Моля зверя о любви

Кровь обмануть невозможно. Это единственное, что не подлежит исправлению. Если она есть, от своей судьбы не сбежать. Потому что именно кровь диктует наследование, кровь указывает путь. Как предков, так и свой собственный. Колдуны сами по себе всегда шли за сильнейшим, они наследовали в своем пути темную, тайную, сакральную сторону творения, поэтому не было ничего удивительного, что они искали человека, имеющего власть, чье неприкосновенное положение позволило бы им творить свои дела не опасаясь за свою жизнь. Поэтому многие правители и держали при себе колдунов, или же пользовались их услугами тайно, зная, что те «видят» гораздо глубже и не боятся обращаться к темной стороне за возможными откровениями и помощью. Но, среди всего, пусть даже закостенелого вековыми и нерушимыми традициями, всегда бывали исключения, в том числе и среди колдунов. Не все из них преследовали цель усовершенствовать свою магию и выйти за пределы материального мира. Среди них были и другие, более опасные, невероятно могущественные и… страстные. Были среди них личности, которые отличались невероятно горячим и пламенным темпераментом, и они, собственно, имели куда большую привязанность именно к человеку, за которым шли, так как вся цель их жизни сводилась к поиску этой бесконечной неутомимой силы. Это они были теми, кто был способен разрушать целые империи, это из-за них люди теряли разум и волю, и это они обладали красотой, к которой слабела человеческая любовь. Они, эти мужчины, всю жизнь искали и преследовали самых сильных и самых могущественных личностей, они стремились служить им, днем потворствуя их деяниям, а ночью отдаваясь на их ложе. Они всегда, всегда были любовниками, и в этом тоже находили величайшее служение, в котором сильнее всего успокаивали свою бушующую кровь. Их страсть была ненасытной, неутомимой, они не знали покоя, они отдавались душой и телом, как пламя, ищущее пламя еще большее, что смогло бы их поглотить… тем самым увеличив свою силу. Они стремились быть сердцем самого огня, огня, который бросался бы на всё, что смог бы сжечь и никогда не остановился. Вот какими были эти мужчины, эти роковые возлюбленные, любовь которых была неукротимой и самой могущественной. И вполне ожидаемо, что человеку невозможно было справиться с такой силой далеко не людской любви. Потому что эта любовь, эта дикая ненасытная страсть была наследием далеко не людей. Потому что обладали ею только… зеленоглазые мальчики, являющимися потомками упавших звезд. Как и было оговорено ранее, кровь обмануть невозможно. Все эти дети словно были прокляты нерассказанной историей любви, и как наследие несли в себе жажду этой могущественной любви. Она… жила в их крови, и она стремилась найти эту любовь, вновь ею завладеть, вновь сжигать себя в ней, предаваясь сакральному и экстатическому удовольствию, которого можно было достигнуть лишь двум огням слившись. Это была любовь, корнями уходящая в далекие времена, когда сияющие и упавшие звезды не знали ничего, кроме владеющей над ними страсти друг к другу, страстью, родившуюся в войне, родившуюся в противостоянии, жажде, порыве, мании, похоти, пылкости и… верности. Уж этому чувству любовь эта была верна, и если она найдет свою страсть, она будет верной ей до тех пор, пока признает её. И в этом была трагедия, способствующая столь мрачной и опасной репутации зеленоглазых колдунов, потому что, как уже было сказано, люди — не боги, их жизнь коротка, сердца изменчивы, а порывы ослабевающие. Не в их силах поддерживать этот огонь вечность, и не только потому, что у них этой вечности нет, а потому что они банально не могут вынести подлинный вес и глубину этой любви. В итоге, когда колдун, коими эти мужчины чаще всего были, понимал, что человек неизбежно слабеет в силе своего могущества, исключительно внутреннего, волевого, он отрекался от него и устремлял свой взор на других, тех, в ком горит этот огонь. Они признавали только это пламя, только его. Никакая другая любовь власть над ними иметь не могла, ведь они подчинялись лишь зову огня, способного их подчинить… В итоге так и получилось, что земной мир получил любовь, которая сильнее других желала быть укрощенной… но живым пламенем, способным её поглотить. Эта любовь черпала свою силу именно в доминировании над собой, но чтобы доминировать над силой такого масштаба, что нужно было из себя представлять? Человек не был способен укротить эту любовь, разве что ненадолго, пока зеленые глаза, устремляющиеся прямиком в душу, видели не сердце, а обнаженное могущественное пламя, которое им никогда не победить. И тогда, понимая это, они с безумной страстной отдачей бросались к этому пламени, в его объятия, в его власть. И именно в этом происходил сильнейший взрыв их любви. Пожалуй, среди самых могущественных колдунов Востока был человек, чье имя до сих пор остается, мало того, что самым известным в колдовских кругах, но еще и вгоняющим в страх и трепет тех, кто продолжил наследственную ветвь Империи, которую он разрушил. Этот человек стал легендой, бессмертной историей, перед которой всегда будут дрожать враги его, а наследники будут опираться, продолжая воздавать мольбы Солнцу и благословлять пески, из которых он пришел…

***

У тьмы нет сердца — у неё есть свет…

Что есть красота, страсть, любовь? Как много из этого человек может высмотреть в окружающем его мире, а не в другом человеке? Ему мир не нужен, хотя он и хочет править… и через завоевания других он желает овладеть собой, он хочет покорить именно себя, находя или разыскивая в других. Он не знает, кто он, но хочет узнать. Страсть к такому познанию, к такому поиску, почти всегда губительна… Солнечные лучи проникали в щели и пробоины высоких сводов пустынных пещер, больше напоминающие подземные тоннели, ведущие, как это ни печально, лишь в тупик. Завалы и пески сделали свое дело, и тайны, скрытые под ними, останутся нетронутыми. Однако не всё скрыл песок, и как убежище или логово эти пещеры еще могли служить домом отшельнику или… колдуну, знающего эти пески лучше, чем рисунок собственной судьбы. Обособленные, скрытные, темные — их уважали и боялись, их сторонились и искали их помощи. Владеющие тайнами теней, созидающие в религии и ритуалах они наводили страх и трепет. Острый колючий взгляд обжигал холодом сильнее чем ночная пустыня, и боялись их прихода даже больше, чем полной луны, которая по преданиям собирала под своими лучами самых опасных тварей — вампиров, которые не знали жажды иной, кроме как крови. И поговаривали, что были они воинами бога Луны Сина, созданными, чтобы убивать жрецов Солнца, культа, который уже много лет приходил в запустение. Люди очень боялись бога Луны, боялись его страшного войска, и не так страшно было умирать под солнцем, как под луной… — Но дары пропитания и жизни они собирают вовсе не от Луны, — голос был низким, отталкивающе хрипящим. — Есть луна или нет луны, — ответил ему уже другой голос, тоже низковатый, но приятный, словно темный бархат на коже, — а ночь одинаково диктует свои права. Ночь позволяет собирать иной урожай, власти и смерти. Глупые почитатели такого бога, как Син, кусают солнечную руку истинного бога, самой короны великого Неба — Владыки дня! Мужчина, который заговорил первым, удовлетворенно улыбнулся. — Сделать его слугой Сина! — яростно взорвался второй. — Переделать Солнечные храмы под стать богу Луны! Уважать падаль, и отворачиваться от истинного бога — вот их выбор? — Небо носит две великих звезды, — продолжал мужчина, — но перевес сил ушел на Луну. Люди забыли, кто осветил этот мир, развеяв вечную ночь и дав жизнь земной черноте. И морской. Черные моря глубоких водных бездн родили Солнце во славу самой жизни, создавшей всё, на что способен пасть человеческий взор. А луна… не имеет такого первенства. Солнце — вот старший ребенок. И по старшинству именно ему полагается вся власть и весь почет. Как и дары. Тот ухмыльнулся. — Богу Сину всегда по душе были человеческие жертвоприношения. Но лунный свет привередлив, почему бы не приносить в жертву тех, кто изначально подходит по чистоте духа и тела, скажем… жрецов Сина? Я думаю, что девственницы из Солнечных храмов пригодятся народу больше, чем старые зажравшиеся жрецы, руки которых по локоть в крови этих несчастных жриц, которые молят о помощи и взывают к богу Солнца. Одних жертв мало, нужны перемены. Царствам не выстоять лишь на крови человеческих агнцев. Подул обжигающий ветер с востока, и песок возле пробоин зашевелился, медленно осыпаясь вниз и смешиваясь с тем песком, что был внутри. Там, в глубине освещаемых солнечными лучами пещер находилось двое, один совсем старик, с грубой отталкивающей внешностью и острым уничижительным взглядом, чутким и быстрым, как у кошки. Второй был очень молод, хотя уже и не мальчишка, но лицо его было свежим и пышущим той молодостью, которая всё еще совершенствует себя, идя в рост, а не на убыль. Юноша этот был невероятной, почти головокружительной красоты, но очень… терпкой, с тяжелым, как полог ночи тоном. Кожа его была темна, потому что он был мулатом, а волосы длинными и черными, и такими плотными, что могли бы даже задушить. Черты лица были очень правильными, редкое сочетание такой гармонии черт, больше присущей белокожему человеку, чем тому, у кого в роду имеется носитель кожи черного цвета. Он был очень утончен, имел худощавое и мускулистое тело с впалым животом и втянутыми внутрь боками, но в длинных ногах угадывалась мощь скорости, в руках — преобладающая сила, а в самом стане дивная гибкость, завораживающая взор. Пусть его худоба не обманывает глаза, он был очень, очень силен и гибок, и со временем красота его физических черт еще раскроется в полную силу, ведь сейчас он, будучи пустынником, блуждающим под солнцем, не имел возможности хорошо питаться и пить достаточно воды, однако это не помешало его телу вытянуться и окрепнуть. Тот человек, который был рядом с ним, внимательно рассматривал его, обходя юношу по кругу, учитывая, что юноша был полностью обнажен. Его черные смольные волосы тяжёлым пологом падали ему на спину, грудная клетка спокойно вздымалась от равномерного тихого дыхания, а осторожный, такой же цепкий, но пылкий и жаждущий взгляд цеплялся то за солнечные лучи, то за ссыпающийся песок. Этот старый, отталкивающий своей грубой внешностью человек, был одним из колдунов, безымянный отшельник, который был для этого юноши наставником с младых ногтей, поскольку его, как младенца, он забрал у караванщиков, перевозивших через пустыню чернокожих рабов. Его мать была мавританкой, пленницей, и кожу имела такую черную, что ночью могла быть неувиденной. Эта раса всегда славилась слишком яростной горячей кровью и взрывным темпераментом, их еще называли детьми ночи. Но вовсе не по этой причине, что у такой темнокожей женщины родился слишком «бледный» ребенок, колдун приметил и нацелился на него. Мальчик был куда меньше обычных темнокожих детей, и кто бы ни был его отцом, а, пожалуй, таким он не должен был родиться — «черная» кровь перевешивала любую другую, но уже с рождения этого ребенка было видно, что у него не только цвет кожи был «бледен», но и черты лица лишены традиционной приплюснутости и широты, даже губы, которые обычно должны были быть сильно пухлыми, были изящными, как у маленького принца. Колдун выменял этого ребенка (хотя мог бы просто украсть) на два кожаных меха с водой. Два кожаных меха с водой — такая была цена ребенка, и вовсе не дурная, учитывая, что местом, где они находились, была пустыня, а как известно в пустыне и капля воды ценится на вес золота, а уж мехи с водой, которые могли продлить жизнь не на один день, не всегда стоили даже белокожего ребенка. Та женщина, мать этого младенца, была очень тучной, в широком и тяжелом теле, и это был её третий ребенок, зачатый еще тогда, когда она была на свободе. Она понимала, что родив ребенка в неволе, да еще и находясь в пустыне, не имеет шансов позаботиться о том, чтобы тот хотя бы выжил, и, как к этому подводил инстинкт, жизнь матери ставилась на ступень выше, чем жизнь ребенка. Она продала его со спокойной душой, думая, что колдун просто убьет его. Но быть убитым и даже принесенным в жертву куда лучше, чем умереть от голода или жажды. Таковы были законы жизни. Таковой была и беспощадная пустыня, всегда пожирающая слабых… — Багир, — став перед ним, мужчина всмотрелся в его глаза, — время пришло. Юноша, которого звали Багир, темно улыбнулся, позволяя колдуну трогать свои руки и плечи, чувствуя, как костлявые пальцы оценивают его мышцы и гладкость кожи. Но вот эти руки коснулись его лица, снова всматриваясь в него, потому что именно там была причина, по которой мальчик был куплен, и вместо того, чтобы быть принесенным в жертву или использованным в ритуалах, стал наследником этого колдуна, вместо молока матери впитавший в себя все его знания и всю возможную силу. Глаза. Они были зелеными, насыщенно зелеными, как драгоценные изумруды в украшениях царской династии. Это было немыслимо, ни один мулат не имел таких глаз… как, впрочем, и внешности таковой. Из-за этого от Багира веяло каким-то чужеземным очарованием, необъяснимым и кажущимся какой-то иллюзией. Он излучал его всем собой, это чужеземное очарование, дикое, из-за крови матери, но ограненное, из-за другой крови, которая разгоряченными потоками текла в его жилах. Багир, разумеется, никогда не видел своих родителей, всё свое детство и юность он провел в пустыне, кочуя вместе с колдуном от одного её края к другому, посещая заброшенные пустынные города, бывшие подчинения царства Акамар, властвующей в то время империи, которая терпела не лучшие времена и даже не догадывалась, кто создаст ей настоящий статус Великой Империи. Все последние годы они провели в этих пещерах, где юноша превратился в мужчину, чтобы настало время, когда он должен был уйти и начать творить свой путь. Он всегда знал, что такой день наступит, и он не лелеял никаких иллюзий насчет своего наставника. Между ними не было любви, лишь долг, ожидания и цели, амбиции которых могли бы даже устрашить своими размерами. — Всё, что я мог, я тебе дал, — сказал мужчина, — и даже больше. Ты выжил, вырос и обучился — теперь настало время уйти. У меня нет сомнений в успехе твоих деяний. Костлявые пальцы огладили горячие щеки и уголки век. — Ты возродишь культ Солнца любой ценой, — взгляд — гипноз змеи, которая вместо того, чтобы жалить, отдает свой яд, насыщая им другие клыки. — Ты был рожден для этого, тебя избрали боги. Ты должен служить истинной силе и восстановить её величие, и ты найдешь способы, чтобы у тебя было всё для этого и дабы никто не препятствовал тебе. Найди человека безусловной власти и подчини его себе, этим ты защитишь себя в жестоком мире кровожадных людей. Не забывай, что пролитая кровь должна наполнить чашу Солнца, а не Луны, как и не забывай во имя кого ты должен проливать эту кровь. Помни, Багир, что этим миром правят мужчины… но есть и те, кто правит этими мужчинами. Ты меня понимаешь? Да, он понимал. Несмотря на то, что был сыном пустыни и жил в затворничестве с колдуном, Багир давно был лишен физической и нравственной невинности. Будучи в городах, он, совсем еще мальчишка, сам искал мужчин и женщин, еще раньше будучи обученным этим колдуном, как свести с ума плоть, а вместе с ней — и разум. Он овладел не только магией, но и управлял животными инстинктами, владел чувственной сферой, умело использовал манипуляцию и подчинение, пригибаясь к земле перед сильнейшим, чтобы в итоге восседать на нем как на троне, через него диктуя свою волю и свои желания. А их было много, очень много. И очень много страсти к своим деяниям, очень много пылкости, жара, потребности в плоти. Он был хищником, влюбляющимся в добычу, тем не менее со страстью пожирая её. В этом была его страсть — пожирать… сильнейшего, отдавая ему себя, чтобы самому насытиться. Колдун не зря считал его своим лучшим наследником, он чувствовал, что в этом ребенке сошлись силы небесного и земного, которые изменят историю известного мира, потому что именно этот человек стал родоначальником зеленоглазых колдунов, в свое время ставшими самой свирепой силой Востока, силой, перед которой дрожат спустя многие поколения и которой боятся больше, чем любой темной твари, над которыми когда-то властвовал этот колдун… Обнаженное тело покрыли грубые, но красивые ткани, закрыв половину лица и спрятав волосы. В последний раз Багир посмотрел на колдуна, и, ничего не сказав, повернулся и пошел к выходу из пещеры, прямо под палящее обеденное солнце, такое яркое, что было практически белым. Из-за этого многие храмы Солнца именовались Э-бабар (Белый дом), хотя и были покрыты золотом, сияние которого слепило, лишая возможности видеть. Кто был достаточно смелым, чтобы на солнце смотреть? Только тот, кто был жаден до его силы… В тот день на горизонте показался человек. Множественные караваны и путешественники были сбиты в стаю, а он шел один. Спина его была прямая, а шаг спокойным и равномерным, словно и не было палящего солнца над его головой и головокружительного зноя вокруг. Если присмотреться, можно было увидеть, что это безусловно был мужчина, до глаз закутанный в грубую пустынную одежду, а вот глаза… не отражали ни усталости, ни жажды. К воде, разумеется. Потому что в них плескалась жажда иная, ведь этот человек станет тем, кто навсегда изменит судьбу царства Акамар, сделав его империй над всеми царствами, и станет проклятием в устах людей, страхом, который не ослабнет даже через века, и родоначальником людей, разделяющих его жадность и его неоспоримое величие, рожденное сейчас и не погасшее до самой смерти, как и его жажда власти.

***

Во дворец он попал с группой странствующих берберов, к каравану которых незаметно прибился, чтобы выдать себя за раба, однако вместе с остальными не пошел, а едва переступив порог дворца скрылся среди многочисленной прислуги, уже на месте выдавая себя за того, кого в качестве рабов преподнесли берберы. Багир их не очень-то любил, этих кочевников, которые не стеснялись продавать помимо верблюдов, скота и злаков еще и рабов, точнее тех, кого излавливали и продавали как рабов. Все знают, что в любой стычке первых будут спасать именно верблюдов, а не людей, почему их и легче было изловить. К тому же, с учетом их кучности, к этому народу прибегали еще и за перевозкой живого товара, ведь кто лучше знал пустыню, как не берберы? Во всяком случае до того, как их первенство вытеснили бедуины и туареги. Оказавшись во дворце рабом нужно было пройти долгий путь, прежде чем воочию увидеть царя, и какое-то время скитаясь в низах, на одном из вечеров Багир попал в зал, где организовывались пиры. В царстве была смута, давала о себе знать затяжная трехлетняя война. О мире, точнее капитуляции, до сих пор не было и речи, поскольку два царства не оставляли попыток поглотить друг друга. Однако обсуждались и другие варианты. — За нами оазис, — размышлял один из военачальников, — а у них есть только пустыня. И дочь, которую они предлагают в качестве твоей невесты. Несколько надменный смех прозвучал почти за всеми столами, в том числе и за царским. Царя звали Адит, и был он мужчиной в самом расцвете сил, молодой, приближающийся к рубежу тридцатилетия, однако всё еще не имеющий ни детей, ни жены. Правил он мудро и сдержанно, в отличии от отца, который был нетерпим и считался тираном. По той же причине бывший принц вступил на престол лишь чуть более пяти лет назад, это же и объясняло его невозможность иметь наследника. Под старость лет прошлый царь стал видеть врагов везде, даже в своем сыне, а потому бдел, дабы у единственного сына не появилось гарантии того, что военачальники и знать, духовенство и лорды поддержали бы его в возможном бунте, то есть наследника, который укрепил бы его права на трон. Но Адит не стал убивать своего отца, он знал, что преклонных лет пожилой человек уже болен разумом и просто подождал, пока тот умрет. На тот момент и армия и знать уже поддерживали молодого принца, но он был единственным, кто не размышлял о том, чтобы убить старого царя. — Дочь? — улыбнулся Адит. — Они хотят не мира, а слияния. Если два царства объединяться под таким давлением, где гарантии, что пустив такую чуму в наши города они не затеют смуту? Три года воюем, всё яснее ясного — они хотят поглотить наше царство. — Мой господин, но… — сказал один из военачальников, — как же тогда быть с другим вопросом? — С другим? — Люди, мой царь, — продолжал он, — люди очень напуганы. Они говорят, что тот безумный правитель заключил сделку с самим богом Луны, а тот дал ему свое войско. Для нас ночные набеги невозможны, потому что ни один из отрядов не вернулся, а в столице смута — ночью происходит что-то странное. — Мы тоже поклоняемся богу Луны, — задумчиво проговорил Адит, — однако… другие жрецы говорят, что проклял нас отнюдь не этот бог, а другой, храмы которого истребляются. — Бог Солнца? — усмехнулся военачальник. — Жрецы просто спасают себя, бог Солнца сам отвернулся от нас, когда наши предки умирали в этой злосчастной пустыне. — Солнце есть солнце, — разумно заметил Адит, — поклоняешься ты ему или нет. — Но разве не бог Луны в свое время закрыл солнце, чтобы наши предки смогли выжить? — То затмение произошло черт знает сколько веков назад. Я… почему-то верю жрецам. Мы забыли истоки, потому что в какой-то момент наши предки ослабели духом и решили возненавидеть регалию, вес которой они превозмочь были не в силах. Не зря именно солнце находится на короне царя. — Мой повелитель, какая разница, солнце или луна — война всё еще продолжается! Мы не сможем держать город в многолетней осаде, если они подойдут к нашим рубежам, их намного больше. К тому же эти дурные слухи о ночных демонах, которым так подвержен простой люд. В нашей армии редеет, и мы не понимаем, куда деваются люди. Враги точат нас изнутри, и я уверен, что они соберут свои силы и ударят по нам, когда мы будем уязвимы, а по причине нехватки людей мы уже уязвимы! Женщины не успеют нарожать новых воинов! — Точнее, те вырасти не сумеют, — со смехом заметил кто-то, опустошая бокал. — Эй, раб! В зале было около десятка прислуживающих людей, и поскольку люди военного чина никогда особо не церемонились, они вели себя просто и грубо, даже порой резко. К Адиту тоже подошел один из слуг, наполняя его чашу багрово-красным вином из кувшина на золотом подносе, однако отступая, согнув спину и склонив голову, он то ли запутался в собственных ногах, то ли за что-то зацепился, потому что руки раба дрогнули и поднос с кувшином шумно упал на пол. Резкий громкий звук заставил всех в зале дернуться и обрушиться на раба отборной бранью. Военные люди были слишком чувствительны к громким звукам. — Хватит, — нахмурился Адит. — Вы шумите сильнее чем этот несчастный, довольно уже! Крики мгновенно стихли. Адит, переведя взгляд на распластавшегося в поклоне на полу раба, слегка поднял брови, заинтересовавшись длинной волной черных, как ночь, волос, которые рассыпались вместе с рабом по полу. Тот был очень близко к столу царя и ждал позволения удалиться. — Ну-ка посмотри на меня, раб, — усмехнулся царь, — дай увидеть лицо такого неуклюжего мужчины. Раб вздрогнул, но головы не поднял. Он лишь сгорбился, оторвав грудь от пола, пряча лицо за занавесью длинных волос. — Ну же! — отчего-то разгневался Адит, каким-то внутренним чутьем понимая, что от него словно… прячут что-то, не дают увидеть. А он никогда не славился терпением и был падок к красоте мира, будь то человек, рассвет над песками пустыни или даже кот, которых во дворце было много и которых он так любил. Посопротивляясь еще немного, раб вдруг медленно поднял голову и открыл глаза, соединяясь взглядом со взглядом царя. Тот невольно оцепенел, чувствуя, как телу стало жарко, а сердце забилось быстрее. Это лицо… такого красивого лица ему еще не доводилось видеть, но помимо лица, прежде спрятанного за длинной копной волос, были глаза, поразившие его в самое сердце. Изумрудные, чистейшего сияния и цвета, как драгоценный камень лучшей огранки. Лишь посмотрев в эти глаза, царь невольно задержал дыхание, растерявшись и даже потерявшись немного. Эти глаза не смотрели робко, они смотрели пылко, храбро, даже в каком-то смысле тяжело и вызывающе, от чего в теле поднималась жаркая волна. Этот раб, этот молодой парень с темной кожей и удивительными чертами лица поразил его в самое сердце, царь не мог оторвать от него глаз. А тот смотрел, смотрел так, словно прорывался куда-то внутрь, извергался там пламенем, топя разум в нем, а не в вине, которое преподнес. Раб смотрел на своего царя и вдруг его колени двинулись по полу из белого камня. Он подступал, не отрывая от него взгляда, а затем вновь опустился, к его обуви, коснувшись её своими покрасневшими губами, прикрыв глаза. Это был жест подчинения… Рука сама потянулась к нему, покорно прильнувшему к его ногам, коснувшегося их поверхности своими губами. Пальцы царя сошлись с его кожей, поднимая его лицо на себя, и юноша вновь поднял на него глаза. Его темнеющий изумрудный взгляд выдавал трепет, обожание, восхищение, богобоязненное восхищение. И свет в его глазах дрожал, пока он смотрел, не отрываясь, и казалось, что весь мир для него исчез, потому что… сейчас он был только перед его глазами, сжавшись в одного этого человека, на которого он «так» смотрел. Военачальники видящие эту сцену и тоже углядевшие черты этого раба вдруг всё поняли, и характерные улыбки украсили их лица. Всё было решено. Этот парень должен был оказаться в царской постели, хотел он этого или не хотел.

***

В постели этот прежде дрожащий раб оказался… голодным, причем настолько, что это даже лишало самообладания. Довольно редко, несмотря на сильное желание, удавалось забыть обо всем в процессе плотского столкновения, без разницы, будь то мужчина или женщина. Однако этот мужчина выпадал из категории раба для утех, и, как подумал сам Адит, из категории раба в принципе. Только оказавшись с ним наедине, он подверг сомнению тот факт, что этот человек вообще был рабом, хотя ему и сказали, что привели его берберы, эти опасные пустынники, ведущие торговлю на обоих сторонах. Но на его теле не было никаких символов или татуировок, которые выдали бы в нем приспешника вражеской стороны, а та клеймила мальчиков с детства. Единственное, что было, это несколько родимых пятен на правой стороне его тела, то есть на стороне солнца, которое отвечало за эту сторону человеческого тела и считались очень благоприятным, указывающими на огромный потенциал и большие возможности, в то время как за левую сторону отвечала луна и там любые символы считались благоприятными уже для женщин… Багир, так он сказал его звали. Откуда пришел? Из пустыни, вместе с караванами. Какой имеет род? Сын мавританки, отца не знает, но вырастил его другой отшельник. Было сложно поверить, что он сын настолько чернокожей женщины, они просто не могли родить таких светлых мулатов даже от очень белолицего мужчины. Было просто безумием ложиться в постель с тем, кто пришел из пустыни, из враждебной не только из-за солнца пустыни, но… Адит был ослеплен, и удвоилось это силой желания, причем пробужденной уже в самом процессе. Он знал мужчин, но таких — никогда. Страстный, ненасытный, жадный, неутомимый, проявляющий помешательство плоти и ума, жаркий и манящий — вот каким он был, а прежде всего — вызовом. Он был так… плотояден, так страстен, с такой яростью бросающийся в бурное море любви, выискивая в нем, словно жемчужины, удовольствия, что его попросту хотелось сломать… но не получалось. Он вызывал… ответный голод на проявленный свой, он взывал именно к мужской части силы, свирепости, отдачи. Что же касается его физических навыков, то будь он евнухом можно было сразу понять, что он обучен. Но Багир оставался мужчиной в полноте своих мужских органов, и судя по тому, как он себя вел, такая связь не была для него чем-то новым. В итоге на царском ложе он провел без малого три дня, любовные утехи во время которых прерывались только на еду, посещение отхожего места, ванну и чуть-чуть на сон. Никогда, никогда еще царь не испытывал подобного. Это крепкое, гибкое, а самое главное жадное тело просто невозможно было насытить и им насытиться — он пробуждал постоянный голод, хотелось раствориться в ощущении полного удовольствия так, чтобы вообще не покидать его, однако не получилась и в итоге «сталкиваться» приходилось снова, снова вступать в эту отчасти грубую и влажную игру желаний плоти и разума, которые невозможно было унять. Сидя на нем, во влаге и скольжении двигая бедрами, Багир смотрел в глаза царю, и жадность в этих глазах сияла так, как сияет солнечный свет в гранях изумруда. — Мой царь… — словно заклинание шептал он, держа ладони на его лице. — Мой царь… Было темно, лишь пламя свеч и лунный свет, щедро льющийся в окно, окружал этих сильных, столкнувшихся друг с другом мужчин. Никогда прежде Адит не вовлекался в другого человека так, как в Багира, никогда он не встречал такого, как он. Сильный, порывистый, жадный, бесстрашный, проявляющий почти религиозное помешательство, шепчущий слова, от которых покалывала кожа на затылке и шее, так это было хорошо. Этот человек словно был обещанием услад и власти, искушением ценой в душу, которую ты добровольно отдашь… и убьешь других, если их души тоже понадобятся. Ночи и дни наедине с ним вызвали в сердце царя бурю, которая призывала себя укротить, эта буря создавала именно мужчину, очерчивая именно мужские качества. Багир был словно олицетворением власти, к которой стремится сердце именно правителя, сердце, пульсирующее в крови войны и завоеваний, безграничного владения над всем, на что падает солнечный свет. Владеть таким мужчиной было равно владению миром, ведь именно к этому побуждали желания, которые он пробуждал. Он звал быть мужчиной, быть… правителем. Возьми всё, всё что захочешь, прояви свою силу, склони их головы перед собой. — Властвуй без разделения, — в секунды того самого сладостного забвения, перед которым абсолютно любой мужчина был совершенно уязвим и открыт, шептал Багир, — носи Солнце как корону, и пусть его воля воплотится в тебе. Влажный жар вливался в его тело снова и снова, темное тело блестело от пота, длинные волосы гибкими змеями рассыпались вокруг головы колдуна. Он принадлежал царю, и царь владел над ним, приняв его тело, приняв его страсть. Теперь настала очередь колдуна начать владеть им, но прежде, пока так сладостна была истома, он снова и снова отдавался, утопая в этом божественном ощущении, которое может сравниться лишь с истинным религиозным экстазом. Царь был сильнейшим человеком своего царства, и когда такой человек разделяет с тобой постель, ты готов отдать жизнь за то, чтобы кроме тебя в этой постели больше никто не оказался. А если он впускает тебя еще и в свое сердце, то любой, кто этому бы помешал, был бы зверски убит, растерзан зубами и ногтями, проклят на веки вечные и истреблен как тело и душа. Такие были чувства Багира и такова была его страсть. Его собственное сердце сделало выбор, оно наконец-то нашло того, кого так долго искало — царя, владыку всего, причем не только по праву власти и крови, но и иными чувствами, с которыми только рождаются. И владыка этот брал его, разделяя с ним страсть, огонь и плоть. — Никто не любит царя так, как я, — говорил Багир, зная, что царь его не слышит, пребывая в сладком хаосе телесных и моральных чувств. — И не полюбит. Не дам, не позволю. Я только твой. Всё, чем захочешь владеть, я тебе дам, тебе лишь нужно гнаться вперед, мой порывистый царь. Весь мир у твоих ног будет, а я будут там прежде него. Желай, и пусть желания твои будут ненасытны. Только так мы и погасим голод друг друга. Только тот, кто желает владеть миром, будет владеть мной. Так владей, владей же! Я весь твой… Военное положение становилось всё более опасным, а людей пропадало всё больше. Пустыню стали бояться, особенно ночную пустыню. Сам город был окружен высокими стенами с довольно интересной защитой в виде шипов, которые управлялись очень мудреным механизмом: стоило лишь кому-то залезть на стену, и перемена в давлении извлекала из тайных отверстий стен острые, порой крючкообразные шипы, полностью ядовитые. Даже если удавалось не погибнуть на них сразу и использовать их в качестве вспомогающей силы, чтобы достичь вершины стены, появлялись другие «сюрпризы»: из тончайших щелей распыливался яд, которому нужны были даже не легкие, а любая слизистая, даже просто вспотевшая, с раскрытыми порами кожа. Попасть в город тайно было невозможно, стены были непреодолимы, подземные тоннели кишели змеями, скорпионами, ядовитыми испарениями и другими ловушками. И всё же в столице началась смута, так как стали пропадать не только военные, а и обычные люди. Стала пропадать стража стен, их изуродованные обескровленные тела стали находить в пустыне, и видно было, что их туда именно тащили, а не они сами бежали. Царь был в замешательстве. Он не боялся пустыни, и войско его тоже не боялось ни её палящего зноя, ни её ночного обжигающего холода. А тем временем войска другой стороны располагались всё ближе, а столицу уже охватила смута из-за этих странных происшествий. Люди в страхе молились богу Луны, моля о пощаде и милосердии, и только один человек посещал разрушенные храмы Солнца, тая в душе огромную лютую злобу за совершенное невежественными людьми. Под потолком в стене было круглое отверстие, ровно в полдень ловившее золотой диск, и опустившись на колени Багир возвел руки, напрямую смотря на священное солнце. Смотрел он с вызовом, со смелостью, со страстным обожанием. Стоя посреди разрушенного храма он воздавал мольбы, пока наконец не закончив приник ладонями к своему лицу, медленно поведя их вниз, пока кончики пальцев не коснулись губ. Он молился о знаке, ниспосланном знаке для великой победы великого царства Акамар. И о царе, которого он уже держал в своих руках… Спустя много молодых лун, когда ненавистный белый диск был в полноте своей и ярко сиял в небе, Багир выбрался на восточную часть стены, долго и задумчиво всматриваясь в темнеющую синеву пустыни. Он уже не раз осматривал принесенные оттуда тела, храня молчание, видя, как царь день ото дня становится всё пасмурней. Кажется, брак во имя мира был неотвратимым, но сам этот брак был целью далеко не мира: как только бы у них появился ребенок, особенно мальчик, враги сделали бы всё, чтобы скинуть с престола действующего царя и посадить на него ребенка, появление которого увенчало бы не мир, а свержение царя Акамара. И Багир об этом знал. Снова и снова он ложился в постель с царем, ублажая его похоть и усыпляя страхи. — Бояться ты не должен, — шептал он. Тени от горящих свеч падали на их обнаженные тела, а черные волосы Багира падали на его спину словно темная река, манящая и пугающая одновременно. — Ты — царь. И ты победишь в этой войне. Пустыня… будет твоей. Это то, чего не хватало царству. За ними был оазис, и множество городов располагались там же, а вот столица стояла как раз между оазисом и пустыней, и долгие столетия именно из пустыни приходили беды в виде войны… и, как будет записано позже, самая великая беда в виде этого человека. Так что пустыня была стратегически важным объектом, это было не просто поле битвы, но еще и место добычи ископаемых, золота и драгоценных камней, особых жидкостей из глубин земли и даже воды, которая плескалась под глубокими слоями песка. — Отряды не возвращаются, — задумчиво говорил Адит, — и люди стали бояться ночи. Бог Луны проклял нас, Багир. — Бог Луны — ничто, — зеленые глаза яростно сверкнули, — ты должен искупить грехи предков, сделавших неправильный выбор. — О чем ты?.. — глаза царя чуть нахмурились и тут же широко распахнулись — Багир опрокинул его на ложе, цепко и жадно смотря на него. — Вы боитесь того, от кого ждете защиты, — улыбнулся он. — Я знаю, что приходит из пустыни и куда исчезают отряды. Мой царь… вы действительно прокляты, и проклял вас… бог Луны. Возвращаясь к той ночи на стене. Багир очень долго смотрел вдаль; стражники, которым сказали, что он любовник царя, не стали его трогать. Они с опаской и интересом поглядывали на этого смуглого красавца с просто фантастическими глазами и густой волной черных как оникс волос, густых и плотных, которые всегда были распущены… как, впрочем, «распущен» был и он сам. Уже поговаривали, что этот человек сильно околдовал царя, настолько, что в гареме среди женщин даже поднялась смута. Багир буквально не вылезал из царских покоев, он стал присутствовать на собраниях и даже успел высмеять одного из военачальников, который настаивал на брачном союзе между враждующими сторонами. — Самодовольный глупец, — звонко смеялся тогда Багир, — Акамару не нужен мир, Акамару нужна пустыня! Вот тогда действительно наступит то, что подразумевают под миром, а именно порядок. Нам нужен контроль над пустынным государством, ведь тогда мы получим и контроль над пустыней. — Пустыню защищает бог Солнца, — задумчиво заметил кто-то и тут же осекся. — Днем, имею в виду. — А ночью там правит бог Луны, — скривился Багир. — И вы настолько глупы, чтобы не понять, какой из богов ваш истинный союзник? Невежественные трусливые твари! Власть добывается не миром. Власти нужна война! Лишь из-за того, что он был любовником царя, его не схватили и не повесили за столь богохульные высказывания в сторону бога Луны. И почему-то Адит смотрел на это сквозь пальцы, больше того — с улыбкой. Общество Багира было желанно ему, он находил в нем уже не столько любовника, сколько пылкого и верного друга, мужчину, который понимал его и как царя, и как полководца, и как человека… Слуха Багира потревожил легкий скрежещущий звук, и он опустил взгляд. Луна светила так ярко, что вид пустыни казался мистическим в её белесых прозрачных лучах, но сейчас свет луны померк за преградой плотных облаков. Слегка склонив голову, Багир прислушался, глаза его стали сверкать ярче, зрачки расширились. Приглушенное шипение достигло его слуха, и губы Багира растянулись в какой-то тягучей сладкой улыбке. Он присел и вытянул вниз руку, кончики пальцев исчезли в темноте. Но вот темнота вдруг вышла за пределы теней, и её длинные ногти медленно, один за другим коснулись ровного слоя верхушки стены. Багир стрельнул взглядом по обе стороны от себя, видя, что никого нет, он сам отослал стражников, на все возражения сразу упоминая имя царя. И те знали, что этому любимцу перечить не стоит. Уже были казнены три наложницы и даже один воин. Но их смерти были только началом. Глаза Багира стали больше, победоносная улыбка украсила его лицо венцом абсолютного удовлетворения. Тень от поднятого туловища накрыла его, и тьма, которая взобралась на стену, распрямилась перед ним… существом, один вид которого повергал в страшный ужас… но только не его. — Ты, тварь, подарила мне империю, — коснувшись ладонью того, что было твердой плотной кожей, Багир продолжал улыбаться, но глаза его сияли безумным блеском. — И царя… В ту же ночь он вернулся во дворец, скрываясь среди пламени свеч и факелов. Был небольшой банкет после очередных затянувшихся собраний, и показавшись у одной из колон, Багир прислонился к ней плечом, слегка склонив голову, и его живой пламенеющий взгляд остановился на Адите. Тот не сразу заметил его присутствие, а когда заметил, речь его плавно прервалась. Почти неодетый, словно только-только встал с постели после утех, Багир производил впечатление живого плотоядного порока, перед которым невозможно было сопротивляться. Его одежда была в неприличном беспорядке, обнажая грудь и живот, волосы затянуты в высокий хвост и удерживаемые тяжелым ободком из плотного золота, потому что ничто больше не могло удержать их не менее тяжелый вес. Ночью его кожа казалась темнее, она блестела в пламени факелов, но сильнее всего выделялся блеск зеленых глаз, прожигающий насквозь словно еще более живой огонь, тот, который не объять человеческим пониманием, тот, который хранит сердце самой звезды. Никто не сказал ни слова, когда царь молча и даже как-то завороженно встал со своего места и пошел к нему, такому зовущему, такому манящему… заколдовывающему. Он ждал, и в ожидании его был плотоядный зов плоти, жаждущей быть поглощенной и удовлетворенной, эта темная страсть была почти осязаемой. Багир смотрел, и черное пространство в центре его глаз затягивало в себя, поглощая без остатка. Царь приближался, и игриво сверкнув глазами Багир ушел в тень за колонну. Адит ускорил шаг, и вот они уже в длинном коридоре. Рассвет постепенно подступал к границам горизонта, более светлые тени стали падать на стены внутри дворца. Уже буквально порываясь к нему, Адит, раздразненный его поведением, проявил горячую жесткость и, нагнав его, схватил в объятия, видя во взгляде упрямство и вызов. — Бери меня, — голос Багира — дикий мед, сладость которого обжигает горло, — овладей мной, овладей же! Он был возбужден, и кипение его крови делало кожу такой горячей, что это почти гипнотизировало. Упрямство и вызов в сиянии его прекрасных глаз бросало тень на всё, чем ты раньше жил и что было твоими желаниями, потому что сейчас все твои желания сошлись на нем, таком диком, таком страстном, таком возбуждающем… и владеть им действительно хотелось, он был вызовом, который хотелось принять и победить в этой борьбе. А борьба была весьма непростой, она была жадной и сильной, она сводила с ума и вынуждала терять разум. Там, среди длинных коридоров, Адит овладевал Багиром снова и снова, и ревущие удовлетворенные крики зеленоглазого мужчины разливались то музыкой, то стихией, а то и вовсе мистическим воем какого-то существа, к которому опасно было подходить. Солнце укрыло их нагие тела, и пот на коже блестел как драгоценные самоцветы. Волна черных волос словно путь темного шелка, переливающегося и драгоценного. Бедра блестели от влаги, сильные ноги обхватывали другие ноги, смыкались, порой не давали двигаться. Он всё еще хотел, и жажда его была ненасытна. Он ревел как дикий зверь и никто не отваживался войти в эти коридоры, в которых происходила… охота и пир. Но охотились двое, и пировали тоже двое. Багир был в сердце царя, а царь не мог оторвать от него глаз. Судьба Акамара была решена.

***

В скором времени прислали гонцов с той стороны, и Адит принял их вместе с Багиром. Смотрел он на них сурово и не проронил ни слова, пока они изъявляли волю другой стороны. Багир же смотрел с легкой насмешкой, стоя по правую сторону от престола, словно советник или брат самого государя, словно доминирующая сила солнца на этой стороне человеческого тела, властвующая над всем существом десница, покрытая золотом. А когда послы закончили, без какой-либо жалости Адит повелел разорвать их лошадьми и такими отправить назад, давая свой окончательный ответ. Мира не будет. Акамар вступал в открытую фазу войны. Ужасная правда… вскрылась, и Акамар, столкнувшись с ней, был потрясен. А правду эту… раскрыл именно Багир. К царю и военачальникам были доставлены… уже не люди, но когда-то бывшие ими. Эти твари были ужасными химерами, названные вампирами за свою ужасную жажду человеческой крови. Это они расправлялись с отрядами, и это они пытались перебраться через стены. Размножались путем введенного в тело человека или животного яда, который со временем превращал их в нехарактерную природе мира тварь, которая боялась солнца. Багир сам это продемонстрировал, выволоча одну из таких на солнечный свет, видя, как все потрясенно наблюдают за мгновенным воспламенением. Если бы только в этот момент кому-то пришла в голову мысль показать, что станется с тварью и при лунном свете… — Это и есть то печальноизвестное войско бога Луны, — победоносно объявил он. — Бог, которому вы поклоняетесь, пошел против вас! Ваши враги уже давно засели в ваших головах, и вы сами создали условия им выгодные. Вы поклоняетесь врагу, всегда поклонялись, а его истинные приспешники в то время уже стучат в ворота ваших городов! Царь стоял в центре, между своими людьми, и молчал, поскольку ничего нового для себя не услышал. В ту ночь, когда Багир рассказал ему об этом, рассказал о сделке с богом Луны и войском, которое он дал в защиту пустынного государства… он, конечно же, был в ужасе. — Я не могу против бога воевать, — ошарашенно сказал он. Взгляд Багира стал темнее. — Тогда ты должен стать Царем-Богом, — его глаза буквально пылали, когда он это произнес, и кровь в его венах кинулась сильнее, вынуждая его кожу быть практически обжигающей. Однако Адит неожиданно проявил жестокость. Он схватил Багира за шею и вжал его в кровать. — Откуда ты всё это знаешь? — прошипел он распластанному под ним мужчине. — Кто ты такой? В глазах Багира не было ни капли страха. — Я жрец истинного бога, — с легким придыханием, спокойно ответил он, — я здесь ради тебя, мой царь, ради твоей империи. Твои предки ошиблись, сместив Солнце, и я не позволю тебе расплачиваться за это. Вернись к истинным истокам, вернись… к власти Солнца. И ты увидишь, как оно само возложит корону на твою голову. Ты станешь… владыкой самой пустыни, а Акамар будет самым могущественным государством среди всех существующих. — Как я это сделаю? — царь был непреклонен. — У них войско бога Луны… — А у тебя есть я, — в глазах Багира полыхнула страсть, он привстал на локти, не отнимая от него взгляда. — Я завоюю для тебя победу, мой царь, ты станешь… богом среди людей, и корона на твоей голове… будет самим Солнцем. Я поклоняюсь ему… а служу тебе. Я вырву для тебя пустыню, чтобы ты воочию увидел кто истинный бог и кто… твой самый верный раб. Я живу, чтобы быть твоим, я положу к твоим ногам весь мир, лишь возжелай этого. Твоей силе никто противостоять не сможет, ведь у тебя будет само Солнце… и я. Слова его казались немыслимым безумием… и обжигающим соблазном власти. Власть, которую он обещал, превзошла бы всё, как всех превосходил и он, этот… колдун, воистину колдун. Не было ему равных, не было ничего, что сравнилось бы с ним… даже на ложе. Царь увлек его в объятия, став пить его кожу, прильнув губами к шее. Багир распластался на шелках, раскинув руки, и воспламеняющий страсть стон вырвался из его горла, став похожим на рёв приветствующего свою победу войска… Царь отверг предложение о мире, и открытая война началась. Пустыня была достаточно гиблым местом для продолжительных боев, однако один за другим далекие пустынные города были захвачены, а большая часть их вассалов повержена. Багир стал одним из полководцев, а вскоре принял на себя чин самого близкого к царю военачальника. Теперь он управлял той частью войска, которое подчинялось приказам исключительно царя, в то время как другие его части были под ответственностью уже самих военачальников. Управлять армией самого царя было невиданной милостью, но Багира… уважали, больше того — боялись. Та свирепость и та ярость, которую он проявил в войне, были достойны лишь уважения и страстной похвалы, о нем уже не думали, как о любовнике царя. Теперь он был его свирепой тенью, тьму которой он обрушал на врагов, и статус его становился всё выше и выше… Но это не мешало им оставаться страстными любовниками. Бывало, они могли сойтись в любовной схватке прямо посреди сражения в городах, затаившись в одной из башен и предаваясь жгучей страсти мужчин, которую только мужчина и может понять. Овладевать им под победоносные крики солдат и звон оружия было почти мистерией, и царь был опутан этим мужчиной, поглощая страстный яд его обжигающих душу и чресла плодов. Войска заходили всё дальше, и всё чаще послы с другой стороны пытались пробиться к царю, пытаясь отговорить его от того, что он учинял. Но вина другого царства была слишком велика. Обман, сделка с богом, страшные химеры, убивающие людей и отряды… к тому же Акамар прежде поклонялся богу Луны, а оказалось, что были обмануты происками врагов. В самой столице начались жестокие убийства жрецов лунных храмов, культ был свергнут, и они ждали нового, ждали… приказаний Багира, ведь именно он раскрыл правду и ему было назначать правление нового бога, становясь новым Верховным жрецом. Однако другая сторона отрицала это, и отрицала довольно жестко. Они клялись и божились, что им не под силу подобные сделки, они хотели мира. Но военачальники и сам царь видели тех ужасных тварей, прибывших из пустыни, поедающих именно их отряды. Здесь невозможно было оправдаться. И армия дошла до столицы вражеского царства, столкнувшись с многотысячной армией, готовой биться до последней капли крови. — Так и будет, — темно отвечал Багир на эти слова. — Пусть песок окропится кровью врагов, если так того желает. Но армия была слишком велика. Несмотря на успех, войско Акамара понесло сильные потери, и облава затянулась бы на годы, если бы… не Багир, которого уже по окончанию войны вообще перестали считать обычным человеком, увидев в нем никого иного, кроме как посланника самого Солнца. За всю военную компанию ни одна химера не была обнаружена в качестве атакующей стороны, как и обещал Багир, если акамарцы одумаются и вернутся на путь поклонения Солнцу. Они будут защищены даже ночью, так он говорил. И снова никто не подумал о лунном свете… Что же касается Багира, то его истинная сила… вынудила сердца дрожать. Это уже мало походило на колдовство, это было похоже… на силу бога. В пустыне, под палящим зноем и среди песков, этот человек был поистине силен, словно песок и солнце были его мечом и щитом. И в один из таких дней песок пустыни… был им полностью подчинен. Он… поднял его, и зрелище это было воистину потрясающим. Огромные гибкие тела каких-то фантастических змей, похожих на мифических гидр из песка обрушились божественной карой на войско врага, высокие песчаные волны накинулись на войско, ставшее перед воротами столицы. Все задрожали, когда увидели это, увидели, как колдун (его уже стали так называть из-за и ранее проявленных сил) поднял пески пустыни. И только небеса видели, как в этот момент выглядел сам Багир. Его глаза… стали полностью зелеными, словно и не видящими ничего, но в то же время будто видевшими всё. Это не были глаза человека, это было что-то большее, что-то… совершенно невообразимое. Он поднял песок и обрушил его на вражеские войска. Столица была захвачена за семь дней. Пустыня стала принадлежать Акамару… По возвращению царь принял решение взять в жены одну из захваченных младших дочерей своего врага, так как хотел успокоить пустынные государства и их новых вассалов, некоторых из которых назначил из тех людей, которые там же и жили, чтобы дать людям гарантии защиты и доверия… и держать в узде возможные восстания. Люди должны были верить ему, и он пошел на такой шаг, поскольку усмирять волнения после войны было невыгодно и дорого, а он желал укрепить свою власть над завоеванными городами так, чтобы эти волнения не поднимались и у Акамара было время восстановить силы своего войска. Поэтому и решился на такой выбор. Всё равно войско другой стороны было абсолютно разгромлено, вся аристократия и военные чины были убиты. Не стало тех, кто смог бы поднять бунт. Но осторожность всё же не помешает, и дабы дать людям уверенность он взял в жены женщину их крови, и, соответственно, наследник станет тем, в чьих жилах течет кровь обоих правящих царств. Это успокаивало людей, они боялись, что их сделают врагами. Но выгодней было поддерживать работу городов, чем её останавливать или притеснять. Багир же обрел славу, покрытую как сиянием его силы, так и страхом перед ней. То, что он вытворял в пустыне, как и то, какую жесткую и, даже сказать, свирепую войну он вел дало увидеть в нем не только наложника, но и настоящего воина, мужчину над мужчинами, подлинного сына страны и трона, которому он присягнул на верность. По возвращении его жесткая военная политика беспощадной бурей обрушилась и на религию, все лунные храмы были «очищены» и перестроены во славу истинного бога — Владыке дня, то есть Солнца. И, разумеется, Верховным жрецом стал именно он, и это было удивительно, поскольку вместе с этим он имел высокие военные чины и всё еще был любимым наложником царя. Власть этого яростного и страстного колдуна становилась безграничной, его влияние оказывало сильное давление на военную и религиозную политику, и поскольку царь был им очарован до такой степени, что любое неверное слово в сторону его любимца могло стоить человеку самой мучительной смерти, то все возможные военные конфликты перерастали в откровенно жестокую бойню противоборствующих армий. Империя стремительно росла за счет войн, и не последнюю роль в этом играла пустыня. В ней Багир имел абсолютную власть над песками, даже ночью, когда ярко светила луна, а различные твари, выползающие с приходом темноты, агрессивно шипели и охотились на желанную добычу, он всё равно был силен. Именно пустыня позволила Багиру проявить истинную высоту своих сил, он был способен поднимать пески и управлять ими, а силу свою черпал от солнца, страстно поклоняясь ему в перестроенных храмах. Главный из них был самым большим и роскошным: стены, пол, потолки, вся утварь, алтарь, даже пыль — всё было из золота и белого нефрита, а под потолком в стене было вырезано отверстие, которое ровно в полдень обхватывало солнце, это был час его самой высокой точки, и, соответственно, час главного поклонения. Никто не смел перечить новой вере, политика подавления была невероятно суровой, однако большинство людей сами с восторгом приняли новую, точнее изначальную, старую возвращенную веру, когда узнали о тех тварях, которых обнаружил Багир, а его самого считали едва ли не сыном небес, дрожа перед его могущественной тяжелой силой. Для своего любимца царь не жалел ничего, и будучи так сильно в него влюбленным осыпал его золотом, а также приказал дворцовым ювелирам делать для него украшения с камнями изумруда, цвет которых был цветом его глаз. И украшений этих было так много, и были они так роскошны, что на какое-то время изумруды даже стали ходить вместо монет, ведь все знали, как царь любит этот камень, потому что тот был цветом глаз колдуна, а благодаря покорению пустыни и освобожденной дороги к океану добыча ценных металлов и драгоценных камней, в том числе изумрудов, умножилась в десять раз. Сложно было представить себе человека богаче, могущественней и обласканней, чем любимый наложник царя. Тело его покрывали лучшие ткани, пальцы его украшали золотые перстни с тяжелыми камнями, на руках звенели браслеты с искусной резьбой, на шее ожерелья, сверкающие и роскошные. Но самым ярким его украшением всё еще оставались его удивительные зеленые глаза, его смуглая, нежная как шелк кожа, обласканная в роскошных банных комнатах, от великолепия которых захватывало дух, его переливающиеся черные волосы, тяжелой волной ниспадающие на спину и плечи. Он был так красив, что сводил с ума, а страсть его было невозможно перебороть — он был влюблен в царя, он был почти помешан на его любви. Всегда будучи близко, он разжигал его страсть, будь то соитие или военное решение, и его присутствие рядом с ним было неизменным. О чем и говорить, если в первую брачную ночь царь пошел не в покои жены, а к своему любимцу, который ублажал его до рассвета, а когда молодая царица увидела его за завтраком, полуобнаженного, пышущего жаром и похотью, она возненавидела этого человека еще больше. Его она считала причиной разрушения своей страны, и как ни боялась его, а ненависть её была так же сильна. Багир же не имел к ней ревности, он сам подталкивал царя побыстрее исполнить супружеский долг — империя не могла остаться без наследников, и уж какими бы знаниями и силами Багир ни владел, а понести от царского семени всё же не мог. Однако первый ребенок родился мертвым, и это свело царицу с ума. Она открыто кричала, что в этом виноват проклятый колдун, в то время как Багир не был виновен и тоже был удивлен такому исходу. Царь замолчал от горя, это был сын, рожденный мертвым — знаменование самое дурное. Почти сорок дней он горевал о своей утрате, любимый наложник, само собой, был рядом с ним. Он держал его в своих объятиях, тая у него на плече темный опасный взгляд. Тайно изучив тело младенца, он понял, что ребенок… был отравлен в её утробе, кто-то подсунул яд, который выгнал несчастного из чрева матери после того, как убил. Вся близкая прислуга была жестоко допрошена и, в конце концов, повешена, но кто был отравителем так и не узнали. Но Багир подозревал, что это могла быть сама царица, ведь если она не родит для империи ребенка своей крови, как успокоить пустынные государства, ограничить их от бунта? И колдун разгадал этот тайный замысел, видя в нем предательство самой царицы… Всю следующую беременность царица провела в заточении, где единственным, кого к ней пускали, был только Багир. Он опаивал её зельями до самого срока, следил за ней как хищный сокол, высматривая своим зорким оком пустынных змей. Он оберегал её и берег её беременность, роды прошли успешно, на свет появилась живая двойня. После этого безумная царица стала никому не нужна, даже к молоку её не прибегли, и именно Багир был тем, кто вскармливал младенцев молоком чернокожих женщин, как когда-то таким же молоком был вскормлен и он сам. Для этих детей он стал вторым самым приближенным после их отца. Они были для него усладой, потому что были кровным продолжением его царя и наследниками его власти. Он воспитывал их даже больше, чем окружающие их учителя и гувернантки, берег их, учил, можно сказать лелеял. Девочка имела сильный, но замкнутый характер, и внешне переняла черты отца, а мальчик был мягче, он перенял черты лица своей матери, но был легковозбудимым и на него легче было надавить. Проблема была в том, что девочка родилась первой, а по законам страны только старший наследник мог унаследовать трон. Однако Багир считал, что здесь этот закон бессилен, поскольку они появились в один день. Но у всего были свои исключения. То, что их любимый друг приходится отцу желанным любовником, дети поняли еще в детстве. Мальчик просто обожал этого колдуна, безоговорочно доверял ему, и, выражаясь просто, был у него под каблуком. Девочка же всегда с опаской поглядывала на сластолюбивого и страстного мужчину, она откровенно побаивалась его, наслушавшись резких рассказов своей матери, которую держали в самой дальней части дворца и не допускали быть увиденной кем-то, кроме семьи царя. Багир их обоих обучал наукам и владению оружием, уже понимая, что мальчик проигрывает своей сестре. Он был превосходным лучником, имел сильный воинский пыл, но до планки будущего правителя… не дотягивал. Он был легковозбудимым, импульсивным и подверженным пагубности мыслей, он был как пес, которого легко было натравить и спустить с натянутой цепи. Девочка же обладала как умом, так и силой, она была удивительно ловкой фехтовальщицей, а в обладании наукой, языками и политической сферой сильно выигрывала у брата. Её разум был пылким к познанию, но холодным в рассуждениях, и поскольку обоих детей воспитывали как будущих наследников трона, что значило, что воспитание они получали одинаковое, Багир уже видел возможную проблему в передачи власти на трон. Дворянство могло расколоться, преследуя свои цели, нельзя было допустить, дабы они использовали этих детей как прикрытие своим алчным желаниям. Раздели они между ними покровительство, и это могло спровоцировать ссору между наследниками династии и привести их к отдалению друг от друга. Однако, как бы они посмели, когда пусть страной правил и царь, но шепчущим в его ухо голосом был самый могущественный человек империи. В его власти была и религия, и политика, и армия, и царь — кто посмел бы таить нечистые планы в отношении трона? Все знали: истинные интересы царя — это интересы Багира. Он продолжал жестокую политику подавления и захвата, он воспитывал наследников, и он же держал царя в своих руках. Но так ли достоверно было внешнее проявление его власти? Багир был необычным человеком, он владел знаниями и именно от них черпал свою силу. Никто не знал, что он делал, уходя от царя, и только его личные тайные жрецы знали, куда уходит их религиозный владыка. Под дворцом было множество катакомб, и именно там, скрытый ото всех, Багир совершал кровавые ритуалы и жертвоприношения, общался с потусторонним и пророчил будущее, которое, подчиняясь пескам времени, ослабевало царя, ведясь законами естественной человеческой природы, а значит приближало его к старости, смерти. Багир не мог этого спокойно пережить, и не мог этого допустить. Никто кроме его чернокожих жрецов не знал его истинного коварства и жестокости, и что руки, которыми он обнимал царских детей, перерезали младенцам горло и вспаривали им животы, а так же и взрослым особям, через страдания которых он погружался в неизведанное. Его темные жрецы исполняли любые его приказы, храня верность лишь ему одному. Там, скрытый от посторонних глаз, Багир предсказал самое страшное будущее, в которое не мог поверить: империя, которую он создал, будет уничтожена, а страсть всей его жизни… убита его же рукой.

***

Тяжелые быстрые шаги звонким эхом разлетались вокруг, и проходя одну арку за другой мужчина не сбавил скорость даже тогда, когда показались двери царской опочивальни. Стражники не смели препятствовать ему, только не ему, несмотря на то, что у них был приказ никого не впускать. Двери распахнулись, и буквально влетев внутрь Багир остановился, когда его глаза зацепились за знакомую фигуру. — Принцесса, — поприветствовал он лишь этим обращением, даже не наклонив головы. — Оставьте нас. Его голос, как всегда властный, звучал низко, и всё же сперва посмотрев на отца, который кивком головы молча дал свое добро, девушка поклонилась и пошла к выходу. За ней, словно тень, склонив голову шла её доверенная служанка, такая же юная, как и она. И красива, очень красива. Проходя мимо Багира она не подняла головы, в то время как мужчина задержал на ней тяжелый немигающий взгляд. Когда дверь закрылась, двое мужчин остались наедине. — Как это понимать? — спустя несколько мгновений того, как Багир протоптал линию туда и обратно, наконец-то начал он. — Как это понимать?! Адит задержал на этой его привычке ходить взад-вперед взгляд. Это было воистину кошачье умение сбрасывать напряжение, или же наоборот, усугублять его. Однако столь яростный рев охладил было потеплевшие мысли, и царь впился в него таким же тяжелым взглядом. — Не следовало тебе приходить, — на удивление достаточно спокойно сказал он, — лишний раз попадаться ей на глаза. — Мне, что ли, превратится в пыль и путешествовать по теням? — огрызнулся Багир. — Не нравится — пусть глаза закроет. Царь потемнел лицом. — Закрой рот, — теперь уже огрызнулся он. Брови Багира поднялись, глаза сверкнули. — Так заткни, царь, — темно ухмыльнулся он, — или что, растерял силы? Истинные проблемы начались со свадьбой, свадьбой старшей дочери царя, Деяниры, против которой Багир очень сильно возражал, потому что сам смысл этой свадьбы был в смягчении военной политики, которую они на тот момент вели с другим более серьезным враждующим кланом, но огромным, слишком огромным. Багир по привычке просто желал истребить, и лорды поддержали его желание, однако к всеобщей неожиданности вмешалась старшая дочь царя. Она убедила его, что мирное соглашение принесет больше плодов, и что клан этот вместо истребления лучше держать как собственную силу в тылу, поскольку пустыня была щитом, а вот оазис позади — нет. И Адит прислушался к ней, к огромному удивлению как Багира, так и совета. Мирное соглашение… Багир был вне себя от ярости, и хоть разумность этого действия он признавал, но с учетом того, каким способом достригся этот мир… старшая наследница выходила замуж, и, что естественно, должна была понести. На тот момент царский сын еще не был женат, он воевал и добывал себе славу среди армии, нисколько к власти не стремясь. Пока. — У вас двое детей, государь, — говорил ему тогда Багир, — все пророчат в наследники именно мальчика, вашего сына Дамира, и если сейчас, с учетом того, что её муж будет принцем-консортом, она всё еще будет наследницей именно вашего трона, между лордами и армейскими чинами может вспыхнуть конфликт за власть. Они не примут решения подпустить так близко к трону женщину, а если она первая родит наследника, это укрепит её положение еще сильнее. Сатрапии взбунтуются, там всё еще есть сопротивление, которое ненавидит вас, и они могут использовать эту неразбериху с наследием в свою пользу. Они посеют смуту в армии и дворянстве, а если клятва верности, которую они принесли вашим детям, расколется между ними, то тот, на кого будет перевес покровительства, задушит другую сторону! Этот мирный договор он считал ошибкой, и видят боги, таковой она и была. Но это была лишь первая ошибка в череде последующих деяний, которые привели страну к войне. Багир так и не принял этот союз, и он, который обладал царской печатью, главным атрибутом власти, так и не дал свое личное благословление как самого влиятельного человека страны. Он, по сути, был вторым главенствующим лицом в стране, под контролем которого был Совет, религия и, собственно, сам царь. Без его благословения этот брачный союз считался фарсом во имя глупой затеи царской дочери. Однако тогда Багир еще не понимал, что было на уме у девчонки. Она желала прекратить бесконечные войны и подталкивала к этому царя, говоря о мире и политике вне войн, вот почему так настаивала именно на брачном союзе. Но она не претендовала на трон, она лишь хотела сделать сильнее брата, понимая, что без поддержки Багира, который тормозил решение царя о выборе наследника, у него не будет ничего, и даже то, что он воюет, зарабатывая себе авторитет, не поможет. Но пока еще она не хотела избавляться от колдуна, но это был намек на то, что ему пора отойти в сторону, как когда-то это придется сделать и стареющему Адиту. Она не понимала или не хотела понять, имея наивную неопытность, что напрямую влиять на царя… невозможно, и что на царя можно влиять только через Багира. И проигнорировав его мнение получила в его лице врага, который мог действовать в самой неограниченной свободе. Её решение он воспринял как вызов себе, в чем, собственно, был прав. Но он не мог позволить ослабить царя, уже подмечая его возрастающую мягкость, связанную именно с возрастом. Царю уже было за сорок, и постоянные войны изнуряли его. Он, может, мира и не хотел, но уже не так страстно желал утвердить свою власть за счет силы, а это в свою очередь противоречило всему, что возбуждало уже Багира. Как назло, у принцессы родился мальчик. Брат её всё еще воевал, и его отсутствие становилось опасным для его же положения. Однако очень скоро он вынужден был вернуться в связи… с трауром сразу по двоим. Это был муж Деяниры и её новорожденный ребенок, не переживший и месяца своей жизни. Узнав о кончине своего ребенка, принцесса, как и когда-то её мать, потеряла голову от горя, а вот её муж на самом деле сошел с ума и выскочил из окна одной из башен. Для столицы это были черные, такие же сумасшедшие вести, а вот клан молодого принца не верил, что их наследник мог так поступить. И были правы. Он был опоен галлюциногенными снадобьями, тайно попавшими ему в питье, чтобы вызвать помрачение рассудка, а вот ребенка… убили иначе. Это был Багир. Все это понимали, но никто не смел открыть рта, и уж тем более никто не смог бы доказать его причастность. Да и как, когда следов не было. Никто не знал, как однажды ночью он подошел к колыбели со спящим младенцем, как его зеленые глаза вспыхнули во мраке, и он, даже не касаясь его, одним лишь взглядом выпил дыхание несчастного, чем и убил его тихо и не оставив следов, можно сказать задушив лишь одним своим взглядом. Он просто смотрел, имея надменный и тяжелый взгляд, а когда дыхание ребенка остановилось, задержался возле его колыбели на несколько мгновений, после чего, приопустив веки, спокойно ушел. Он сделал это, чтобы лишить страну нового наследника, так как рождение по линии наследования укрепляло позицию старшей дочери, которая стала мешать политике Багира. И он лишил её того, что было для него препятствием. Царь не верил в причастность Багира к этой трагедии, не поверил даже тогда, когда его дочь, яростно ревя и выдирая на себе волосы кричала ему, что это сделал именно проклятый колдун. Ни её слезы, ни тем более крики не возымели влияние на царя. Тогда, дождавшись брата, она попыталась заручиться поддержкой у него, но тоже потерпела поражение. Её брат обожал своего любимого наставника и наиболее приближенного его отца, и он ни за что не пошел бы против него, потому что желал видеть Багира возле себя, когда сам бы занял трон. Он не хотел отрывать себя ни от этого человека, ни от его влияния на страну. Тогда Деянира, преисполнившись мести, стала действовать иначе. Она проглотила свою боль и бросила все свои силы на политическое влияние, в том числе и на царя. Её действий были дела, которые вопреки воли самого Багира позволили вернуть пустынные города прежним вассалам и их наследникам, и именно она прекратила ту дальнюю войну, которая велась. Это позволило пустынному царству расправить плечи и обратить на неё внимание. Сопротивление ненавидело Багира. Он, в свою очередь, ненавидел их… Разумеется, Багир был не в восторге от решений царя о смягчении военной политики, почему и скандалы усилились. Они всё еще оставались любовниками, однако… пыл между ними постепенно угасал. — Ты ведь знаешь, что произойдет, — пытался вразумить его Багир. — Если сатрапии взбунтуются, нам придется бросить силы на их подавление, в то время как между кланами уже идут распри. Ты расколешь армию, часть которой верна твоей дочери, а вторая — твоему сыну! Всё, что касается столицы и нашей империи, верно твоему сыну, но сопротивление неровно дышит в сторону твоей дочери. Они ненавидят тебя за то, что ты разрушил их страну и поставил в их городах своих людей, а теперь ты вдруг неожиданно снова возвращаешь власть в их руки! Или ты ждешь, пока к нам отправят трупы тех людей, которые диктуют там наши законы? К тому же, они всё еще приспешники бога Луны, еретики, которые спят и видят, как бы разрушить нашу империю! — Мою империю! — в свою очередь прикрикнул Адит. Брови Багира поднялись. — Твою… — смотря на него, не мигая сказал он. — Но завоевал её для тебя я! Это я обнаружил тварей из войска бога Луны, это я поднял пески над пустыней и погреб под ними твоих врагов, это я восстановил истинную религию и это я дал тебе ту власть, которая сделала тебя тем, кем ты являешься сейчас! Багир тяжело дышал, его плечи содрогались, грудная клетка трепетала. — Если ты ослабишь империю, — хрипло продолжил он, — её разорвут на куски. Мы строили свою власть на силе и подавлении, на победах! У нас единственный язык, которым мы разговариваем — язык силы! И так будет впредь. Пока я жив, пока существует этот трон, впредь так и будет! И не тебе диктовать власть, если ты забудешь, как на нем говорить. Круто развернувшись, он вышел из покоев, направляясь в катакомбы, будучи настолько рассерженным, что ему просто боялись бы попасться на его пути. Солнечные лучи пробивались сквозь решетки и окошка, дым от благовоний вился сизыми змейками, ритуальные свечи ярко горели. Раздевшись и оказавшись обнаженным, он склонился перед алтарем, поднимая руки в молитвенном жесте, шепча сакральные молитвы на языке бога Солнца, языке, который слышал в своих видениях. — Ты не мой царь… — не в первый раз он произносил подобное. — Проклятие. Трещина в их отношениях всё стремительней разрасталась, даже ложе они делили всё реже и реже. Царь не охладел к нему, он просто… терял силы удовлетворить столь обжигающую страсть своего жадного и сильного любовника, в том числе и страсть иных его желаний. Это был уже не тот пышущий силами и пылкостью молодости мужчина, царь старел и терял свой пыл, в то время как Багир был всё так же прекрасен, а силы его лишь росли. — Идите ко мне, — он протянул руку за пределы лучей, и из теней к ней прикоснулись пальцы, благоговейно трепещущие. — Они думают, что могут владеть так же, как и раньше… они думают, что могут на что-то влиять. Слабые ущербные глупцы, проклятая девчонка! Я задушу её собственными руками, если сунется еще дальше! Враги не дремлют, нужно опередить их в действии. Да будет так… Буквально втащив его в темноту, на него… страстно набросились другие обнаженные тела, шипящие и мурлыкающе одновременно, кусающие его и проникающие в его тело. И он тоже проникал в их тела, чувствуя, как они высасывают из него силы. Тьма сгущалась над Багиром, а вместе с ним и над империей, властью над которой он обладал. В его руках было доверие армии, любовь наследника и верность народа столицы. И любовь царя всё дальше стала отходить на задний план. Тонкий вскрик потревожил эту темную оргию, и оглянувшись Багир увидел молодую девушку, стыдливо опустившую глаза в пол. — Есть что сказать? — он выпутался из жаждущих объятий, буквально скинув их с себя. — Говори. Обнаженные тела расступились, уходя обратно в темноту, к жрецам, которые их куда-то сопроводили. Багир же, накинув мантию, стал перед девушкой, тая гнев в своем глубоком взгляде. — Принцесса… — негромко начала она, держась за свои длинные, местами даже вьющиеся колечками волосы, хотя они и так ниспадали тяжелыми волнистыми волнами, — желает заключить еще один брачный союз. — С кем? — твердым голосом спросил Багир. — Я не совсем поняла, но, кажется, это один из тайных наследников пустынного царства. Глаза Багира вспыхнули. — Измена! — возбужденно воскликнул он. — Презренная девчонка! Не придется марать свои руки, я повешу её публично и на законных основаниях. Девушка молча слушала его возбужденную речь. Это была та самая молодая особа, которая выходила вместе с принцессой и на которой Багир задержал взгляд. Уже довольно давно будучи служанкой, а по совместительству еще и близкой подругой принцессе, она доносила на неё Верховному жрецу, которым был Багир, а также исполняла любую его волю, включающую отравление близких Деянире людей, и в том числе её мужа, которому она лично подала питье, сведшее его с ума. Это была юная, донельзя прелестная девушка с молочной кожей, серыми глазами и длинными, густыми вьющимися волосами. Её тело было облачено в дорогие шелковые одежды, высокая большая грудь была стянута корсетом, а на руках болтались широкие браслеты. В ушах блестели золотые серьги, повторяющие форму солнца. — Будут ли приказания? Услышав этот вопрос, Багир неожиданно напрягся и довольно тяжело посмотрел на неё. — Указания? — низко спросил он. — А ты можешь исполнять указания? Девушка потупила взгляд, но не решилась отойти, когда он близко подошел к ней. — Я же приказывал тебе тогда лечь под него, — шепотом сказал Багир. — Для чего, по-твоему, ты мне нужна? Я ждал рождение сына, а получил девчонку с сопливой совестью и сомнительным подчинением! Девушка задрожала, ноги не удержали её, и она повалилась назад, в страхе и преклонении смотря на человека, который был ей… отцом, и это был такой секрет, ради сохранения которого ей лучше было бы умереть, нежели дать его узнать. — Я же велел тебе, ничтожная девица, понести от него до того, как наследник покинул бы страну! — закричал Багир, возвышаясь над ней. — Это было бы так удобно, и самое главное вовремя: когда один младенец издох, мы бы получили нового, и это было бы как благословение, знак свыше. — Отец! — на глаза девушки навернулись слезы. — Я делала всё, что в моих силах… — Чтобы раздвинуть ноги нужны силы? — вдруг засмеялся Багир. — Я действовала осторожно, — продолжала она, — ведь моя госпожа не должна была узнать… — Для чего я оставил тебя в живых?! — вдруг схватив её, закричал Багир. — Тебя, ничтожную девчонку, подаренную мне не менее ничтожной женщиной! Я ждал сына, мне нужен был сын, которого я мог бы отправить в армию и еще сильнее подчинить себе её силы! Скажи мне, для чего я растил тебя, для чего я отправил тебя к ней?! — Он неспособен! — вдруг отчаянно закричала она. Багир застыл. — И по возвращению я пыталась, тайно пробиралась в его спальню, скрывалась среди остальных девиц его гарема. Я же не могла открыто действовать, молодой господин близок с сестрой, как бы я ей это объяснила?! Всех своих сук она держит на коротком поводке, ни у кого нет права вступать в близость без её соблаговоления. Но молодой господин оказался неспособен, его не привлекают женщины. Он тайно водит к себе юнцов, а иногда и сами евнухи скрытно ему их поставляют. Он мужчин любит… как и его отец. Багир промолчал, думая о чем-то. — Ты уверена? — спокойно спросил он. — Потому что как раз его отец любил не мужчин, а меня, всё же предпочитая женщин, если речь шла просто о снятии напряжения. Лорея, — голос его стал мягче, видя её влажные глаза, — ты мне будешь не нужна, если продолжишь проявлять беспомощность. Кто сказал, что принц должен ждать тебя с горящим внутри желанием? Ты всё же моя дочь, и кому как не тебе знать, что мы не дожидаемся, когда желания захватят человека — мы сами их создаем. Принцесса ведет открытую войну против меня, и царь всё больше прислушивается к ней, уже видя соперника в собственном сыне, а меня… — взгляд Багира потускнел, — на меня его взгляд обращен как угодно, но только не так, как когда-то. Сейчас очень важно предугадывать её действия, лорды не допустят сопротивление к борьбе за трон, и могут попытаться навязать ей свое влияние, а она в свою очередь будет способна использовать это. Всё ближе тот час, когда я посажу этого юношу на трон, но перед тем мне нужно утихомирить его сестру, которая всё еще способна настроить его против меня. Если ты будешь умна и изворотлива, от тебя пользы будет куда больше. Ступай. Девушка, преданно смотря на него, не сразу услышала последнее слово. Она любила своего отца и магии в этом не было. Это был зов её сердца, плоти от плоти его. Для неё этот человек был таким же богом, как и Солнце, которому она научилась поклоняться прежде, чем разговаривать. Потому что от этого зависела любовь её отца. И потому что это было первым, чему он её научил…

***

— Боже мой… — принцесса вздрогнула, услышав этот голос. — Уж никак сама луна спустилась с небес, объятая сиянием вашей красоты, принцесса… Девушка остановилась и подняла взгляд. Вот он, проклятие её жизни, уничтоживший её счастье и её семью, этот коварный обольститель её отца и рок в сердце её брата. — Как ты смеешь столь фривольно обращаться ко мне? — лицо девушки стало бледнее. — Знай свое место. Багир улыбнулся. — И не к таким членам царской семьи я обращаюсь в подобных тонах, — глаза его темно сверкнули, — и свое место, принцесса, будьте уверены, я хорошо знаю. — Неужели колени моего отца столь удобное сидение для твоего жалкого тела? — дернула бровью она. — Поверьте, колени вашего отца превосходное место не только для сидения, моя госпожа. Как же он был красив, этот дьявол. Посмотреть — так не постарел ни на один день с тех самых пор, как она стала запоминать его лицо. Всё так же красив, крепок и обаятелен, с горячо дышащей темной аурой вокруг него. Сейчас он сидел на вершине каменной лестницы, ведущей к выходу на крышу, и проводил время с одним из своих любимцев — камышовым котом. Они были гораздо крупнее сфинксов, которых он тоже любил, а еще яростнее, их невозможно было одомашнить или приручить. Но уж если и более крупные кошки лизали ему руки, то что говорить об этих «милых» созданиях умеренных размеров, которых он мог носить на руках или пустить себе на колени. Коты были очень привязаны к нему и, можно сказать, обожали этого человека, и явно не последнюю роль здесь сыграло то, что и сам он мог трансформировать свое тело в крупную черную пантеру, и в этой форме он развлекался не только с царем, но и с его детьми игрался то во дворцовых садах, то выходя с ними за пределы города. Еще в этой форме он иногда сбегал в пустыню, а один раз люди видели, как большая черная пантера напала и убила пустынного льва, а перед тем… овладела им. Львята и львицы после этого последовали за ним. Сейчас Багир был одет в традиционные для Верховного жреца одежды черного цвета с золотой оторочкой и такими же доспехами, пальцы как всегда украшали кольца с тяжелыми камнями, кожа шеи и груди согревала роскошные ожерелья, среди которых было и несколько новых, созданных лично царем в знак их примирения после недавней ссоры. Весь собой Багир излучал уверенность и силу, его зеленые глаза горячо пылали, а темная кожа слегка блестела от масел и благовоний. Он не любил сладкие запахи, поэтому зачастую его кожа источала ароматы орхидей или трав с нотками цитруса, лайма в особенности, древесные ноты чайного дерева и зерен бобов, из которых делали шоколад, запах которого часто исходил от его волос. В храмах его одежда и кожа пропитывались запахами традиционных для поклонения Владыки дня благовоний, однако сам он предпочитал менее навязчивые, но более глубокие запахи. Как и для всех жителей Востока, запахи были для него особой стихией, благодаря которым раскрывалась или подчеркивалась суть человека, поэтому Багир представлял собой смесь запахов, уходивших скорее в горечь, но очень изысканную, трепещущую как пламя костра, а не свечи, можно даже сказать насыщенную, как багровая полоса на закате, которая становиться всё багровей, околдовывая своей красотой. Отпустив кота, Багир с той же изящностью, с которой это сделал и его любимец, поднялся и начал спускаться, видя, что принцесса не собирается уступать ему дорогу. Он подошел к ней, их тела ощутили тепло друг друга. — Полно уже тебе сердиться, Деянира, — наклонившись к ней, вдруг тихо сказал он, — тебе и твоему брату я всегда был другом, а твоему отцу — верным соратником. Держи это в своем сердце. Она с хладнокровным спокойствием выдержала его горячий взгляд и заговорила: — Единственное, что я держу в своем сердце, что мой муж и ребенок были погублены тем, у кого никогда не было сердца, — сказала она. Багир помрачнел. — Я заставлю тебя уйти в те пески, из которых ты пришел, ибо ты никогда не любил нас. Твоя любовь больна, Багир, она ищет не человека. Она ищет бурю, которую ты мог бы натравливать как на себя, так и на других. Мне жаль отца. Он уже давно проиграл жадности этой твоей… любви. Багир проследил глазами то, как она качнулась вперед, чтобы уйти, и с жадностью поймал её взгляд, когда, схватив за руку, вынудил её вновь посмотреть на него. — Любовь, которую я могу дать, ты в людях не найдешь, — хищно сказал он, — подумай над этим… хотя твой отец не стал задумываться и поэтому получил всё, чего желал. Их взгляды поглощались друг другом, и девушка чувствовала, что проигрывает. Этот… дьявол, эта чума, пожирающая заново — как было ему противостоять? Багир слов на ветер не бросал и речь его звучала достаточно откровенно. «Выбери меня, и я дам тебе всё, что захочешь», — вот как звучали его слова. Это было предложение, которое он ей делал, предлагая свое покровительство ей взамен покровительства над её братом. Однако девушка выдержала его пылающий жар. — Твоя любовь не стоит ничего, потому что ты как огонь, — она сильно сжала его руку, чем и приблизила к себе, — ты только пожираешь, чтобы самому гореть, существовать в агонии этого жара. Бери пример с солнца, жрец. Ему ничего не нужно пожирать, чтобы сиять чистейшим золотом и владеть небесами. А ты — огонь земной, и чем ярче ты пылаешь, тем больше разрушаешь. Их лица были так близко, что они чувствовали дыхание друг друга, и блеск в её глазах вдруг заставил Багира на мгновение потерять контроль. Ему почудилось, что он уже видел такой взгляд, покоривший его однажды, но наваждение это быстро исчезло, как быстро ушла и она. И всё же еще долго он не мог сойти с места, охваченный мыслями и чувствами от этого разговора, а потом, повернув взгляд в ту сторону, в которую ушла принцесса, Багир смотрел мягко, но пытливо, и сердце его издавало глухие, беспокойные удары, которые он не желал подавить…

***

Он любил гранаты. Это было единственное из сладкого, которое он мог есть, потому что он не любил сладости. Восточная кухня, которая так богата именно сластями, не привлекала вкусы плотоядного хищника, и фрукты так же вызывали в нем лишь прохладу. Другое дело был гранат, который он обожал за сходство зернышек с рубинами, к которым пристрастился в последние годы. Его кожа была темна, и рубины особенно сочно смотрелись на её оттенке; лежа в них обнаженным Багир производил впечатление особой красоты, на которую способны лишь мулаты или чернокожие. На темной коже рубины играли словно пылающие угли, и, наверное, последняя ночь любви между царем и колдуном произошла именно среди рубинов. И это был последний подарок, который тот сделал своему любимому наложнику. Сидя за отдельным столом, Багир, которому принесли тарелочку с отделенными от кожуры зернами, поначалу не заметил их, с чуть суженным взглядом слушая разговоры военачальников. Этот вечер был странным, царь собрал глав дворянства и высокие военные чины, а так же… каких-то незнакомцев, но по цвету их кожи Багир сразу понял, что это люди пустыни. Это его напрягало, и он слепо сунул руку к зернам граната, взяв их всей ладонью и так погрузил в рот. Пока он задумчиво жевал, в какой-то момент метнул взгляд в сторону и тут же сошелся глазами с принцессой. Та смотрела на него, не мигая, словно потерявшись в мыслях. Тонкая струйка гранатового сока стекла с уголка темных губ, и Багир лишь ими улыбнулся, однако девушке почудилось, что он улыбнулся в полный размах, а с его губ и зубов капала… кровь, кровь её ребенка и мужа, которых этот человек погубил. — По какому случаю торжество, мой царь? — когда с первыми блюдами было покончено, наконец-то спросил кто-то. — Мы бесконечно счастливы делить с вами трапезу, благо вы всегда допускаете нас к своему столу, но хотелось бы знать причину такой щедрости, повелитель. — Причина есть, — улыбнулся Адит и мельком посмотрел на Багира. Тот, вопреки многолетней привычке, не сидел с ним за одним столом, что было очень заметно. — И она здесь. Багир задумчиво следил за ним глазами, но вот взгляд его замер, когда по немому зову поднялась принцесса и какой-то молодой мужчина. Подойдя к царскому столу, они склонили головы, когда царь поднялся. У Багира замерло сердце, когда Адит взял их руки и соединил. — Сестра снова выходит замуж, что ли? — с улыбкой произнес её брат, сидевший в компании старших сыновей военачальников. — Отец? — Да, — ответил Адит, — и я благословляю этот союз. — А кто жених? — спросил кто-то. — Не похож ни на кого из дворянства. — И армии не принадлежит. — Неужто повелитель решил выдать принцессу по любви? По залу пронесся дружный хохот. Замужество обычно было делом семей или политики, поэтому брак по любви считался роскошью скорее бедных и тех простолюдинов, которые кучковались кланами. Багир не смеялся, а прожигал глазами жениха. Он, казалось, уже знал ответ, но надеялся, что до такого не дойдет. Однако дошло. Царь во всеуслышание объявил, что выдает свою единственную дочь за сына пустыни, одного из наследников сатрапий. С учетом обстоятельств и конфликтов с сопротивлением пустыни, это означало только одно — мир. Но ценой того, чтобы так близко к трону был человек из народа, который они поработили. Багир не мог поверить услышанному, он сидел неподвижно, с широко распахнутыми глазами, которые метали такие дикие молнии, что становилось страшно. Это решение царь принял без созвания Совета, без дворянства, что значило, что он собирался… объявить её наследницей без, так скажем, условного голосования своих приближенных. Даже царь должен подчиняться закону, и он этого не сделал, что могло значить лишь одно — принцесса ждет ребенка, и он собирался объявить наследником и его. Едва только его речь подвелась к этому, как Багир шумно подорвался со своего места и встал в полный рост. Часть военных чинов и дворянства, которых тоже шокировало это решение, поднялись вместе с ним, полагая, что Багир выскажет сопротивление. Он был вторым после царя и уж с ним-то должны были считаться. Но не в этот раз. — Это предательство! — громко крикнул он, и тон его голоса однозначно давал понять всю степень его ярости. — Вы не посмеете! — Я царь! — в тон ему низко ответил Адит. — Да, — согласился Багир, — вы царь, а они — рабы. Раб не может восседать на троне, даже если он консорт. Вы что, решили подарить им свободу? А может и пустить их в столицу? Их верность всегда была под большим вопросом, сопротивление до сих пор не подавлено в их многолетней жажде вернуть власть исключительно себе! Вы забыли, на что они пошли и как пытались захватить ваше царство? А сейчас вы отдаете им трон! Никто кроме Багира никогда не смел так говорить с царем, публично к тому же. Но ведь это был настоящий скандал, принять такое решение! Даже если царством будет править царица и Совет, наличие принца-консорта из, можно сказать, тыла непокорных, да еще и наследника их крови, может поднять восстание с целью свержения тех, кто служит основной власти. Акамар мог быть захвачен, верные подданные — обезглавлены, а царица — убита. — Это безумие, — шипел Багир. На его сторону неожиданно встал молодой принц, Дамир. — Отец, — он поднялся, взгляд его таил осторожное удивление, — такое решение… не может принято вами лично, есть законы… — А ему наплевать, — Багир вышел из-за столов и стал на полоске пола между ними, — ведь принцесса так жаждет мира, так жаждет, что даже легла под раба, лишь бы установить между нашими народами новый виток дружбы. А подарить рабу дружбу — это снять с собаки ошейник. — Если память мне не изменяет, здесь присутствует раб, которого я одарил своей величайшей дружбой, — спокойно сказал Адит, из-за чего Багир уставился на него, побледнев лицом. Даже принц был в шоке, не говоря уже об остальных, ведь царь публично назвал второе лицо государства, Верховного жреца и «огня пустыни»… рабом. — Да, — на удивление так же спокойно ответил Багир, спустя несколько мгновений, — и этот раб подарил вам империю, государь. Разведя руки, он наклонился, чем выразил поклон, правда очень высокомерный, и круто развернувшись ушел. За ним последовали те чины, которые вместе с ним поднялись, потому что опять же, Багир не был простым человеком, он владел уважением и преданностью как дворянства, так и армии. Игнорировать его несогласие было равносильным игнорированию важных проблем, а уж раз царь пошел против своих подданных, то прежде чем на них, свободных людей, наденут ошейники, они уйдут копить силы, чтобы побороться за свободу. Если царь откроет ворота столицы рабам из пустыни, это означало только одно — подрыв законной власти во имя мира, который никому и не нужен был. Благодаря Багиру и его жесткой политике у них была пустыня, а вместе с пустыней и прибывающая численность армии за счет их детей, и шахты с ценными металлами и камнями, дорога к океану и безграничная власть этой великой империи из их столицы, а не прежней столицы пустынного государства. Никто не мог понять для чего царь это сделал, однако все знали, что если Багир публично высказал свое отрицание, то никакое решение принято не будет. Колдуна либо вздернут на дыбе, как предателя новых представителей власти, или же он вздернет их, как предателей ныне правящей власти. Однако всё закончилось гораздо хуже. Три дня Багир не давал себя увидеть, и никто не знал где он находится. Три дня взволнованный его исчезновением царь откладывал решение об объявлении новой наследницы. Багир всё же был невероятно близким ему человеком, Адит хотел объясниться перед ним, привлечь на сторону своего решения. Через три дня Багир сам пришел к нему, пришел под покровом ночи. Для стражников, которые его пропустили, это стало последним их деянием при жизни, и взобравшись по стене, исчезнув в арке окон, их убийцы застыли у окон царя, дожидаясь голоса, который вновь бы им приказал. Багир был одет в то же, что и в ту ночь, когда царь объявил о новой помолвке принцессы. На нем было черное одеяние из плотной, но переливающейся ткани, на пальцах кольца с черными бриллиантами — ранний подарок самого Адита, а на шее рубины, которые сверкали темной кровью. Волосы распущены, руки не стягивали ни браслеты, ни золотые цепочки. Его красота с возрастом обрела какое-то насыщенное глубинное очарование, и вспоминая его еще совсем юношей, Адит понимал, что Багир… так и не изменился. Его всё так же влекла его обдающая тяжелым очарованием аура, всё так же царь был во власти его необъяснимых чар. Он любил его, этот человек стал любовью всей его жизни. Но не всякая любовь человеку по силам. Та, что касалась этого человека — нет. — Кто ты такой? — начал Багир после долгого молчания. — Кто же ты такой? Я смотрю на знакомое лицо, но помимо того, что оно лишь стало старше, я не узнаю в нем того мужчины, с которым я завоевал огромную часть мира, пробившись к самому океану и дальше… если бы ты позволил. — Багир… — как-то вымученно простонал царь. — Больше двадцати лет я служил тебе верой и правдой, — голос Багира стал ниже, — я делил со своим царем и ложе, и власть, я пролил за него столько крови, что даже пески бы насытились, я отдал ему во служение всего себя, будучи преданным, будучи страстным, будучи яростным, — брови Багира надломились, — так скажи мне, кого я вижу перед собой сейчас, кто ты такой?! — Багир! — Адит подошел к нему, взял его лицо в свои ладони. — Просто выслушай меня. — Не желаю! — Багир смахнул его руку и вдруг пошел на него. — Посмотри на себя, на эту убогую, пресмыкающуюся перед собственным потомством тварь, женщиной к тому же! — Я уже стар, Багир! — царь вдруг повалился на колени, с надеждой взглянув на родное лицо, всё еще обдающее его страстным взглядом, правда это была не обожающая страсть, а… полна гнева и ненависти. — Ты же сам видишь, что сын не способен быть царем! Он воин, но не царь, а трону и стране нужен именно царь. Если он продолжит политику войны, это ослабит империю как раз из-за бунтов в пустыне. Они не хотят воевать, а армии столицы, которая и так погрязла в этой затяжной войне не справиться, если сатрапии открыто взбунтуются. — И твоя дочь решила лечь под них, чтобы успокоить?! — закричал Багир. — Ты, который правишь целым миром, который этот мир завоевал! — и боишься бунтовщиков?! Да разве же с этим человеком я предавался страсти прямо посреди битвы, разве этот человек овладевал мной среди крови и насилия! Ты не мой царь! — Багир… — голос царя дрогнул, глаза повлажнели от слез. — Разве с ним я пересек всю пустыню, подняв пески, разве с этим человеком я завоевал империю?! Кто ты такой!!! Он не узнавал его, он действительно его не узнавал. Тот огонь, в который он был так влюблен, из-за которого терял голову и наслаждался этим… больше он не видел его всплеска в этих глазах, они стали для него пусты и незнакомы. — Я — твой царь, — так и стоя на коленях и держа его, такого прекрасного в своей ярости, за руки, дрожал Адит. Он любил его, но он был… человеком. А та любовь, которая столько лет отвечала ему, требовала постоянства того пламени, которое его покорило. Но человек стареет и пыл его гаснет, — и я люблю тебя, слышишь? Мы с тобой… — Ты не мой… — глаза Багира не мигали, когда он, широко распахнув их, дрожащие, близко-близко смотрел прямо на Адита, и взгляд этот… был заточенным лезвием, — царь! Всё произошло так быстро, что Адит даже не успел понять. Резкая боль в горле от сжатой на нем челюсти, а в животе и груди… резкие, пробивающие плоть удары, быстрые и глубокие. Кровь хлынула потоком, расплываясь по толстым коврам. Застывший взгляд царя вдруг увидел, как по стенам двигается что-то, что было похоже на человека, однако как человек не действовало. Это что-то лишь походило на человека, но человеком… не было. — Я найду моего царя, — словно в бреду шептал Багир, отпустив его тело, — я найду того царя, которого ты у меня украл. Я завоевал эту империю для царя, и клянусь Солнцем, я его найду. И снова буду принадлежать ему. Его слова были похожи на воинскую клятву, пылкую и сердечную, пронизанную верностью и готовностью к служению. Истекая кровью Адит смотрел на человека, с которым столько лет был в самой страстной и яростной связи, любви, которая только и доступна людям, смотрел на Багира, красота которого его, умирающего, всё еще пленяла. И Адит вдруг понял, что был обречен с самого начала; та любовь, которую так искал Багир, не могла принадлежать человеку. Ему нужен был бог, нужно было бессмертие, ведь человек менялся, старел и в итоге умирал. А этот… колдун, этот «огонь пустыни» (это было воинское звание Багира) любовью человеческого сердца удовлетвориться не мог. Он искал пламени и отдавался ему, он искал силы и страсти, он искал яростной жизни, вечно бьющей ключом. Когда-то Адит воплотил собой все его желания… и в итоге их же и погубил. Он перестал быть узнаваемым любовью Багира, и то, что ныне он был убит, лишь доказывало это. «Как жаль, — думал умирающий царь, — не в моей силе оказалось служить твоей любви, мой яростный и страстный возлюбленный…» Он смотрел на него до последнего, как и когда-то, полностью пленяясь его красотой. — Приступайте, — Багир махнул рукой, облизнув с губ кровь от того своего укуса, и уже неподвижного царя обступили те странные люди. — Лицо только не троньте. Его всё же должны опознать. Зашипев и обнажив клыки, они приблизились к телу царя и впились в него, разгрызая кожу и высасывая кровь, полностью его опустошая. Багир молча за этим наблюдал, смотря с презрением и ненавистью. Да, он убил царя. И он уже знал, что разрушит империю. Да будет так. Потому что власть его никогда не волновала, он искал не её. И готов был разрушить всё, что создал, ради обретения нового огня, того, в котором признает царя и вновь падет ему в ноги, готовый со страстью и силой яростных хищников бросаться на всё, что надобно завоевать, исполняя желания того, кто был рожден править над всем, что было под солнцем. Он желал служить силе… и ей же принадлежать, дабы она им владела, овладевала — такой была его любовь. А если он был способен погубить эту силу, значит она была не тем, что он искал. Таким, увы, стал прежде любимый им царь, в котором и царя-то он больше не признавал, а обычного стареющего человека, желающего мира и покоя. О нет — огонь пустыни не знает покоя и не знает мира. Он противоречив и дерзок, он жаждет объять то, что не сгорит в его огне, и быть захваченным силой, которую ему не побороть. А иначе в чем смысл самому обладать такими способностями? Только во имя служения тому, чьи желания он ею исполнит…

***

Глубокий крик потряс пространство царских покоев. Мертвые стражники и закрытые двери, которые долго выбивали… а войдя внутрь увидели то, что рвало душу в клочья и разбивало сердце. Двое детей, склонившись над истерзанным телом отца-повелителя, не могли поверить увиденному. Обескровленное, разорванное, лишь лицо одно и не тронуто — таким он предстал перед ними. С лица принца сошли все краски, глаза в безумном страхе и неверии впились в родные черты, в которых тоже не было ни кровинки… ни искорки жизни. Принцесса же даже не кричала, слезы молча сходили с её покрасневших глаз, пока дрожащие руки прикасались к холодному неподвижному телу. Зверство, учиненное в этих покоях, сводило их с ума и казалось немыслимым, однако вот же оно, прямо перед глазами, совершенное, воплощенное… и жестокое, немыслимо жестокое. Верховный жрец прибыл позднее и молча вошел в покои. Его правая рука была до плеча облачена в золотые украшения, так как он был десницей правящей власти. Он подошел к принцу, чуть обойдя его, и неподвижным взором смотрел на павшего правителя, глаза которого были закрыты. Казалось, губы Багира дрогнули от созерцания прежде возлюбленного лица, потому что это был последний раз, когда он его видел… и последний взгляд, который он на него бросил. — Царь умер, — прозвучал его твердый низкий голос, когда его ладонь легла на голову неподвижно страдающего принца. — Да здравствует царь… Безумные от горя глаза принца не стали больше, он почти не услышал его слов. Он лишь шептал «отец, отец…» и слезы катились с его глаз. Он любил его, он был влюблен в него сыновьей любовью, видя в нем царя даже тогда, когда тот стал менять свою политику. Сыновья преданность — вещь очень дорогая, её не подкупишь ни золотом, ни благами, ибо она рождается от другого, такого же безусловного, как и наличие сердца, без которого невозможна человеческая жизнь. Ладонь на его голове обдала его жаром, разливающим в его теле безумное пламя мести. И эта же ладонь возложила на его голову корону правителя, ибо… выбор был сделан. — Предатель… — низкий шепот принцессы был встречен опасным взглядом Багира. — Ты всех нас погубил! И она бросилась к нему, в желании убить, пронзить ножом. Её брат неожиданно остановил её, кинувшись к ней. — Ты — чума, ты погибель нашей страны и нашего рода! — в неистовстве кричала она. — Будь проклят тот день, когда ты пришел из пустыни, будь проклято твое имя и кровь твоя! Это ты убил царя, это ты убил! Багир молчал, спокойно наблюдая столкновение брата и сестры. Он был очень спокоен, и она это видела. Пусти он хотя бы слезу, и она бы усомнилась, но он… даже не изменился в лице. И она понимала, что даже такой царский вид его нисколько не потревожил, понимала, что именно он, этот проклятый колдун, был последним, что видел её отец. И понимала, что её отец был убит потому, что колдуну больше стал не нужен. — Брат, — она вцепилась в принца, — Дамир, брат мой, кровь моя! Не верь ему, не принимай из его рук трон! Это он убил нашего отца, он предал нас и любовь царя. Лиши его власти, заточи в темницу! Он не имеет права объявлять тебя царем единолично, по закону тебе нужна поддержка Совета, дворянства и войска! Если ты сядешь на трон без их одобрения, это вызовет раскол среди подчиненных, и они… — Посадят на трон тебя? — неожиданно вставил Багир. — Да, принцесса, так и будет. Потому что иначе тебе и не взойти на престол, верно? — О чем ты? — нахмурилась принцесса, не понимая его загадочной речи. Багир не ответил. Вместо этого в покои ворвались запыхавшиеся воины, и поскольку царь был мертв, а наследника он лично не объявил, то регентом считался… именно Багир, потому что именно он был вторым после царя, и обладая царской печатью, которая делала любой документ подлинным, имел право объявить наследника в обход закону об одобрении выбора Советом, так как оба наследника были кровными потомками и оба могли претендовать на трон. Именно ему, поскольку теперь он был власть, воины доложили о том, что обнаружили странное существо, пытающееся сбежать через катакомбы. Верховный жрец и наследники, а так же уже знающие о событии лорды и военные чины, поспешили вниз, где увидели… бьющегося о стены клетки человека, казалось, сошедшего с ума. Он был весь в крови, и рот, и… клыки, торчащие изо рта. Но хуже всего, что в этом человеке узнали… того самого мужчину, который должен был жениться на принцессе. — Вот она, правда, — спустя долгие минуты оторопелого молчания окружавших его людей, сказал Багир, — вот она, истина. Когда-то я спас его величество от подобной участи, но богам было угодно, чтобы эта смерть его всё же настигла, и когда! — когда он предал свои принципы, уступив эгоистичным желаниям своего подлого ребенка. Багир посмотрел на Деяниру. — Вот, кто убил царя, — смотря на неё, сказал он, — вот оно, истинное предательство. Как и когда-то, дети пустыни заключили преступный договор с богом Луны и наслали на нас лунное войско, этих кровососущих убийц с бесконечной жаждой крови. Они разрывали тела своих жертв и высасывали из них всю кровь. Тело царя было осквернено и обескровлено… воином бога Луны, которого к нашему порогу привела принцесса. Стража! Замеревшая от шока принцесса было дернулась назад. — Схватить эту предательницу! — скомандовал Багир. — И всем объявить — принцесса повинна в заговоре на царя и участвовала в его убийстве, подослав к нам проклятого воина, эту жаждущую крови химеру. Принц, который до этого времени смотрел на тварь, в ужасе уставился на свою сестру. Он не мог поверить, но всё говорило именно против неё. Он смотрел на мужчину, тело которого дергалось в конвульсиях, смотрел на торчащие из его рта клыки, на длинные когти, на кровь отца, в которой тот был испачкан… и на дым, идущий из тех частей его тела, на которые падало солнце. Это было истинное доказательство того, что перед ними — воин бога Луны, это проклятое войско, с которым когда-то царь боролся с помощью сильнейшего колдуна востока. — Я не верю… — в ужасе шептал он. — Сестра, неужели ты… предала всех нас? — Принцесса больше всех способствовала ослаблению империи за счет мирных союзов, — голос Багира уже звучал в его голове, и его темная фигура приблизилась к телу Дамира. — Но ведь отец дал свое согласие… — Он был одурманен, — продолжал Багир, — настолько, что не посчитался не только со мной, но и с Советом, и… с тобой, мой принц. Неизвестно, чем они его травили, ведь ты сам видел, как было странно его поведение, и что царь все последние годы слабел. — Зачем ей это?.. — Чтобы сесть на твой трон, — глаза Багира были устремлены на него, — и с самого начала так и было. Её первый брачный союз с наследником клана, её второй запланированный союз с наследником павшего царства… это всё твои враги, рабы империи, которых она хотела усадить на трон рядом с тобой, потому что внутри империи её не поддерживали, вот почему она бросила свой взор туда, где было сопротивление. В вас обоих течет и их кровь тоже, но только ты был верен своему истинному дому и своему истинному правителю. — Это неправда! — слыша его слова, закричала схваченная принцесса. — Брат мой, не верь ему! Я лишь хотела прекратить эпоху ослабляющих нас войн, тиранию, внедренную этим проклятым колдуном! Это он держал в своей зависимости нашего отца, и он же его и убил, когда тот выпутался из его сетей! Я не хотела трон, я лишь хотела, чтобы ты, будущий наследник, не попал в его зависимость так же, как наш благородный отец! — Твой отец получил империю с моей помощью, — голос Багира звучал въедливо, низко, — я служил его величеству всем своим телом и душой, и ты знаешь об этом. Пустынное царство было причиной того, что империя едва ли не рухнула, и именно я открыл твоему отцу глаза на правду, на преступный договор с божеством, которому империя столько лет поклонялась! Солнце вытравило эту отраву из сердец народа и возложило корону истинного правления на голову твоего отца. — Он держит в руках дворянство и армию, он держит в руках Совет, — продолжала принцесса, — не ты бы правил, а он через тебя, у тебя не было бы истинной поддержки и признания без его согласия! — Отдай приказ, — темная фигура Багира напоминала ночь, пожирающую свет, — теперь ты — царь. Её слова не должны посеять в твоей душе сомнения, твой отец убит в жестоком заговоре твоей сестры. Не она ли первой пошла против одобрения Совета, что его величество принял такое решение единолично? — Брат, не верь ему… — Отдай приказ, — принца начало потряхивать, холодная испарина выступила у него на лбу, — вспомни, кто вырастил тебя, кто обучал тебя, кто защищал тебя… и кто любил тебя как родное дитя, ибо я любил твоего отца больше жизни… и тебя, плоть от плоти его, я люблю как родного сына, до самой вечности готовый служить вам… ваше величество. Глаза Дамира вновь столкнулись с глазами сестры. Теперь они были холодны и ненавистны. Он смотрел на неё, и ненависть кипела в его душе. — Вспомни, как наша мать ненавидела его, — в отчаянии заплакала Деянира, — как обвиняла его в том, что он погубил её первого ребенка. Брат мой, наша мать обезумела из-за него! И она поведала мне, что именно он, он виноват в войне между царствами, что он подлостью и обманом разрушил её страну! У меня нет доказательств, но позволь разобраться в убийстве нашего отца и в том, что произошло с моим мужем! Я первый раз вижу его таким, он не был таким, с ним что-то сделали! Он не мог быть той химерой, он таким не без чужой помощи стал! Я не знаю, как, но… — Уведите её… — безжизненно-холодный голос принца прозвучал в её душе как глухой свист стремительного удара меча… по шее. — Ты мне не сестра больше… Наша мать обезумела, потому что её страна проиграла. Багир вырастил нас с тобой, а не она, и даже больше, чем наш отец. — Я желала прекратить войны! — в истерике закричала она. — А это лишило бы его власти. Брат, одумайся, приди в себя! Как я могла быть в заговоре против нашего отца и против тебя, как?! — Потому что трон достался бы мне! — тоже закричал он. — Это мой трон, мой! А отец изменил себе, и я не знаю, что ты сделаешь со мной, если я не отдам тебя под суд сейчас. Все твои действия были против нас… — Против его власти, — зашипела принцесса, — и отец наш был того же мнения. Он тоже хотел прекратить войны, он устал от этой жестокой политики! Ты должен прозреть, брат, ты должен! Этот колдун — проклятие нашей семьи и нашей страны. И он будет править через тебя, он сведет тебя с ума, как и нашего отца когда-то! — Это мой трон… — низко прошипел принц, — и моя власть! Павшее царство нашей матери хочет войны — оно её получит. Я сотру с лица земли их всех, как когда-то к этому взывал нашего отца Верховный жрец. Он оказался прав! Наш отец был убит, потому что проявил милосердие. Я такой ошибки не допущу… Принцессе не удалось докричаться до своего брата, и увидев лицо колдуна, темное, с поблескивающими дьявольскими глазами и тенью улыбки в уголке темных губ она поняла, что её брат уже в его власти. Когда же Дамир, охваченный яростью горького гнева и скорби стремительно покинул комнату, Багир сделал знак глазами и Деянира тут же громко взвыла, когда в её живот сильно ударили тупым концом копья, которое держал стражник. Она упала, ноги её слишком затряслись, и тут же еще несколько ударов ногой прошлись по её животу. Принцесса была беременна… была. — А ты думала, бастард сядет на трон? — спросил смотревший на неё Багир. Деянира не имела сил поднять на него взгляд и лишь хрипло дышала, чувствуя, как между ног становится мокро от крови. Колдун подошел и присел рядом с ней, погладив влажные волосы у виска. — Очень жаль, — тихо сказал он, поглаживая её так же, как гладил разрешающихся от бремени беременности львиц, — но ты выбор сделала. Акамар всегда был моим, — он темно и со злостью шепнул это, склонившись к её уху, — и всё, что имеет царь, тоже. Даже ты моя, которая станет лишь увядающим куском плоти, а твой брат… сопротивляться не сможет. Что ж, очень жаль… всё могло быть иначе. «Могло бы, если бы ты сдох…» — про себя подумала принцесса, теряя сознание. Багир посмотрел на неё, но ни капли жалости не проскользнуло в его сердце. Он смотрел на эту прекрасную сильную девушку, понимая, что заставил её проиграть. Принцессу заключили в тюрьму, а Акамар объявил еще одну войну, и снова пустыне. Войскам, участвовавшим в других сражениях, не было приказано вернуться, потому что в пустыню направилось войско столицы и снова под предводительством Багира, присутствие которого было встречено с жаждущим ревом, потому что воинство любило его, ибо он приносил им победы и был неуязвим, словно бог, и жесток, подобно демону. Целые города были погребены под удушающими волнами песков, а политика Акамара настолько ужесточила свое влияние на другие части империи, что это даже провоцировало бунт. Очень, очень жестокую политику вел новый царь, это была политика страшного подавления и страха, словно в отместку за пережитое горе от убийства отца. Новый царь не верил никому, только своему колдуну, власть которого стала неограниченной настолько, что он отдавал приказы и без одобрения царя. Снова потеряв большую территорию пустыни, часть сопротивления двинулась к самым отдаленным частям империи, чтобы оправиться и найти союзников, в то время как другая их часть осталась, скрываясь в тайных пещерах под песками. Из-за того, что войн велось несколько одновременно, защита столицы оказалась в невыгодном положении, и до того, как вернулись бы войска из запада, сопротивление намеревалось захватить столицу и свергнуть власть. Для этого они пытались освободить принцессу, а уже через неё влиять на отдельных членов совета тех, кто не принимал нового царя. Их оказалось… больше чем они думали, и хотя царь был в силе удержать трон, но его психика оказалась не готова хладнокровно и стойко снести испытания. Он был воином, не царем, а потому и политика для него была не больше чем полем сражения, вот почему он поступал так жестоко. Но это была ошибочная стратегия, вызвавшая несогласие недовольных. Усугубило ситуацию и то, что всех недовольных было решено казнить. Можно сказать, потеряв часть разума из-за убийства отца и «предательства» сестры, молодой царь оказался беспомощен с этим справиться, и его сердце, прежде доброе и пылкое, стало колючим и мстительным, а узнав, что сестра сбежала он рассвирепел настолько, что страшно было смотреть. Какие чувства владели им от этого побега? Они были не таковыми, как об этом можно было подумать… Благодаря Багиру он был уверен, что она поднимет восстание, в то время как его сестра всеми силами пыталась выйти на переговоры с ним, но этого… не позволял сам Багир. Потому что благодаря тому, что его дочь всё еще была при ней, так как ей было приказано не покидать принцессу ни в тюрьме, ни в побеге, он знал, что принцесса раскрыла его самый главный обман, позволивший когда-то заполучить в свои руки предыдущего царя. Вместе с принцессой из тюрьмы так же спасли и её жениха, уже изуродованного физическими переменами, которые оставили лишь часть его внешнего подобия человека. Знахари и колдуны, мистики и жрецы бога Луны изучали эту тварь, пытаясь найти ответы… и ответ им явила сама луна, точнее её свет. Попав на тело химеры, он жег его так же, как и солнечный, ибо лунный свет отражал солнечный, а потому и действовал так же. Эти химеры не могли быть войском бога Луны, Багир обманул их! Это были вампиры, твари из неизвестной преисподней, каким-то образом попавшие на свет божий, почему и страшились его светил — луны и солнца. Колдун использовал их как предлог усилить военные действия и разрушить пустынное царство, чтобы утвердить власть Адита. И этот обман позволил ему заполучить царя, заполучить Акамар и безграничную власть в самой пустыне, потому что от неё зависела большая часть его силы, как и от солнца, культ которого он поднял до невероятных высот. Разумеется, под вопросом было то, как колдуну удалось превратить в такое чудовище обычного человека, и были ли эти твари такими изначально или же… имело место какое-то влияние извне. Подняв старинные предания лунных жрецов, которым удалось сохранить часть из них после разрушения их святилищ, принцесса поняла, что вампиры сами по себе существовали давно и были химерами ночи, вот почему ошибочно принимались за войско бога Луны — Сина. Но действовать могли лишь безлунными ночами, имея главным врагом Солнце, потому что хоть иногда ночь таки давала полную тень, а днем, когда был свет, они действовать не могли. И Багир знал об этом. Син, как бог, повелевал не ночью, а луной, вот почему они не могли быть его войском. Изучив химеру, жрецы обнаружили, что та выделяет какой-то яд и решили провести опыты с тем, что будет, если яд попадет в тело живого человека, который не будет этими химерами убит. То, что произошло потом, поразило всех: именно этот яд был причиной трансформации и превращения человека в химеру! Вот как Багир выдавал воинов пустыни за вампиров — он их травил этим ядом, выжидая трансформации. Он знал, что лунный свет их сожжет, и это опровергнет его слова о сделке с Сином, а потому показал их погибель именно на солнечном свету! Вот как он превращал обычных людей в тварей, вот как он подставил невиновных мужчин и женщин! Где он взял первую тварь уже не имело значения. Поняв истинную правду такой страшной ценой, принцесса приняла решение: любым способом она должна вытравить эту тварь из сердца её брата и из её страны. Именно Багир был причиной, что тогда царства не уклали мир, потому что именно пустынное царство стремилось к этому, но Багир… не дал этому произойти, использовав жестокий обман с лунным войском. А сейчас её брат, став под его влиянием настоящим тираном, погреб пустынное царство под песками и близит тот час, когда на Акамар пойдут другие сатрапии, страдающие от его тиранства… Багир тоже понимал, что новый царь хоть и силен, однако далек от правителя. Он сам растил его и еще тогда видел, что этот мальчик воин, а не царь… не «его царь», не тот огонь, который он ищет. И сейчас мысли его оставались такими же. Он манипулировал его преданной любовью к нему, но жажда его всё больше выходила из-под контроля, а внимающий его словам молодой царь делал то, что нашептывал ему Багир. Дамир ужесточил политику, он заставил войска воевать еще дальше и даже сам отправился в поход… из которого вернулся сильно раненым. Как ни колдовал над ним Багир, а было очевидно, что царю больше не под силу вести войска, а слабый царь — это неуважаемый царь. И часть лордов предали нового царя, связавшись с его сестрой. И однажды открыли ворота столицы перед её войском. Она не хотела большой крови, но иначе в столицу было не зайти. Момент был рассчитан идеально — пока одна часть войск воевала на западе, а другая — в пустыне с мятежниками, столица оставалась уязвима перед внезапным нападением. Конечно, это не означало, что противодействия не будет, Акамар не зря считался сильнейшей империей, и принцесса понимала, что если она не успеет вразумить брата, жертвенность её войска и людей, которое признали её власть, потому что в ней текла кровь её матери — принцессы их царства — будет бессмысленной. Они смогли проникнуть в Акамар, но чтобы захватить его, нужно было пролить большую кровь. Этого она не хотела не столько из любви к своей стране, сколько потому, что понимала, что их сил не хватит. Да, благодаря лордам ворота были открыты, а часть людей внутри Акамара обратили свои мечи на тех, кто служил новому царю, но… этого было мало. Потому что речь шла о её брате, хоть и раненном, но всё же воине, мужчине, и… самой опасной твари, которая всё еще была внутри — яростному и жестокому колдуну, готового уничтожить всё, что станет у него на пути. Часть столицы охватил огонь, везде трубили в трубы, а солнце постепенно озаряло своим светом, поднимаясь из-за линии горизонта. Это тоже была часть плана, вот почему напали не глубокой ночью, а аккурат так, чтобы подойти в темноте, в ней же войдя в город, а начать сражение уже тогда, когда забрюзжал бы рассвет. Не так страшило войско внутри столицы, как обладающий силами колдун, для которого солнце пусть и было, можно сказать, главной страстью его жизни, однако же и противоречило его деяниям. Никто не знал какие твари было у него в услужении, что, собственно, и объясняло, почему он оккупировал катакомбы и подземные ходы, пряча этих тварей от солнечного света и скрывая пролитую им кровь от царя. Когда-то давно, когда искавший его царь узнал, что Багир находится где-то в катакомбах, спустился туда. Багир, который как раз возложил на алтарь очередную жертву испугался, когда ему донесли, что царь уже здесь. Он приказал немедленно всё убрать, всё закрыть, и в волнении пошел встречать Адита, стирая с рук кровь. — Быстро, быстро! — шипел он своим черным жрецам. — Уберите здесь всё, все двери закройте! Его черные жрецы не были евнухами, потому что не имели отношения к двору и гарему, а потому сохранили свое мужество и силу. Они были очень, очень сильными, невероятно жестокими и хладнокровными, верными почитателями культа солнца и «живого бога» — Багира, которого считали потомком той же силы, которая родила солнце. Они ему… как живому богу поклонялись, были верными его воле и его желаниям. Этих чернокожих мужчин можно было увидеть в храмах солнца, иногда их кожа была покрыта золотом, а иногда только губы. Ногти всегда были черными или золотыми, одеты они были чаще всего в черное с золотом, как и сам Багир. Для всех они были верными слугами Верховного жреца, ответственно исполняющие ритуалы в верхнем храме Э-бабар, но в катакомбах… они становились по-настоящему темными жрецами, исполняя кровавую волю своего «бога». Жестокие, хладнокровные, они были готовы пойти даже против самого царя, прикажи Багир им это сделать. И они же следили за его главным секретом и его тайным оружием — вампирами, которых Багир все эти годы держал при себе. Во дворце начался хаос, увенчавшийся реками пролитой крови, потому что они уже их ждали. С помощью верных принцесса всё же пробилась в царские покои, но не обнаружила там брата. Понимая, что из-за ухудшенного здоровья её брат не мог так быстро далеко уйти, она было направилась к тайным ходам, которые могли незаметно вывести из дворца, когда выйдя в коридор неожиданно обнаружила, что все её люди… мертвы. Тишина, ставшая гнетущей, душила её со всех сторон, и идя мимо тел, решая, куда же ей пойти, принцесса вдруг почувствовала леденящий душу взгляд на своей спине. Это был её брат. Обернувшись и поймав его взглядом, принцесса даже не сразу узнала его. Во-первых, он стоял на прямых ногах, а ведь она знала, что одну из его ног сильно сломали, и что помимо этого он был сильно ранен, настолько, что даже не мог лежать в постели, так ему было больно. А сейчас он стоял перед ней, излучая силу и уверенность в своих возможностях. И было еще кое-что — взгляд. Глаза её брата были черными как ночь, а эти глаза… излучали какое-то странное свечение, пугающий блеск которых менял изначальный цвет его глаз. Сам он был одет во всё черное, на нем был черный доспех. Короткие прежде волосы стали длиннее, и дело было не в пройденном времени — её брат никогда не любил длинные волосы и стриг их, а сейчас их кончики уже касались его плеч. Не сказав ей ни слова, продолжая смотреть на неё этим пугающим одержимым взглядом он напал на неё, и они, родные брат с сестрой, сошлись в тяжелом сражении. В фехтовании принцесса всегда была сильнее его, а поскольку он напал на неё с мечом, то сошлись они в ближнем бое, достаточно свирепом с её стороны. Она пыталась дозваться его, но мужчина только нападал, издавая какие-то странные горловые звуки, похожие на загнанное дыхание, но более непонятливей. В какой-то момент, рассчитав свой удар, принцесса ранила его в ногу, а использовав заминку вонзила меч в его бок, как раз так, чтобы не смертельно ранить. Однако её брат взвыл и повалился на пол, шумно дыша и прижимая ладонь к ране. Он был весь в поту, его грудная клетка высоко вздымалась. — Спаси… меня, — его сдавленный шепот достиг её ушей. Не без опаски, принцесса, чувствуя, как от него исходит какая-то затаенная звериная злоба, присела возле него. — Спаси меня… — он тяжело дышал, и от этого тяжелого дыхания его тело даже покачивалось, словно он задыхался. — Брат… — её любящее сердце не могло не ответить ему, и слепая надежда, что он-таки её услышит, невольно завладела ею. — Дамир… Однако, когда она попыталась прикоснуться к его лицу, он вдруг перехватил её руку, и ладонь его сжалась так крепко, что девушка даже вскрикнула, невольно склонившись к нему ниже. — Спаси меня… — когда поднял на неё свое лицо, обратил на неё свои воспаленные глаза и… улыбнулся в безумном оскале, лицо принцессы побелело. — Сестра! Резким движением он притянул её к себе, всё равно что отвел руку для удара, после чего с такой силой отшвырнул её к дальней стене, что от столкновения кожа разорвалась и пошла кровь, и чудо, что спина её осталась цела. Ни один человек не был способен на такое, только не с другим человеком и даже не двумя руками, не говоря уже об одной. Не потеряв сознание, но не сумев сразу подняться, она увидела, как её брат, подобравшись, словно хищник пригнулся к земле, устремив в неё свой воспаленный взгляд, а увидев, что она смотрит на него, улыбнулся и не спеша, вальяжно поднялся, словно вообще не чувствовал вес своего тела. Став в свободную, но всё же выжидающую позу, он сверкал своими глазами и улыбался, жадно смотря на неё. Увидев его таким, девушку словно громом пронзило осознание. — Брат… — изможденно прошептала она, когда эта ужасная мысль вспыхнула в её голове. — Ты… что же ты наделал? Он больше не мог быть воином из-за полученных ран, и хотя не умер, однако свою прежнюю мощь он потерял. Был только один способ её вернуть, и только один человек, способный на такое. — Ты стал как они… — отчаянно прошептала принцесса. — Он посмел тебя осквернить! И когда её брат обнажил в дерзкой улыбке зубы, точнее клыки, в длине своей выходящие за границы его нижней губы, принцесса не сдержала слезы. — Дамир! — ярость, гнев, отчаяние и ужас влили в неё силы, и она импульсивно бросилась вперед. — Нет, нет! Он вцепился в неё, вонзив зубы ей в плечо, и кровь потекла молодому царю в горло. Он больше не был человеком, но исходя из того, что человеческий облик всё же имел, обращен был недавно. Теряя остатки разума, он пил кровь своей сестры, высасывая из неё жизнь, но имея дезориентированность из-за своего состояния, еще был ущербен, еще был уязвим. Девушка же, оцепенев от ужаса и того холода, который сковал её, не могла пошевелиться, и реальность стала ускользать от неё. Она не чувствовала ни что с ней делали, ни куда её тащили, потому что всё же тащили, вспышки сознания давали ей увидеть незнакомые коридоры. «Спаси меня… — этот шепот был единственным, что не давало ей окончательно уйти в бессознательность. — Спаси меня…» События прошлого проносились в её памяти, вернув её на тренировочное поле, где Багир учил её брата стрелять из лука и всегда ласково трепал его по голове за хороший результат. Он помогал ему, еще такому маленькому, держать лук, натягивать тетиву и отпускать её, давая стреле улететь. И улыбался, им обоим улыбался, а ярче всего — их отцу. То было время, когда он смотрел на него влюбленными глазами юноши, чье сердце жаждало любви своего мужчины, своей мечты. И она помнила ту охваченную страстью нежность во взгляде, который её отец бросал на своего возлюбленного наложника, как помнила и взгляд Багира, куда более темный, но пылкий, верный, жаждущий, ненасытный, цепкий и будоражащий. Багир… был самым красивым мужчиной, которого она видела. Верховный жрец, разрушивший её жизнь, уничтоживший всё, что она любила… Словно осколки разбитого зеркала в девушку вонзились все эти воспоминания, каждая смерть, каждая потеря, каждая боль… и рев сорвался с её горла, когда рука, с зажатым в ладони кинжалом, сделала выпад вперед и тот глубоко вонзился во что-то, распространив вокруг запах крови. С глаз принцессы спала пелена, веки её резко поднялись и она увидела над собой лицо собственного брата со стекающей с уголка губ струйкой крови и… пронзенным кинжалом в её руке сердцем, глубоко воткнутым в его грудь. Время застыло для принцессы, она широко распахнутыми глазами смотрела в глаза своего брата, которые… видели её, и смотрели сперва с болью, а потом с облегчением. Но вот его взгляд ушел в сторону, тело подкосилось под собственным весом, и он упал ей на руки, теряя жизнь, которую она забрала, а колдун — погубил. Когда она сбежала из тюрьмы, Дамир испытал… горе. В своей душе он так и не смог принять, что она убила их отца, он же любил её, свою дорогую сестру, которая была истинным солнцем его жизни, ярким и радостным, в то время как колдун — луной, под которой он совершал любовные деяния. А вот его отец… был для него земным миром, всем миром, на который падал свет обоих светил. И когда она сбежала, чувство, что она бросила его, что он остался совсем один… сокрушили его. Пока она была во дворце и он чувствовал её присутствие, он мог мысленно взывать к ней, защищать её от казни. Но когда она ушла… последний луч благоразумия покинул его сердце, и колдун всецело его захватил… Дрожащая, дезориентированная, покрывающаяся холодным потом, в то время как внутри всё полыхало, Деянира всё еще не могла поверить, не могла даже заплакать. Молодой царь умер, испустив последний вздох, и было ли это судьбой или же так совпало, или причина была в чем-то другом, но как только молодой царь испустил дух, Акамар… погрузился во мрак. Луна сошла с места и закрыла собой солнце, мрачные тени опустились на каменные стены, погружая в этот мрак столицу и пустыню. Но прежде чем истинный мрак, получив такой заслон, вырвался наружу, Верховный жрец, улыбаясь, шел вдоль коридоров, а за ним, обнажая поблескивающие золотые клыки шли другие, влекущиеся жаждой крови и жаждой убийства. Хищный, внушающий первобытный ужас крик разлился над Акамаром, и выпущенные из своих темниц жрецами колдуна на город словно чумной волной спустились… вампиры в их истинной химерной форме. Им было все равно, кого убивать, они были натравлены на всё, в чем билась жизнь. Скрытый под землей заслон разошелся и оттуда черной волной вырвались «они», охваченные жаждой крови и жаждой убийства. И стоя на балконе, видя охвативший столицу ужас, Багир молчаливо взирал на это с захваченной им когда-то высоты, пока рядом с ним стояло его самое главное оружие. Это ему даже льстило, что те, кого считали воинством бога Сина, его злейшего врага, так зависимы от него… точнее от его крови, которая удерживала окончательную трансформацию их тела и позволяла сохранять как разум, так и силы самой химеры. Пока они пили его кровь, они не обращались, и даже имели защиту от солнца. И это они добили царя, высосав вместе с кровью и остатки его жизни. Они служили колдуну, имея ему верность из-за отчаяния своего положения — они не могли ни убить его, ни уйти от него. Поэтому и служили, став его самым грозным оружием. Это для них совершались кровавые ритуалы, это для них жрецы тайно приводили людей и избавлялись от тел, и их же держали в скрытых темницах, пряча их ото всех. И сейчас те же жрецы выпустили остальных, не таких разумных, уже не людей. Годами Багир увеличивал их численность и вот теперь спустил эту чуму с цепи, понимая, что ему больше нечего терять. Он соблазнил Дамира стать таким же, дав ему яд, использовав помраченность его разума, внушив, что из-за своей слабости ему не победить сестру, которая придет его добить и отнять его власть. Но Дамир, так мало побывший на троне своего отца, всё же не смог… погубить собственную сестру, и очутившись у врат ада, отнимающего его душу, всё же одумался, всё же… не смог убить, чем и нарушил планы Багира. Вампиры обладали бессмертием, и иметь вечного царя удовлетворило бы все его желания. Но он не думал, что тот, кем он так ловко манипулировал, проиграет тому же, чему проиграл и прежний царь — любви, этой нежной и тихой человеческой любви, так непохожей на ту яростную и страстную любовь, которой любил Багир. Теперь Дамир был мертв, а столица погибала в огне и ярости химер. Осталось лишь двое — колдун и принцесса, последняя наследница рода и последняя, кто мог по праву крови занять этот трон… уже такой кровавый трон, ведь сперва убил Багир, а потом и она сама. И это их в каком-то роде даже роднило… вот о чем он подумал, когда нашел её. Он не ожидал, что она убьет своего брата… или лучше сказать, что не ожидал, что тот проиграет и понимал, что такое могло произойти только в том случае, если разум его просветлел. Этого короткого мгновения должно было хватить, чтобы не дать ему совершить убийство, а ей — его совершить. Багир понимал, что жажда крови преобладала над любой другой жаждой, а усиленная человеческими качествами, такими как ненависть и жестокость, сделала бы принца попросту неуправляемым убийцей. Так как трансформация еще была очень свежей, Багир не мог дать ему своей крови, потому что он и рассчитывал, чтобы обозленный от голода принц бросился убивать. Только потом, так он планировал, он бы дал ему кровь и остановил бы трансформацию. Но теперь это было невозможно — принц был мертв, а с ним были мертвы и все прежние планы. — Ты и правда его убила… — свет упал на появившуюся из мрака фигуру Багира, и принцесса подняла на него заплаканный взгляд. — Убила. Царь Акамара мертв. Больше некому занять трон пустынной империи. Взгляд Багира выдавал немую злость и какое-то парализованное раздумье. Он смотрел на неподвижное тело принца, его темные губы были чуть приоткрыты. Но вот взгляд его сверкнул, поднявшись, и теперь он смотрел на принцессу. Так сверкали глаза у хищников перед прыжком. Впрочем, и без глаз Багир излучал свое привычное темное сияние. На нем были одежды из черной материи с золотыми наплечниками, под длинными рукавами оплетенные золотом руки, глаза подведены черным, ногти на руках и ногах окрашены в золотой, на длинных пальцах его излюбленные перстни, а фаланги объяты тонкими золотыми колечками. Кожа его шеи была покрыта тайными письменами, и уходя на плечи спускалась по рукам прямо к центру его ладоней. Это было древнее, древнее самого человеческого рода письмо, которое открывало ему возможность черпать силы не из материального пространства. Этот человек был самым могущественным колдуном своего времени, и никто ни до него, ни после, не превзойдет его в этом. Той силы, той славы и тех возможностей, которых добился Багир, не сможет добиться ни один человек. За всю историю лишь он один был самым могущественным среди всех «детей»… земных детей. Его жрецы считали Багира земным братом для небесного брата, то есть — братом самого Солнца, богом среди людей. Ни один колдун не превзошел его, потому что он был куда больше человека — он был земным божеством, рожденным человеком от… чего-то, что возвышалось над самими небесами, где ярко пылал его небесный брат. Так жрецы считали, но не таким Багир войдет в историю. История запомнит его лишь как самого могущественного колдуна, родоначальника главной ветви крови, которая будет рождать сильнейших колдунов Востока. Дрожь принцессы нашла покой в тяжести тела её мертвого брата. Потому что она поняла, что сейчас осталась лишь она одна, и он, этот колдун, тоже остался один. А раз так… то ничего еще не закончено. Она жива, и она должна использовать эту жизнь, ведь ради неё умер её дорогой брат. Он умер, чтобы она смогла выжить… и победить. Остался лишь он один, этот колдун… и она, последняя наследница рода, последняя, кто, может, и не спасет империю от раскола, однако еще может спасти её от него, этой не пощадившей их твари, амбиции которой погубили её семью. Принцесса перенесла вес своего тела на ноги и стала медленно подниматься, одним твердым движением вытащив из тела брата ритуальный акинак — короткий железный меч, больше походящий на кинжал. Он был черным, из черного нефрита, покрытый золотыми символами, и вытащила она его из груди своего брата, потому что им его и убила… и он же вложил ей его в руки, зная, что именно этим его можно убить. Он… ждал, он молил спасти его, зная, что таким спасением станет для него лишь смерть. И принять её от рук сестры он нашел своим последним человеческим желанием. Увидев, что это был за кинжал, Багир всё понял. Понял, что ей известны его интриги и та ложь, которую он посеял ради обладания Адитом и пустынным царством, которое он погреб под песками, подняв их над уровнем пустыни. — А ты, — голос её был медленным, но твердым, — убил царя, убил мою страну и погубил душу моего несчастного брата. Ты, который был моему отцу всем, что никто из нас так и не смог превзойти это. — Как правильно ты сказала, — улыбнулся Багир. — «Всем». Да, принцесса, я и стремился к тому, чтобы быть для него всем. — Наш отец доверил тебе империю, ты, грязный выродок! — вдруг закричала она, не сдержав чувств. — И ты же её погубил! — И я был женат на этой империи, — в свою очередь зашипел Багир. — Больше двадцати лет я делал для неё всё, всё! То, что вы с братом имели, то, чем обладал Адит — моя заслуга! Даже то, что ты такая упертая сука, увы, моего воспитания дело. Я захватил и поработил все богатства пустыни, я открыл путь к морям, я вывел Акамар на такую вершину, с которой можно прикоснуться к звездам. А теперь я всего лишь развожусь, как видишь, разочаровавшись в этом браке. Однако живой Государь бы этого не позволил, из-за чего он стал мертвым Государем. Я хочу похоронить их вместе, понимаешь? Не Государь должен пасть со своей Империей — Империя должна пасть со своим Государем. Девушка нахмурилась, голова её наклонилась. — Ты… — она не находила слов, — всё допустил, лишь чтобы… погребеть под этими руинами мертвеца? — она была в ужасе. — Ты убил моего отца, а сейчас ты губишь империю, и всё ради того, чтобы… «Уничтожить всё, что мною было дано», — так закончил за неё её же внутренний голос, правда звучанием самого Багира. Он был как бог: всё, что он дал, он же и забрал. Это давало ей понять, что изначально у них не было ничего. Только он. И они должны были любить только его, тогда он давал им многое, если не всё. А когда любовь ушла, когда «огонь пустыни» погас, он уничтожил всё, что дал. Царь предал его, и Багир его уничтожил. Но одним лишь царем всё не заканчивалось. Оставалась империя, которую они вместе создали, и как мстительная Медея, убившая её с Ясоном детей из-за его любви к другой, Багир так же накинулся на всё то, что было дорого Адиту. — Да будь ты проклят! — закричала принцесса. — И будь проклята твоя любовь, которой ты всех нас погубил. Разве же это любовь?! Разве это называют любовью, наставник! — она импульсивно назвала его так, как называла вместе с братом во временя юности, когда он их воспитывал. — Наш отец тебя любил, любил! — Он был моим! — вдруг в ярости закричал Багир, и этот его крик выдал ту зияющую внутри него рану, оставленную Адитом. Принцесса услышала его голос, и душа её содрогнулась. Нехотя, глубоко в душе она не смогла отречь мысль, что этот колдун, убийца её отца… неистово, сильно и безгранично его любил. Он был для Багира целым миром, пока они были едины. Но царь стал уходить от прежнего единства их мыслей, хотя и хранил общие чувства. И Багир посчитал это предательством. — Только моим! Едва увидев его, я сказал себе, что лучше убью его, чем буду делить с кем-то еще! — Безумец, — с отвращением скривилась Деянира. — Ты ведь так и сделал, ты убил своего царя! — Мой царь умер еще раньше! — в исступлении закричал Багир. — Когда стоны этих ползающих у его ног нечестивцев, твои в том числе, размягчили его сердце, и он выбрал их, выбрал их покой и праздность взамен той власти над их жизнями, которой обладал. Он выбрал их… отвергнув меня и тот путь, по которому мы вместе с ним шли. Мой царь… именно «мой» царь умер еще до того, как я пронзил сердце в его теле, умер огонь пустыни, так яростно и страстно в нем и во мне бушевавшей! И именно моего царя я любил, моего! А не того мягкотелого и сомневающегося правителя, который позволил этим нечестивцам и твоему тлетворному влиянию править над собой. Скажешь нет? Они же на всё были готовы, лишь бы подтолкнуть его к праздному и бессмысленном управлению, при котором сами могли бы жировать в безделье и безнаказанными в проступках. Я сам лично обезглавил горстку тех, кто пытался украсть мои драгоценности, а их кости сжег и превратил в пепел, которым позже, смешав с ядом, отравил твоего нового избранника. Они думали, что такой царь способен мною править и приказать мне не быть тем, кем я являюсь. Но я знаю, кто я, моя любовь неизменна и не подлежит переменам. Принцесса, закрыв глаза и опустив голову, вдруг издала тихий, отчаянный смех. — И его любовь не знала, — снова посмотрев на него, печально сказала она. — Но он был всего лишь человеком, который и без меня уже обратил свой взор к миру, он всегда был на него обращен. Разве же не он назвал своего сына «Дамир» — дающий мир, а меня — «Деянирой», низвергающей врага. Этим именем он благословил моего брата на благородное и справедливое правление, а меня — быть подле него и защищать его. Наш отец знал, к чему стремился, и если он предал тебя, то таким предательством давным-давно стали мы, его дети, которым он пророчил будущее без войн и порабощения. Отец мира нам желал, а себе — покоя… рядом с любимым. Она посмотрела на него, и боль отразилась в её глазах. — Он любил тебя до самого конца, будь уверен. Просто… его человеческих сил стало недоставать, чтобы насыщать твою жажду власти, наставник. Ты, любовь которого так подобна богу Войны, искал для своей любви такого же бога. А мой отец был всего лишь человеком из плоти, которой предначертано со временем истлевать. Мой отец любил тебя, Багир, он не предавал тебя. Он просто… постарел, обессилил. И что ты с ним сделал, что? Ты же даже не его как человека убил — ты убил любовь, которая больше не имела сил питать тебя кровью и золотым песком! Бросившись вперед она накинулась на него, крепко держа в руке ритуальный кинжал. Багир не был слаб, и ведь именно он учил её фехтованию, почему и засмеялся так открыто. Когда это ученик превосходил учителя? Но ведь и этот бой нельзя было назвать показательным. — «Империя должна пасть со своим государем»? — лезвия их орудий сошлись, лица оказались близко. Тихий срежещущий шорох угадывался в дрожащем друг на друге лезвии. — Сейчас, после смерти моего брата и по закону, которым ты лишил меня власти, ты — царь. Да будет так. Ты не дал моему брату исполнить возложенный на него через имя долг — тогда мне ничего не остается, как исполнить уже мой собственный и убить врага, погубившего наши жизни! Он вынужден был признать её силу, которая хоть и уступала его, однако была не менее серьезной. Особенно сейчас, когда было очевидно, что этот бой остановит только смерть одного из них. — Он предал меня, — шипел Багир. Его красивое лицо, не постаревшее ни на день, лишь возмужавшее и от этого ставшее еще более красивым, сияло темной красотой, от которой щемило сердце… если бы не знать, насколько же он опасен, жесток и силен. — Он предал нашу любовь! Что это за чушь про старение? Сохрани он свой прежний разум, и я был готов носить его на руках, когда его ноги бы ослабели, я бы целовал его руки и до самого последнего его вздоха он не нашел бы никого преданней меня! Мне плевать на его плоть, пусть бы он даже иссох до такой степени, что от его уродство воротило бы обычную человеческую тварь! Я бы продолжал любить его, потому что то, что мне было нужно, не во внешности его — оно внутри, оно в его сердце было! Тот огонь, та ярость, тот свет, та божественность, которую ты во мне угадываешь — это всё было в нем! Вот почему он предал меня, Деянира. Он утратил этот огонь, ибо выбрал путь, который отодвигал меня в сторону! Это деяние не моего царя, он убил моего царя, убил! И я найду его снова, моего царя, мою святыню, мой Ахир ан-Нар. Они разошлись и снова сошлись, она уже была ранена, он довольно хладнокровно пролил её кровь. — Ахир ан-Нар привел меня сюда, — сказал он, — и я пересек пустыню, ища эту «последнюю звезду реки» того созвездия, по которому я прочитал свою судьбу, принцесса. Потому что здесь должен был ждать меня мой царь, мой огонь, и хоть я отнял у тебя отца, однако прежде я потерял своего царя. Твой отец не нужен мне, если он предал себя. Принцесса смотрела на него, тая в глазах глубокую ненависть и… какую-то неясную жалость, выдающую её сомнения. Ахир ан-Нар переплеталось с именем «Багир», ведь его имя означало «сияющий». Тот, кто дал ему это имя, связал его с этим созвездием, с теми звездами, по которым он читал свою судьбу. Принцесса сжала губы. Её сердце издало глубокий тяжелый удар, принимая в себя слова, лившиеся его голосом. Его… голосом. Их ладони сошлись, когда он думал ударить её. Удивительным образом их пальцы переплелись, так ловко она скользнула своими между его. Багир, на секунду растерявшись, посмотрел на их слившиеся в хлопке ладони и перевел взгляд на девушку. И сердце его вдруг замерло. В чистой ясности её взгляда, в волнительной дрожи её души он вдруг увидел собственное отражение, словно её глаза были гладью зеркала, которое возникло перед ним. Тяжелый, полнившийся бесконечной глубиной взгляд, а внутри… огонь, огонь, горящий так ярко, так неистово, так… чисто и страстно. Тот же огонь, который он увидел двадцать лет назад, тот самый огонь, которому он отдал свою душу, теперь горел… в ней. — Хах… — он растерянно выдохнул, чувствуя, как вдруг ослабели ноги, а она, воспользовавшись этим, откинула его от себя, выхватив из другой его руки кинжал, которым он прежде так ловко отбивал её импульсивные атаки. — Что это?.. Я вижу в тебе… моего царя. Он… живет в тебе, мой «царь», моя потерянная звезда конца реки… Он говорил об созвездии Эридана и его самой яркой звезде, об Ахир ан-Наре, «конце реки». Созвездие, извивающееся как река по самой пустынной из областей неба, которую выливает Водолей, и путь этот очерчивает падение того, кто был сброшен, чей полет и оставил после себя этот навечно застывший в глубинах неба след, в котором Багир видел свою судьбу, себя самого, имея с ним, как он чувствовал, врожденную связь. Годами он смотрел на звездное небо, ища в нем ответы, стараясь выкрыть тайны, с которыми был соединён и которые реками крови текли по его пылающим венам. На небесах — из кувшина Водолея, а в нем — из чаши самой жизни. Упав, Багир тем не менее не спешил подняться, но взгляд свой он быстро вернул на принцессу. Он снова посмотрел в её глаза, он должен был убедиться в том, что увидел. Не было сомнений — пламя, которое он потерял и которое поклялся вновь найти, было… в ней. «Мой царь… — взгляд колдуна становился дрожащим. — Мой царь живет в тебе, принцесса… я вижу его глубоко внутри тебя, как и когда-то, молодого и прекрасного, полного неистовой жажды жизни, видел и его…» Его взгляд переходил в богобоязненный трепет, как трепещет тот, кто обнаружил небесное пламя, в старой легенде поглотившее воду на жертвенном алтаре, льющееся из самих небес и разливающееся подобно реке. Он, не сводя с неё взгляда, подполз к ней, и опустив голову коснулся своими темными горячими губами её обуви, и прежде делал он так лишь один раз — Адиту. — Царица… — его глубокий, насыщенный, почти заколдованный взгляд поднялся к ней. — Моя царица… Тот же огонь, та же мечта… да, мечта, ибо любовь Багира и была его судьбой. Всё, что он совершал, он совершал во имя любви, яростной и обжигающей, сильной и неумолимой. Его жизнь не имела без этого смысла, ибо он был поглощен жаждой, которую человеку не понять… и не насытить. Его мог насытить только «этот» огонь, который человек всё же был способен в себе пробудить. И Багир искал его… и вновь нашел. Это сразу делало его слабым, ибо при такой силе он стремился быть покорным, дабы не вызвать её гнев. А «эта» сила уже был им разгневана до ненавидящей дрожи, и Багир это понимал. И принялся соблазнять принцессу тем же, чем увлек и её отца — той безграничной властью, которую он мог ей дать, то есть — собой. — Тебе не победить без меня, — он хорошо это осознавал, — и никогда не найти оружие сильнее меня. Забудь всё, я тоже всё забуду. Деянира горько улыбнулась. — Что тебе забывать? — она склонилась над ним, и упавшие с её плеча волосы коснулись его лица. Он затрепетал. — Что тебе, так легко отбрасывающий от себя все, что ослабело, забывать? Он не мог поверить, что не рассмотрел в ней этот огонь раньше, но сейчас понимал, что сам же его и пробудил, обойдясь с ней лично настолько жестоко, насколько это было возможно. Он уничтожил всё что она любила, и она знала, что он был готов убить и её… — Ты прекрасно знаешь, что без меня этой войны тебе не выиграть, — Багир схватил её за руку, но ласковое движение его пальцев стерло ощущение той резкости, с которой он это сделал, — я — твое самое сильное оружие. Я дам тебе всё, всё… Глаза её на мгновение затуманились поволокой. — Всё, — горько сказала она, — ты у меня забрал. Тебе нечего мне давать, ты всё уничтожил. — Я могу дать тебе ребенка! — давяще сказал он, и его тело прильнуло к ней ближе, царапнув коленом по песку. — Ты выносишь моего ребенка, который станет усладой для твоего сердца, ибо такого, какого могу дать тебе я, не даст ни один мужчина. Нам не нужен Акамар, я завоюю для тебя новый трон, как завоевывал для твоего отца царства, ставшие частью его империи. Он её возжелал, и страсть преисполнила его красоту и его речи очаровывающей соблазняющей дикостью, на которую были способны только такие, как он. Он уже не мог представить, что отпустит её, не мог вообразить, что не овладеет ею… не наполнит её собой настолько, насколько сумеет, и дело ведь не только в плоти, но и в душе, энергии, сущности. Он возжелал её страсти, её дикости, её ярости, её желаний… и её тела, разумеется. Его взгляд затягивал в себя, и зрачки принцессы стали больше. Он обещал ей весь мир, а главное — себя, такого, каким был, могущественным и страстным, преданным даже в нелюбви к себе, ибо он её обожал и жаждал служить ей. Она могла не любить его душой, но отдавать тело, и он бы её добивался, он бы делал всё, что она пожелала. Он хотел соединить их страсть и добраться до этого огня любым способом, любым действием, исполняя всё, чего бы от него ни пожелали. И он мог бы её достичь… разгляди он в ней этот огонь до того, как уничтожил всё, что она любила. — Царь умер, — её голос, излившись, повторил его слова, и довольно жестко её рука вцепилась ему в волосы. Взгляд принцессы стал больше, и в нем вспыхнула неистовая ярость. — Да здравствует царь! Черный, объятый золотом кинжал полоснул Багира по горлу, и он встретил это своим прямым немигающим взглядом. Он не смог предотвратить это движение, потому что… был влюблен. Он позволил себя убить, потому что это была она… потому что это был его огонь, его любовь, его «царь», истинная страсть и любовь всей его жизни, то чувство, которое текло по его венам вместе с кровью и которое он так искал. И, падая, он улыбался, истекая кровью всё равно улыбался, не отрывая от неё тот же полный любви взгляд, которым смотрел на Адита. И она узнавала этот взгляд, она… узнала этот взгляд. Но в нем таилась и другая истина. Он не просто так улыбался. «Мой род всё равно переплетется с твоим, — вот о чем он думал, умирая от её руки. — В этом столетии или следующем, но твоя кровь будет захвачена моей, принцесса. Тебе не спрятаться от меня даже убив. И твой огонь так или иначе сольется с моим…» Она не знала, что у него был ребенок, это была тайна, которую он бдел так же неистово, как и любил. И, поскольку в этом было его желание, то даже не достигнув его при жизни он знал, что оно будет исполнено и после его смерти. Потому что это было его желание. Он так хотел, и так будет. Недооценить возможности и силу желаний этого человека было бы ошибкой… и принцесса её совершила с самого начала. Когда веки Багира приопустились, а сияние глаз померкло, когда она убедилась, что он и правда мертв, что не дышит и сердце колдуна больше не бьется, она присела рядом с ним, ладони её легли ему на грудь, дрожаще поднявшись по ней достигнув кончиками пальцев раны на шее… и вдруг неистовый, преисполненный болью и страданием протяжной крик вырвался из её горла, а слезы плотным потоком сошли с глаз. Она кричала и не могла остановиться, в этом крике исходила агонией сама её душа, и то, что она прятала так долго… наконец-то освободилось. Не знал этого Багир, да никто не знал, но принцесса… — Я… — голос её дрожал и срывался, когда её заплаканные глаза смотрели на Багира, — любила тебя. О боги, как же я любила тебя… С самого детства, с той самой минуты, как его красота, ум и очарование пленили её она поняла, что влюблена в этого колдуна, в любовника своего отца. И она тайно обожала его многие годы, видя в нем мужчину, который её никогда не будет. Она… очень любила его, он вырастил её и дал ей увидеть себя как что-то невозможное для обычного человека. Его острый ум, его темная красота, его пьянящая нежность, его страсть даже во взгляде, который он бросал на Адита… и даже то, как он занимался любовью, ведь однажды она увидела это, увидела случайно, потому что это произошло вне царских покоев. Его темное обнаженное тело блестело от пота, а голос срывался звуками, которые бередили в ней, тогда еще совсем девице, чувства, которые попросту растеряли её, но очень сильно влившиеся в её кровь. Он был так прекрасен, так страстен, так… соблазнителен. Сперва она влюбилась в его ум и способности, но когда увидела его тело, его страсть… и всё в ней пробудилось от желания, в тот момент она и стала женщиной, способной желать. Он пробудил в ней эту женщину, он был её любовью… и она знала, что её он никогда не будет, да и сам он не видел в ней того, что увидел перед смертью, она была невидима для него и как женщина, и, тем более, как любовь. И она понимала, как зависим от него её брат, к тому же имеющий чувственную слабость к своему полу, понимала, чем это грозит. Этот колдун… будет просто манипулировать им, вся власть была у него, её брат ничего не имел и не станет иметь без его на то соблаговоления. Багир владел всем: и отцом, и империей. И вопреки её любви к нему, этой её главной слабости, ведь её сердце действительно было в его плену, принцесса всё же выбрала своего брата, приглушив свои личные интересы. Она знала, что Багир не видит в ней ничего кроме царской дочери, и что трон он готовит именно для её брата. Но Багир имел слишком большое влияние на всё, её брат был бы просто марионеткой в его руках. И вот, пойдя против колдуна, принцесса потеряла всё… и в конце концов должна была потерять и его. Когда его сердце воспылало к ней этот подобострастной любовью, когда она поняла, что он в её руках, как она когда-то и мечтала… и она могла согласиться, могла. Он бы заставил её забыть обо всем, он одним собой стер бы всю её боль и всю её печаль. Он был бы её, она бы стала его, он бы дал ей своего ребенка… и его страсть была бы охвачена лишь ей одной. Да, когда-то это была её тайна, спрятанная от себя самой мечта, и даже сейчас, невольно, она ею и оставалась. Но принцесса не хотела забывать ни о чем. Да, она его любила, он стал злым роком её жизни, но она все равно его любила… и убила, потому что всё было кончено. Она могла забыться в его любви, а он мог подарить ей всю власть и исполнить все её желания… но слишком много он отнял ни за что, слишком тяжелыми были его деяния. Он лишил её ребенка, двух мужей, отца, брата… царства в конце концов. Разве после такого она могла принять его любовь? Она не имела права даже на проявления своей, вот почему она так кричала и вот почему так плакала. Потому что да, она любила его, и именно это она проявила, когда схватила его за руку. Она… обнажила зеркало своей души, в котором он увидел себя, она дала ему понять, потому что… и он увидел это, и это позволило ей его погубить. Возможно, и даже она так думала, если бы она попыталась когда-то дать ему об этом знать, когда её отец уже слабел тем духом, который так любил в нем Багир… может быть всё было бы иначе. Может быть, она не знала. Лишь понимала, что любила его тогда и всё еще любит даже сейчас. Он был той же любовью в её жизни, к которой стремился и он сам. И крики разрывали её грудь, потому что всё это пронеслось перед её душой и глазами, и наконец-то вырвалось наружу. Ему, мертвому, она призналась во всем, и его мертвого она обнимала, дыша запахом его кожи и чувствуя остывающее тепло его тела. Она… любила его. Судьба была невероятно жестока. Однако это был не тот мир, в котором любовь смывала все грехи и боль. Пусть она и проявила слабость сейчас, когда он уже умер, и что да, она «приоткрыла» занавес своей души в том взгляде, который позволил Багиру увидеть эту любовь, но не понять её истинной сути… однако пришла она, чтобы убить его. Уже не имело значения, давно не имело, с тех самых пор, как он убил её ребенка, любит ли она его — она убила бы его в любом случае, или бы умерла пытаясь. Разве любовь прощает? Не в том сердце, которое так жестоко растерзали. Да, пускай она унесет эту любовь с собой в могилу, но при жизни она не рассчитывала ни на что, кроме мести. Она любила его… но это её бы не остановило. Минуты текли медленно, как золотой песок в часах колдуна, по воле прихоти переворачивающий их вновь и вновь. Слезы принцессы высохли, а её обескровленные губы стали сухи, когда она отняла лицо от его одежды. Она всхлипнула в последний раз и руки её стали помышлять по его телу, ища что-то. — Где же… — в тревоге дрожь её пальцев усилилась, а взгляд стал острее. — Где же этот камень? Багир очень любил драгоценности, имел большую слабость к золоту и черному нефриту, а так же драгоценным камням. Его любимым, без сомнения, был изумруд… но был еще один камень, который он не просто любил, ведь и камень этот был непростой — черный бриллиант. Этот довольно крупный камень, который он носил в ожерелье на своей шее, был не просто украшением — он был его магической реликвией. При жизни царь подарил Багиру так много украшений, что было не счесть, на их покупку ушла добрая часть имперской казны, но Адит ничего не жалел для своего любовника, с которым часто предавался страсти, когда на нем не было ничего, кроме этих украшений. А порой они оба даже измазывали друг друга специальной золотой краской, или позволяли ей течь по своей коже, после чего предавались своим любовным играм, потому что Багир любил золото, и царь всячески льстил этой его любви. Для него он искал редчайшие, а порой и древние украшения, перстни, браслеты, ожерелья… и вот было у Багира одно, с которым он не расставался, этот удивительной темной красоты черный бриллиант, который колдун использовал в своих ритуалах и поклонениях. Именно его и искала принцесса, точно зная, что луна скрыла солнце не просто так, и что именно с помощью этого камня колдун приложил к этому руку. Но камня при нем не было как бы она ни искала, а те украшения, что были, не составляли для неё никакой ценности, и хотя это был не её приказ, однако сокровищница Багира будет жестоко разграблена, все его украшения разлетятся по свету, и тут уж один бог знает, какие будут переплавлены, у каких будут изъяты камни, а какие так и вовсе будут утеряны. Все его сокровища будут разграблены или утеряны… как, впрочем, и несчастная столица. На найдя магического камня, принцесса пала духом. Она хорошо помнила, что только к нескольким из своих украшений Багир относился весьма ревниво и даже хищно, и хотя царь дарил ему много всего, лишь некоторые из его подарков Багир находил ценнейшими и не расставался с ними никогда. Бросив взгляд на его тело, принцесса увидела один такой подарок и слезы подступили к её глазам. «Нравится? — воспоминания вернули её в прошлое. — Они красивые, правда? А как блестят…» Сады, увенчанные плодами, точно Багир драгоценностями. Сады, залитые солнцем, и темная кожа, источающая ароматное тепло благовоний и духов. Он был так красив среди всей этой пышущей зелени, его изумрудные глаза сияли, а улыбка была сладкой, как алый рассвет. — Принцесса, — он взял её на руки, и она покорно прильнула к нему, уже тогда жадно пожирая его глазами… его и эти драгоценности, — тебе так это нравится? Потрогай… прикоснись. Её маленькие пальчики осторожно и благоговейно коснулись золотых перстней с темными и зелеными камнями, коснулись изумрудного ожерелья… а потом её взгляд застыл на его глазах и принцесса почувствовала, как в её тело словно влился теплый ручей… и куда-то унес её, нежно обтекая собой. — Хочешь что-нибудь? — уголок губ Багира изогнулся в доброжелательной ухмылке. — Твой брат тоже просил. Я подарил ему те браслеты с ритуальными надписями, которые сделал сам. Пусть защищают его от бед лунного божества и прочих химер. Ну а ты? Что ты хочешь? Все украшения Багира были великолепны, драгоценны, притягивающие взор. — Это, — она указала на россыпь изумрудов. — Хочу это. Улыбка Багира немного погасла. — Не могу, — с заминкой сказал он, — это… пришло ко мне из глубин морских, так что… не могу. Твой отец отдал за это едва ли не половину царства, так что… нет. Может, если умру, тогда разрешаю тебе снять с меня мои украшения… хотя нет, — взгляд его стал задумчивым, — похороните меня с символом моей любви. А если «он» умрет раньше, тогда завещаю похоронить меня вместе с царем. Мы были едины при жизни, будем едины и в смерти. Мы будем рядом, когда ступим на тропы подземного мира, и я буду держать его за руку, как и при жизни. И мое ожерелье с черным бриллиантом оставьте. В нем… моя сила. Этот бриллиант… отражение темноты, из которой, я чувствую, был рожден тот, кто подобный камень сотворил. Он, принцесса, великая сила и великая власть… но как по мне он… и сама любовь. Сказав это, он посмотрел на неё и улыбнулся. А она протянула свои маленькие руки к символу любви, переливающийся на солнце глубоким зеленым свечением. И впрямь как морские волны, эта удивительная морская зелень в лучах яркого золотого солнца… — Проклятие… — тихо шикнула она, отчаянная тем, что не нашла бриллианта. В жизни Багира было три главных реликвии, и видит небо, ей не достанется ни одной. — Что ж, так тому и быть… Она не сняла с него ничего, ни одного украшения. Так и оставив его там, принцесса подошла к своему брату, взвалив его тяжелое тело себе на спину, и, согнутая, пошла к выходу. Колдун ей больше был не нужен, а вот брата она не оставит. Она должна… похоронить его тело, похоронить как полагается их личным семейным традициям, и хотя она понимала, что её брат не ляжет в семейный склеп, она знала, какое место бы он сам, если бы был живым, предпочел бы для такого выбрать. Его, маленького, Багир часто уносил на своей спине пантеры в ночную пустыню, когда учил его охоте и развивал в нем ночные рефлексы зрения и реакций тела. Там, в глубине песков, спрятанный за высокими песчаными дюнами был львиный ров с источником воды и тени. Молодой принц обожал это место, маленьким он бегал среди камней без одежды, и даже сохранил эту привычку, когда был юношей, часто предаваясь удовольствию понежиться обнаженным в этом маленьком оазисе. Поэтому да, она знала, где навечно починет его тело, а душа найдет блаженный покой… Выйдя из катакомб, принцесса увидела лишь темное небо и скрытое за луной солнце. Лицо её стало отчаянным, она инстинктивно сжала руки брата, перекинутые через её плечи… а потом взгляд её застыл. Луна… сдвинулась с места, и яркий свет озарил её глаза. Луна… уходила от солнца, уходила, потому что мертв был колдун и больше некому было удерживать её этим черным заслоном, двигать её. Тут же раздались страшные вопли химер, которые в мгновение ока заживо сгорали под яркими лучами солнца. Большая часть из них сгорела, другая зарылась в землю и скрылась в домах, ища спасения… и лишь немногим удалось скрыться в катакомбах, где их не тревожил этот палящий свет, а значит и смерть… Там, среди веяний глубокой темноты, в которой летали частицы пыли и благовоний, крохотные песчинки золота и нити дыма от курильниц, были не только химеры… потому что не одна принцесса проливала слезы за человеком, который был и оставался в её сердце столь многим, что значил собой едва ли не целый мир. Была еще одна женщина, для которой этот мужчина тоже был солнцем, пока она была лишь маленькой планетой, вращающейся вокруг него. Её слезы пахли шафраном, потому что этим маслом были обласканы её щеки. Взгляд немигающий и широкий, и немота сковала губы, сжала горло; из сердца её словно торчали стрелы, которыми его пронзили. Её пышные вьющиеся локоны, казалось, потяжелели от горя, тянущее всю её к земле. Сорванными шагами, на дрожащих ногах, Лорея, чьи глаза не просыхали от слёз, подошла к своему отцу, к своему возлюбленному отцу, самому могущественному мужчине на известном в тот момент Востоке. Вместе с ней, онемевшей от горя, приближались и другие, это были жрецы, глаза которых так же были широко распахнуты, но которые хрипло и очень страшно выли от горя. Они обступили своего «бога», их сердца в этот момент были разбиты и растоптаны. Лорея упала на колени, её дрожащие руки потянулись к телу отца. Слезы стекали с её лица, когда губы, казалось, ради крика уже распахнулись… но лишь стала чаще вздыматься её грудь, она задыхалась от горя, она… не могла поверить. Жрецы проливали горячие слезы, и те стекали по их темной коже, смывая краски, которыми она была покрыта. Тело Багира было увенчано письменами, и они касались их, целовали края его одежды, после прижимая их к своему лбу. И плакали, стенали. Их бог… был убит. — Отец… — голос Лореи дрогнул. — Отец мой… Она не находила слов. Видя его неподвижное тело, понимая, что ничего уже не вдохнет в него жизнь, осознавая, что его больше нет среди живых, что он умер вот так, будучи убитым… позволившим себя убить. И ведь она понимала почему… не могла не понять. Убить его, Багира, могла только любовь, которая была на это способна. Когда Адит ослаб, он убил его, считая, что этот слабый дух погубил его «царя»… было ли жестокой насмешкой судьбы, что он нашел своего царя в той женщине, которую заставил так страдать? Лорея знала, что Багиру было плевать на царство, плевать на империю… всё, что бы он ни совершил, было продиктовано любовью, лишь ею одной. Он любил царя и завоевал для него полмира, исполнив его желание. Он полюбил принцессу и позволил ей себя убить… потому что это было её желание. Он… сдался ей, потому что знал, что не добьется её любви, она лучше умрет, чем даст ему то, что он хочет. И тогда он решил, что даст ей это. — Отец… — по щекам Лореи текли слезы цвета темной стали. — Отец… Она подняла свои глаза туда, куда ушла принцесса. Её глаза сверкнули молодой листвой… потому что были зелеными, от рождения зелеными. Это могло выдать её родство с колдуном, и он сделал так, чтобы глаза её были другого цвета. Она не должна была плакать — вот единственное условие. Но теперь, как и когда-то с тем божеством, она заплакала, и цвет её глаз стек темной дорожкой, обнажив пылающий вокруг зрачка изумруд. И горел он яростью, ненавистью и жаждой мести. — Я вашу волю исполню, будьте уверены, — заверила она, сжимая дрожащими руками ворот его одежд. — Как вы и желали, ваша кровь сольется с её… я всё сделаю, я сделаю это, отец. Ваша воля — моими деяниями. Моя жизнь была сохранена только ради этого, и я доведу дело до конца… поэтому спите в мире, отец, пусть душа ваша будет в покое. Желание, которое стоило вам жизни, я исполню деяниями своей… ибо заплатить заставлю её… за вашу смерть, за вашу смерть. Лорея была слаба в магии и колдовстве, но ведала иные знания, привязанные к материальному миру. Травы, зелья, заклинания, науки, математика и астрология — она всё это знала, всему этому обучил её Багир, и это были бесценные знания, изученные ею и любовно записанные на бесчисленных свитках как ею, так и самим Багиром. Здесь, в этих катакомбах, было всё, что он нажил при жизни, и всё это копилось и было сохранено его черными жрецами, давшими клятву верности ему и его крови, а значит и всем его потомкам. Теперь они служили ей, его единственной дочери… — Взорвите всё, — мрачно прошептала им Лорея, — это… мой приказ. Я знаю, что отец приказал вам заложить подземные ходы порохом под главными городскими пересечениями и дворцом. Взорвите, взорвите всё! Он дал мне волю самой решать, как поступить, если он проиграет. И я хочу, чтобы Акамар сгинул, как и желал мой отец, ибо империя должна пасть вместе со своим царем. Обрушьте этот город им на головы, пока они грабят сокровища моего отца, обрушьте! Жрецы исполнили её приказ и город был разрушен. Уцелели лишь те ходы, которые были нужны самим жрецам… уцелела и гробница, в которой Лорея похоронила своего отца. Он был уложен в гроб из чистого золота и черного нефрита, и место это стало алтарем, на котором жрецы в будущем принимали нового, рожденного из солнца бога, однако это легенда уже из другой истории. Акамар был разрушен, и принцессе пришлось покинуть пустынное царство и свою империю, двинувшись на запад, к морю. Лорея, как её «верная» и самая близкая приближенная была рядом, когда шествие двинулось искать себе новый дом. Принцесса оказалась истинной наследницей своего великого отца-завоевателя и лучшей ученицей своего могущественного наставника в лице Багира. Она смогла выстроить новую империю, укрепить свою власть и закрепить статус независимого царства, которое со временем расширили её дети и дети её детей. Лорея была с ней до самой старости… и именно она, выжидая столько лет, в итоге её и убила. Для неё не имело значения, сколько ждать, лишь бы отомстить. Терпение во имя мести было весьма отличительной чертой их крови. Это случилось ночью, когда царица хоть и не спала, однако сильно страдала от мучавших её болей. Была гроза, и верная подруга была рядом… а вместе со вспышками молний глаза Деяниры увидели и вспышку кинжала, того самого, которым она убила Багира. Но перед тем, как хладнокровно и безжалостно убить её теми же ударами, которыми Багир убил Адита, Лорея поведала ей то, что в будущем станет легендой, потому что славноизвестный род туарегов произошел… именно от этих двух женщин. Две ветви дали эти женщины, главную и подчиненную, но лишь незадолго до того, как быть убитой, царица узнала, что кровь колдуна течет и в её детях. Можно себе представить, каким кошмаром это для неё, умирающей и ничего не могшей исправить стало… потому что именно она ввела жестокую политику преследования колдунов, именно при ней они особо жестоко уничтожались, и такую политику долго соблюдали её дети, вплоть до последней царицы созданного ею царства, и даже после на колдунов продолжалась охота именно из-за влияния Деяниры, которая её начала. А это означало... что и её кровь будет преследовать и будет гонимая этой ненавистью. ...Занавесь вблизи окна качнулась. Оттуда, наблюдая за убийством, смотрели зеленые глаза на прекрасном лице мужчины. Тени обтекали его тело, когда он подошел к кровати, вблизи рассматривая то, что сделала Лорея. Он улыбался. Благодаря своей матери и бабушке он был прекрасно осведомлен обо всем... и сила, передавшаяся ему вместе с кровью, хорошо была им ощутима. Он был весьма похож на Багира, такой же мулат. Да и во всем остальном, включая решимость действий... почти не отличишь от прадеда, которого он обожал и которого, благодаря воспитанию, считал братом Владыки дня, то есть земным божеством, тешась тем, что некоторые ему как живому богу поклонялись. В свое время Деянира произвела на свет мальчика, а Лорея — девочку, причем тайно, никто о её дочери не знал. Отцом для своей дочери она выбрала не кого-то, а одного из сильнейших жрецов её отца, чернокожего черноглазого мужчину, владеющего неслыханной, в сравнении с остальными, магией. Эта девочка стала наложницей у сына Деяниры, молодого принца, и произвела на свет «королевскую двойню»… однако молодому принцу сказали, что был лишь один ребенок, девочка, потому что своего сына, рожденного в этой двойне, верная дочь отдала своей матери, которая заполучила в свои руки потомка смешанной крови. С помощью порталов, на создания которых был способен черный жрец, она принесла ребенка на могилу своего отца и воспитывала его в соответствии с тем, каким желала его видеть, то есть продолжателем воли и силы самого Багира. Он рос в пустыне, набираясь сил, а потом Лорея приблизила его ко двору, связь с которым имели и все его потомки. В итоге так и получилось, что ветвь наследников Деяниры и ветвь наследников Лореи имела один общий корень, одного общего предка — Багира, который еще до того, как возжелать Деяниру, вынашивал план того, чтобы смешать свою и царскую кровь. Правда, тогда он хотел сделать это из-за царя, а не из-за его дочери… От Деяниры пошла главная ветвь туарегов, а от Лореи — вторичная, подчиненная, потому что её наследники были приближены к трону, став спутниками для своих братьев и сестер, хотя это и была тайна. Обе ветви были благородны и сильны, но именно ветвь Лореи взяла на себя и развила большую часть крови Багира, то есть — это были потомственные колдуны. Мужская линия всегда была сильнее, а Лорея забрала именно мальчика, чтобы вырастить его в соответствии с убеждениями и волей её отца. И она же передала ему все знания, всю власть над жрецами и над… многими темными вещами, которые передавались из поколения в поколение. И хотя Деянира вела достаточно жесткую политику, преследующую колдунов, и потомки её придерживались тех же традиций, однако упущенного не возвратишь: в её новом царстве расплодились потомственные колдуны, а её собственные наследники были носителями крови Багира. При её правлении и после неё за колдунами велась жестокая охота, и хотя их уже тогда тянуло в пустыню, они были привязаны к тем, кто восседал на троне, хотя и не все. И всё же история новой империи закончилась той же трагедией, что и предыдущая. Она не то что распалась — она была стерта с лица земли путем обрушившихся на неё морей, высокими волнами кинувшихся на империю туарегов. Однако представители обоих ветвей, точнее способные её продолжить, уцелели, но как народ распались, будучи почти истребленными. Они, как и колдуны, в итоге осели в пустыне, в которую их так неудержимо тянуло, и их было больше чем колдунов — отсюда и окончательное разделение. И все колдуны знали, что зеленоглазые мальчики — это потомки невероятной силы, и туареги это знали… но не рисковали их трогать, и тем более убивать. Они ведали, что это за люди, и какой большой может быть их сила. Неумолимые, могущественные, способные повелевать песками, амбициозные и страстные, неспособные противостоять собственным желаниям, а еще… безгранично хладнокровные в своей ненависти и своей мести. Всё, что им мешает, они без сомнений уничтожат; злопамятные и горячие на внезапную расправу они представляли угрозу и внушали нешуточный страх, причем тем же туарегам, в которых видели своих давних врагов по крови. Среди них, туарегов и колдунов, прослыла легенда, что империя их предков пала, потому что был совершен непросительный грех — убийство бога-покровителя, убийство… земного воплощения Солнца. И небеса, правившие над ним, обрушились на империю водами восставших в буре морей, и поговаривали, что за убийство бога была совершена месть… и устрашающие крики разливались вместе с волнами, и стерла морская стихия наследие Деяниры. Колдуны верили, что был убит кто-то из них, в то время как туареги были уверены, что всё это были происки именно колдунов и что они повинны в этом роковом убийстве. Отсюда и вражда, так сказать, кланов, и хотя в отличии от туарегов колдуны были раздробленным народом, одиночками проще говоря, никто из них не забывал истоки, ибо вместе с силой передавались и знания — колдуны часто не имели кровных потомков, зато выискивали тех, чей цвет глаз мог указать на особую в их верованиях и религии кровь. Что в этой легенде правда, а что ложь, уже нельзя было сказать, но очевидным было одно — империя была разрушена, две ветви слились в один народ и вновь разделились, а колдуны и туареги вели тихую вражду, памятуя об общем прошлом. Такова была древняя забытая история Востока, и таковой была история самого могущественного человека в тогда еще известном мире — Багира, наследие которого было не только в зеленоглазых мальчиках, но и во тьме, которую истребить может лишь солнце, но не пески времени…