любому, кто встанет на их пути, потому что порода этих людей такова, что они всегда нападут первыми, даже если хоть немного в тебе засомневаются. Они безжалостные, эти убийцы с горячей кровью. — Что может заставить их помедлить с убийством? — Что может заставить? Только другой человек или причина повременить с убийством. Но в основном лишь кто-то другой. Правда, это всегда ненадолго, и, если колдун нацелился, время не сыграет для него роли: день, месяц, год — он выждет сколько нужно и всё равно убьет. Такова их природа, Синчэнь. К слову, — парень нахмурил свои тонкие брови, — а с какого ты завел этот разговор, а? Это в чьи такие воспоминания тебя затянуло, что ты оказался в такой песчаной глуши? Сяо Синчэнь смущенно улыбнулся. Как и всякий раз, когда он вспоминал о Сюэ Яне, воспоминания эти полнились лишь влюбленной нежностью и тихой, почти покорной тоской. — Я… — начал он, но вдруг осекся, лицо его медленно убывало в том нежном цветке, что было распустился в выражении его глаз. — Что такое? — не понял Ми Кун, наивно склонив голову. Сяо Синчэнь поджал губы. — «Раз уж сеешь ветер, то и пожнешь бурю», — медленно выговаривая эти, для него больше звуки, чем слова, так как с четким ударением на каждое слово он не смог бы это произнести по причине того, что понятия не имел, как правильно их разделить, Сяо Синчэнь смотрел Ми Куну в глаза, видя, как те становятся больше. — Ты можешь сказать, что это значит? — Ты… — парень казался ошарашенным, но это был приятный шок, а не испуганный. — Ты где это услышал? Сяо Синчэнь сжал губы. Когда его немножко «накрыло», и он, угрожая Вану сказал, что «ночь» принадлежит ему, Ван, который щедро одарил его омутом своих движений, перед этим сделал кое-что. Во-первых, его нисколько не напугали эти слова и он, достаточно жестко схватив Синчэня за запястье, с вызовом посмотрел ему в глаза. «Раз уж сеешь ветер, то и пожнешь бурю, — произнесенные им… звуки были непонятными, но невероятно красивыми, в тоне ощущалось даже не предупреждение, а… приговор. Дальше он заговорил понятным языком. — А ты свою уже посеял, и видит мрак, что уже разомкнул тебе свои объятия — буря эта тебя же и погубит… тобою размноженная». Сяо Синчэнь не понял сказанных ему слов, однако исходя лишь из тона учуял в голосе Вана что-то… зловещее, неизбежное и… разоблачающее. Он даже засомневался, тот ли человек перед ним, и страх невольно сковал его плечи. Он… почувствовал себя так, словно с него сняли кожу и обнажили нутро, которое он не может спрятать, которое он… прячет и не понимает, как его сумели обнажить. Эти секунды их приближенных друг к другу лиц тянулись словно целую вечность, дыхание пропасти угадывалось в стальном полынном взгляде. Как если бы ты, человек, у самой пасти опаснейшего существа, вы так близко, но он не нападает. Сколько воли нужно, чтобы не изойти криками и не дернуться? А он всё смотрит, дышит тебе в лицо и уже от этого разум сходит с ума, а тело трясет как в лихорадке. — «Друг» поведал, — медленно, почти сквозь зубы процедил Синчэнь. — Ты еще и друзей успел завести? — хмыкнул парень и покачал головой. — Тогда прими мои поздравления. Я не знаю, что конкретно тебе сказали, но если исходить от звучания, то без сомнений, что это… одна из самых старых форм иврита. Я изучал труды переводчиков, к которым в руки попало несколько листов из одной книги, по преданию написанной невероятное количество веков назад. Это не сравнить с нашей Книгой Перемен, потому что та книга была собранием жизни конкретного человека и конкретной эпохи, правда я не знаю, какой. Как и то не знаю, к кому соотнести этот язык, я не ведаю, кто на нем разговаривал. Только название знаю, и что он очень древний. Древнее нашего даже. — Мне кажется, речь шла о какой-то буре... — задумчиво пробормотал Синчэнь. — Буре? — в той же задумчивости парень слегка надул губы. — Буря, буря... Кстати, я же не сказал. — Что не сказал? — будучи в раздумьях, отвлекся Синчэнь. — Не сказал, как называется та звезда, которую ты видел, — улыбнулся Ми Кун, — ну, то есть, не только звезда, но и то государство, которое имело то же название. Однако Сяо Синчэнь не выразил, а точнее не успел проявить желания дослушать эту часть разговора. Он вдруг ощутил слабость, причиной которой могло стать внутреннее волнение, вызванное чувством приближения кого-то… — Синчэнь! — взволнованный голос Ми Куна прозвучал как слабый шёпот в возвращающемся в тело сознании заклинателя, и размывающееся лицо адепта почему-то стало возбужденно-ошарашенным. — Эти слова, связанные с бурей, я знаю, как их… «Перевести», не закончил он, когда Синчэнь, даже не успев попрощаться вынырнул из своей медитации, так и не узнав, что государство-звезда, то самое, что было уничтожено всего одним человеком, называлось… Акамар. И это же имя носила та двойная звезда, что он увидел, оказавшись среди песков пустыни, там, где звеня браслетами и жемчугом, кружась с зеленой вуалью танцевал человек, от которого волнующе замирало одно стыдливое влюбленное сердце.