Моля зверя о любви

Обида Сюэ Яна могла быть велика, но как часто мы забываем, какой могла быть обида Сяо Синчэня? Разве не был он человеком, способным возмутиться, разве не был мужчиной, способным оскорбиться? И в том и в другом случае речь разумеется шла об уязвлении его личных чувств, его эмоций, его моральной опоры для ведения жизни. Он был мужчиной… был мужчиной. Влюбленным мужчиной. А они как дети: обидчивые, подозрительные, капризные, их гордость легко задеть, их чувства легко ранить. Сюэ Ян был невероятно тонкокожим, способ его мышления обладал устойчивостью каменной глыбы и хрупкостью тонкого льда одновременно. А всё из-за подводных течений, как точившие камень, так и омывая лед, не давая и без того тонкой корке ну хоть немного затвердеть. Сюэ Ян был подобен ершистому котенку, пугающемуся протянутой к нему руки, потому что изведал лишь руки, которые ласково подбираясь нещадно хватали за шкирку. Он сверкал на протянутую ладонь своими большими глазами, шипел и рычал её приближению. Разумеется тот, кто задумал бы подлость не стал бы рисковать и отнял бы руку сразу же, как только её бы коснулись когти. Но была еще одна рука, самая опасная рука, которая продолжала тянуться не смотря на угрозу, а получив укусы и царапины так и продолжала ласково поглаживать голову и уши. В глазах Сюэ Яна Сяо Синчэнь был подобен такой руке, он кусал его и царапал, чтобы понять, как тот отреагирует. Если поймет, что у «котенка» могут быть причины так себя вести вне зависимости от того, желают ему добра или нет, то это давало шансы, что в следующий раз «котенок» усомнится, а правда ли стоит кусать руку, которая, чтобы погладить, проходит через колючий терновник? Но проблема была в том, что Сюэ Ян умел кусать еще и мстительно или просто поддавшись дурному настроению. Или, что было реже и куда весомей, чтобы понять, достаточно ли выдержки у человека, с которым или он сам хочет быть, или тот желает быть с ним, чтобы задумываться о привязанности. Кому нужен человек, легко отмахнувшийся даже при самом незначительном недовольстве, кому нужен этот пленник своих вкусов? Поэтому Сюэ Ян мог вполне намеренно открывать и плохие, точнее уязвимые черты своего характера, чтобы посмотреть, как человек будет реагировать. На его памяти был только один, который всегда знал, что порой Сюэ Ян мог так запутаться что обманывал самого себя и себя же загонял в угол. Да, про него можно было сказать «сам придумал — сам обиделся», но, опять же, скалу и тонкий лед его нрава точили изменчивые подводные течения, порой слишком усердно вымывающие здравый рассудок и утаскивая на глубинное дно беспросветного мрака. Поэтому человеку, влюбленному в Сюэ Яна, требовалось много выдержки, и… много любви к этому обаятельному мерзавцу, чтобы, во-первых, не быть задавленным порой слишком хардкорным эмоциональным (и физическим) багажом, а во-вторых всегда помнить о том, насколько хрупкое состояние этой корочки расписного льда, за которой, осторожничая, скрывалась чувственная и откровенная душа, порой робко выглядывая на источник тепла, который внушал надежду на ласку или любовь. Но да ладно, с Сюэ Яном всё понятно, что он был нелегким испытанием и серьезным вызовом было слишком очевидно. Но что же Синчэнь? Неужели он так и есть, просто робкий и простодушный молодой мужчина, который не таит в своей душе и капли зла? О зле, пожалуй, сказано слишком громко, сподручней будет использовать слово «искра». Искра имеет способность внушать свою смешную беззащитность и не казаться опасной до тех пор, пока не попадет в почву, благоприятную для того, что называлось «полыхнет». Искра могла жить в душе человека и долго чахнуть в её сырых или спокойных глубинах. Но стоило ветерку перемен надуть туда сухих листьев приближающегося рока, стоило выстелить даже тончайшую дорожку из пороха, и та самая крохотная искра вспыхивала в прежде чинных оврагах души едва ли не небесным пламенем, причем порой так стремительно, что и сама не сразу понимала, во что превратилась. От искры к пожару — одно дуновение ветерка. От искры к взрыву — тончайшая дорожка из пороха, ведущая к опасному источнику сжатого газа. Она может тлеть и тлеть, терпеливо и неспешно поедая пороховой песок, что было схоже с выражением «всё пилят и пилят…» Но вот дорога терпения заканчивается, а впереди лишь мутные завихрения газа. И взрывается так, что от грохота закладывает уши, а глаза слезятся от слишком яркого огня. Разумеется сильнее всего пострадает тот, кто будет ближе всех к источнику взрыва… По воле неумолимого рока таким «ветерком», копившим слишком много листьев и пороха, был Сюэ Ян. А искрой, которую всем этим нещадно окружали, был Сяо Синчэнь. Он, вопреки всему, не был безумно терпелив, он был скорее уязвим и отчасти бессилен перед подобной слабостью. Он был чувствителен в той же степени, что и раним, имел слабость принимать что-то слишком близко к сердцу и раниться этим до боли в этом самом сердце, причем по нему было видно, что он ранен, он не мог этого скрыть. Поэтому его искра, полыхая, сжигала его самого больше, чем то, что было рядом: Синчэнь страдал, когда его душу пожирало печальное пламя предательства, вот почему… сейчас он плакал. Выходка Сюэ Яна очень дорогого ему стоила, и прежде всего потому, что он не рассчитал силу «укуса». Да, он не так планировал кусать, и признавал, что совершил ошибку, слишком переборщил. Слишком. В своих планах он подразумевал, чтобы Синчэнь лишь метался в противоречиях «было или не было», но… не напрямую заявлять ему об этом. Даже своим телом. Особенно телом. Сяо Синчэнь увидел то, что Сюэ Ян не сумел скрыть, и это погубило его, создав именно ту картину, которая не оставляла шансов оправдаться. Пьяный, с наливающимися засосами по всему телу, пахнущий чужой косметикой и пришедший в чужом платье — разве был в этом мире еще более одноцветный и прямой ответ «да, я тебе изменил», не считая признания в словах? Боль и невероятная обида терзали всё существо Синчэня, Сюэ Ян сделал ему настолько больно, насколько и мог человек, который на коленях признаваясь в своей страсти первым нарушил негласную границу верности. Это было очень важно, даже в таких конфликтных отношениях, держать эту верность, потому что она сильнее прочего подтверждала самые отчаянные клятвы. До тех пор, пока они не расстались бы физически, границу этой верности нельзя было пересекать, потому что конфликты имели способность затягиваться, испытывая на прочность, и показателем доблестной борьбы и высокого терпения служила именно абсолютная верность. Ты не можешь, заявляя об испытуемых чувствах, бежать гасить пламя страсти к кому-то другому, даже если субъект твоих признаний не дается в твои объятия. Измена в процессе разрешения этого конфликта просто-напросто сожжет мосты доверия, лишит прежних противоречий и охладит любое сомнение, влияющее на чашу весов будущего решения. Сюэ Ян попался на слишком грубый расчёт, он и сам это понимал. Это был слишком подлый и слишком тяжелый удар для человека, который и без того метался в сомнениях о «благопристойности» юноши еще в самом начале их отношений, когда проведя с ним ту страстную ночь Сяо Синчэнь уже сомневался в верности Сюэ Яна. А тут, можно сказать, явление Христа народу во всей своей «затраханной» красе. Как тут было сдержать вал боли в самой душе… Эта ошибка могла стоить Сюэ Яну очень дорого, а под дорого, разумеется, подразумевался окончательный уход Синчэня, или, что даже хуже — холод его чувств. Такое порой бывало и в очень большой любви, когда чувство от предательства было настолько сильно, что вытесняло собой всё другое, даже прежде такую сильную любовь. Сюэ Ян бездумно проломил ногой чужой тонкий лед и остался лежать на самом краю бездны, будучи в опасности, что она вытянет его из берегов памяти и затянет в пучину, которая более не даст ему вновь воссиять в сознании влюбленного в него мужчины. Он лежал там, неподвижный, молчаливый, изможденный как давняя мечта очень старого человека, который всё силиться в неё краски вдохнуть, да никак не может очертить её, не может вызвать её сияющий облик в своей памяти. Сяо Синчэнь плакал, даже сказать, отчаянно рыдал, так сильна была боль его сердца. Мысль о том, что Сюэ Ян предал его ввергала мужчину в состояние неконтролируемого горя, истязая непреодолимым ядом всю его выдержку, весь его самоконтроль. Он стенал так скорбно, словно оплакивал кого-то, будучи бессильным что-то вспять обернуть. А ведь было что — Сюэ Ян. Он ведь изменил ему… как такое выбросишь из головы, как ужиться-то с этим? Юноша не верен ему, юноша ушел, чтобы любить других и сделал это, разделив с ними ложе, похоже, даже не один раз. Всё, это был конец, больше нет смысла сопротивляться. Только уйти, ведь своим поступком Сюэ Ян омрачил даже ту невеликую радость Синчэня, как любование его красотой, обожание его вредного и вспыльчивого нрава. Он ведь… нет, он не говорил, что не будет изменять, но говорил то, что подталкивало к мысли, что он будет ждать! Будет ждать! Что сам будет домогаться, даже без разрешения, что не отказывается от своего желания вновь разделить с ним ложе. И тем не менее всё же уйдя к другим… «Ненавижу…» — безумно хотелось сказать Синчэню, но вместо этого прозвучало лишь тихое «не могу», сказанное на тяжелом выдохе, в то время как он задыхался слезами. Больно… это было слишком больно, это было слишком… непреодолимо. Он всё шептал «не могу, не могу…» словно взывал к пощаде, потому что и правда не может… выдержать такую боль. Мысль, что Сюэ Ян действительно разделил ложе с другим, резала заклинателя по живому, пожалуй, даже излишне больше, чем должна была. Возможно причина была в том, что Сяо Синчэня никогда не предавали, и он правда не знал лукавства подлой души. Но вместе с тем он так же не знал и столь оглушающих любовных чувств к другому человеку, а любя кого-то не можешь стерпеть его близость с кем-то еще. Не… можешь. Это было невозможно, не для пылкого и ранимого сердца. Скажем, измени Синчэнь Сюэ Яну, и тот бы взорвался не слезами — это был бы ад на земле, он бы сошел с ума от ярости и обиды, он бы убил всё, что дорого Сяо Синчэню, а его заставил бы смотреть. Если бы Сюэ Ян имел такое неопровержимое «доказательство» измены, он бы впал в немыслимую ярость, так как его чувства были еще более уязвимы, плюс он был слишком подвержен собственничеству, был слишком ревнив, слишком импульсивен. Измени ему Синчэнь, и это оскорбленное сердце вытащило бы из себя этот подло воткнутый кинжал и вернуло бы его в сердце предателя. И, пожалуй, именно это убило бы душу Сюэ Яна, если не сказать, что и его самого. Если Сяо Синчэнь мог подвести всё к унылому и затворническому скитанию с исполнением какого-то там долга, то Сюэ Ян бы не успокоился, пока боль не сожгла бы его до конца. У него не было тех сил, которые вытащили бы его из такой глубокой бездны, вот почему Сяо Синчэнь так хотел быть сильным — он должен был быть сильным для них обоих, потому что единственным, кто мог вытащить Сюэ Яна из пропасти, был тот, из-за кого он там оказался. Сюэ Ян не мог совладать со своим влюбленным сердцем, он остро нуждался в том, что поддержало бы его и успокоило, охладило пыл и согрело бы чувство доверия. Он безумно нуждался в поддержке, особенно в том своем состоянии, когда терял себя настолько, что переставал это контролировать… Но сейчас речь не об этом, а о поступке, который он неосторожно совершил. И он тоже понимал, что это жестоко, ведь не мог же он не заметить, что вопреки сопротивлению Сяо Синчэнь не бежит искать утешения, не сводит его с ума и страсть до такой степени, чтобы сдаться первой благосклонной улыбке в свою сторону. Нет, он терпел и скрывал свои чувства, и Сюэ Ян, как бы ни злился на него, а эту верность ощущал. Он ведь даже не боялся, что Синчэнь пойдет и ему изменит, ему даже мысль подобная в голову не приходила. Он был абсолютно уверен, потому что интуитивно ощущал эту надежность, и она действительно оправдывала себя. Сюэ Ян не сомневался в Синчэне, но жестоко заставил сомневаться того в себе. И это было ужасно, настоящая катастрофа! Во почему, когда Синчэнь вернулся, ему нечего было сказать, вот почему он даже не смог обругать его так, чтобы заклинатель понял это. Сюэ Ян… сходил с ума от мысли, что Синчэнь действительно не вернется, и такую свою вину он из-за этого ощущал, что был готов бить себя в голову и дышать огнем, дабы зверствовать с еще большей яростью. Он понимал что совершил ужасную глупость, чуть ли не роковую оплошность. Как и понимал, что не оправдается за это… просто нечем будет. Он теперь ему не поверит, он не захочет ему поверить! Что делать?.. Что же делать?! Но до этого стенания было еще три дня, ведь сейчас, только-только уйдя из дома и схоронившись в лесу Сяо Синчэнь задыхался первыми, самыми тяжелыми волнами боли, против которых он либо выстоит, либо утонет под удушающим гнетом их веса. И это было важно, то, как эта борьба с глубоким отчаянием закончится. С одной стороны он так дрожал в рыданиях, чтобы хоть как-то излить ужасную горечь своих преданных чувств, а с другой стороны пережидал первые вспышки бури, последствий которых и сам не знал. Он либо действительно уйдет, либо… а что «либо»? Что ему оставалось делать? Сюэ Ян отверг его, измена тому доказательство. Был ли смысл подле него находиться? Это уже было откровенным унижением… Говоря по правде, состояние такого глубокого и травмирующего уныния весьма негативно сказалось на вообще всем состоянии заклинателя. Первую ночь и первый день он попросту плакал, порой забываясь в тревоге снов, умостившись на удобном ложе мха под высоким деревом. Он то засыпал, то, вздрагивая, просыпался и первые секунды ничего не понимал, а затем, когда память вновь ярко вспыхивала в его голове опускал голову, теряя лицо за занавесом падающих на грудь длинных волос и за скрещенными на коленях руками, ладони которых безвольно свисали, особенно дрожа, когда холод поднимался от кончиков пальцев. Они были холодными даже при ярком свете солнца и сам заклинатель тоже дрожал. Он вполне мог заболеть с горя, и ведь он даже не ел, только пил, спускаясь к ручью. На второй день Сяо Синчэнь, изможденно прижимаясь спиной к дереву пытался выровнять дыхание, чтобы заняться дыхательными практиками, но не мог. Его бледное истощенное страданиями лицо выглядело измученно и печально, Сяо Синчэнь даже не открывал глаза, чуть отвернув голову от солнечных лучей, которые неприятно резали по глазам даже за пологом опущенных век. Кое-как собравшись с силами он погрузился в восстанавливающую медитацию, по мере возможного насыщая энергиями свое тело. И похоже успешно, во всяком случае желудок больше не трубил тревогу, а общие силы худо-бедно вернулись. Заклинатель встал, даже пробежался, используя цигун и прыгая по веткам, вдыхая полной грудью чистый лесной воздух. Удивительно, но даже без наличия того химического загрязнения, которое ждало эти земли в будущем, уже сейчас в городах было нечем дышать и нечем поддерживать покой. Люди постоянно толпились, поднимали пыль, шумели, были в бесконечной тревоге и делах. Такой ритм жизни врывался в разум и нарушал душевный покой, а тяжелый, наполненный пылью и запахами снеди воздух неприятной горечью оседал на языке, поэтому даже в такую эпоху пойти подышать лесным воздухом означало подлечиться и попросту отдохнуть. Задевая осторожными движениями шуршащую листву Сяо Синчэнь отворачивал от неё взгляд, не имея терпения спокойно смотреть на неё. Она была зеленой, а цвет этот слишком явственно указывал на кое-что, что Синчэнь до сих пор прятал, не имея сил и смелости подарить это тому, кто занимал все его мысли. Интересно, а есть ли у Сюэ Яна зеленое платье? В одежде ему бы очень подошли насыщенные оттенки хаки и красные цвета, сочного вишневого оттенка, например. Цвет темной вишни в сочетании с его смольными волосами и черными глазами был бы просто… Сяо Синчэнь одернул себя и печально отвернул взор. Даже думая о Сюэ Яне он представлял его в тех красках, которые сами по себе были неприличными, ведь красный — цвет не только страсти и войны, но и… супругов. Свадебный наряд ведь тоже был красным, но… не цвета темной вишни. Такие оттенки в одежде были скорее редкостью, потому что такую краску для шелка было трудно создать, но она всё же была, хоть и стоила безумных денег. Одежду цвета вишни просто нереально было использовать навынос, только в пределах дома… спальни, если быть точнее. Ни один уважающий себя человек не покажется в таком платье на публике, ведь это было дерзко, до неприличия дерзко. Странно, но чем дальше думал об этом, тем ближе и ближе сталкивались понятия дерзости и неприличия с одним конкретным именем — Сюэ Ян. Просто Синчэнь так ярко представил его в этом платье, что почти потерялся в этом. А вот потом случилось странное. Опьянев на мгновение от этих мыслей он тем не менее не впал в эйфорию чувств, он… снова заплакал. Ему стало до ужаса обидно, что он всё еще восторгается дивной красотой юноши, что в мыслях своих всё еще теплится его полон очарования облик. Очарования, а не подлости и измены, которую он совершил. И Сяо Синчэню стало настолько плохо, настолько горько от силы своих чувств к нему, что горло попросту жестоко сдавило. И это было так больно, что даже слезы, идущие к его глазам, не сразу смогли вытечь — сжатое горло сжимало всё, и было так больно, потому что слезы никак не могли вытечь. Но всё же он заплакал, присев на ветке, и задыхаясь от кошмарной боли обнял себя руками, понимая, как сильно любит и как сильно это его ломает. Он не мог отказаться от своих чувств, не мог начать ненавидеть этого человека. Проще уж было себе кровь пустить, нежели вытравить его из своего сознания. Авось может с кровью бы и вытек, может не стала бы тогда больше она приливать к постыдным местам, тревожа глубокие пороки. Кто сказал, что воля решает всё? Какую волю нужно было проявить, чтобы заставить себя ненавидеть того, кто тебя предал, если сердце никак не желало от него отказаться? Разумом ты понимаешь, что всё, а вот сердце… не желает отпускать. Ему больно, оно чувствует себя преданным, но вместе с тем и беспомощным, ведь не в силах уйти от этих чувств, не в силах отказаться от них. Может от самого Сюэ Яна и можно было сбежать, но вот от чувств к нему… нет, это казалось невозможным. И это был вовсе не выбор, а именно беспомощность. Ты просто не можешь противостоять этому, не можешь и всё. Ты говоришь себе «не люблю», говоришь «уйду», и действительно уходишь, уводят тебя ноги как можно дальше, действительно не любишь, более не даваясь в объятия и любовь телесную, страстный порыв своего тела обводишь решеткой, через которую лишь солнечный свет воспоминаний, единственный, который коснется твоей кожи. Но не любить физически — не значит не любить вообще, а унести ноги — не значит уйти от чувств. О нет, вот как раз от них бежать то и некуда, потому что как бы быстро ты ни бежал, а они последуют за тобой, они постоянно в тебе, и в какую бы новую точку ты себя не загнал, они тоже туда придут. Вместе с тобой. Сердце Сяо Синчэня билось глубоко и гулко, такие сердечные ритмы изможают, причиняя ослабляющую боль. Так бьется сердце, захваченное ветрами чувств, так бьется сердце, стенающее в любви. Грудная клетка горит, там просто моря огня, поднимающегося как волны, бьющиеся о ребра и постоянно накатывающие на сердце. Они терзают его и мучают, они сводят с ума разум. Они словно удар плети, говорящий: «Беги, беги к нему. Заключи его в объятия, прижми к груди покрепче, поглубже вдохни его запах. Ради всех богов, заключи его в объятиях, прижмись к нему сильнее, чтобы он врос в твое тело. Неужели ты не чувствуешь, что внутри так пусто, потому что его там нет? Так скорее же прижми его к себе, обними, обними, обними…» И Синчэнь практически выл от этого «обними», которое просто терзало его, словно он был в аду, а это была его пытка. Он и правда был в аду своих чувств, а пыткой было само избавление от неё — Сюэ Ян. Его образ терзал Сяо Синчэня и мучил, потому что был безнадежно далеко и близко одновременною. Казалось в любой момент он мог в несколько минут пересечь огромное расстояние леса и вернуться в город, найти этого лживого мерзавца и попросту заключить его в объятия, всё равно что воды напиться, умирая от нестерпимой жажды. Но вместе с такими мыслями Синчэнь понимал, что в этом спасении его окончательная погибель. Сдавшись на милость столь уязвимой слабости своих чувств Сяо Синчэнь был обречен на то, что Сюэ Ян попросту из него веревки вить будет, а это… счастья не принесет никому из них. Ну не мог Сяо Синчэнь всецело сдаться в плен Сюэ Яну, не мог! Сюэ Ян был не таким человеком, который держал бы в узде свой непостоянный нрав и свою тяжелую натуру, плясать под его дудку было всё равно что позволить Сюэ Яну быть рабом своих же собственных страстей, ведь потому он был так несдержан и импульсивен, что не он руководил чувствами, а они руководили им. Он слишком легко сдавался в плен своему настроению, под влиянием которого порой творил вещи, о которых сам же и сожалел! Разумно ли было давать палку в руки такому ребенку — он того гляди и себя ненароком зашибет! Синчэнь это хорошо понимал. Если бы не понимал, кто его знает, не перевесила бы чаша Сюэ Яна чашу Сяо Синчэня на весах их нелегких отношений. Одно дело позволять себе полную слабость к кому-то, хотя бы веря, что у того хватит ума своего партнера от глупостей беречь, и совсем другое четко видеть, что причина твоей слабости откровенно не заинтересована в том, чтобы у этой сорвавшейся с высокой горы тележки был хоть какой-то тормоз! Какая разница, кто кого переиграет — в тележке ведь они оба! А значит, оба и пострадают, когда крутой склон горы закончится, а тележку остановит разве что стена или скала, в которую та врежется на полной скорости. Так что, проще говоря, находясь в одной машине с Сюэ Яном кто-то должен был быть водителем-извозчиком, а кто-то Сюэ Яном, кто вылез бы в люк на крыше и орал бы попутному ветру. Рассчитывать в этом плане на Сюэ Яна всё равно что позволить ему вести машину своим задом, которым он прижмётся к рулю, оседлав водителя. И ведь ему будет решительно всё равно, что машина будет на ходу, что им кто-то может выскочить навстречу. Нет, только хардкор, только безумная слепая гонка за удовольствиями. Вот почему нужен был кто-то, кто припарковал бы это средство передвижения, именуемое судьбой, и, если уж пассажиру совсем невтерпеж было, удобно расположиться с ним у ближайшего дерева, хотя бы, потому что пассажир был лицом настолько заинтересованным, что встать в характерную позу на обочине и класть одно место на возможных зрителей было очень даже в его духе. Или, такое тоже было возможным, довольствоваться позицией всадника, пока некто, нырнув ему под руку, хоть одним глазком будет наблюдать за дорогой, вжимая пальцы в руль, чтобы до синяков не сжать ими одну вредную задницу… Хотя, да, задницы там было достаточно, чтобы долго и вволю измываться над ней за все пережитые унижения. А в самом деле, изгрызть эти две аппетитные половинки и отшлепать их до посинения было той самой мыслью, которая порой меняет ход истории. Ну, то есть, такой силы она была, что поворачивала любую ситуацию на свою пользу. Ну, или же конкретную задницу разломом к нужному месту… К вечеру, увы, ни дела, ни мысли не улучшились. Синчэнь продолжал страдать, будучи похожим скорее на белого призрака, чем на человека, который скрытно прятался в лесу, оплакивая свою печаль. Делать… что же ему теперь делать, как быть? И важнее всего как же… как же извлечь эту острую, пропитанную любовным ядом стрелу из своего сердца? Этот яд пропитал собой всё сердце, уже разнесся по крови, уже омыл его тело не один раз. Так что же, умереть с горя? — Я же… не настолько слаб, — тихо прошептал Синчэнь, невольно выделив эту гибельную мысль. — Умереть, потому что… больно? А как же те, кому я дорог и кто… дорог мне. Будет ли Сюэ Ян плакать, если он умрет? Нет, не будет, очевидно же, что не будет. Он посмеется над его трупом и развернется, уходя в широкие просторы своей свободной жизни. Представить, как он будет рвать не себе волосы от отчаяния, как будет кричать и стенать, чувствовать до конца жизни вину… но был ли Синчэнь таким человеком, который, без сомнений, сделает непоправимым то, что еще можно спасти, а если не спасти, то увести, сбежать туда, где горе будет кричать только из его сердца, а не… из оскорбленных и униженных уст, которые столько раз молили о любви. — Я, наверное, должен был быть умнее, — думал он, бессознательно переводя это в разговор, — у всякого терпения есть предел. Вот и у Сюэ Яна он есть. По крайней мере теперь я знаю где его верхний рубеж. Правда я не думал… не думал, что он «так» будет мстить мне… Он так не думал и был прав, хоть и не знал об этом. Сюэ Ян испытывает к нему чувства, вот почему он не поступил бы с ним так. Он просто… оплошал, обида его была слишком велика и он позволил ей увлечь себя чересчур бурно и сногсшибательно, в прямом смысле. Какая жалость, что время невозможно повернуть вспять, какая жалость, что Сюэ Ян неустойчив к алкоголю, а Синчэнь — что слишком чутко спит или не спит вовсе. Особенно в ту ночь. Усни он покрепче и быть может… да нет, не может, утром бы всё раскрылось. А может девушки бы, всполошенные его громким приходом, что-то бы сделали? Такое вполне может быть, будь у них больше времени и возможностей для маневренности. Они бы выволокли Сюэ Яна из комнаты, спрятали бы его на втором этаже и хотя бы вымыли бы, и всё, что осталось бы, это опьянение и лихорадка… Пока Синчэнь надрывался в своих мыслительных противоречиях до вздутых вен в местечке между бровью и виском, он не сразу и понял, что часть его руки обжигает чем-то влажным и… отдающим не очень приятным запахом. Сяо Синчэнь медленно поднял голову и было напряженные брови сами по себе разгладились. — Нечто… — слабо прошептал он, выдавив из себя такую же слабую улыбку. — Это ты… Это был он. Лохматый, слишком здоровый в сравнении с другими собаками, верный пес своего хозяина и прекрасный сторожевой воин. — Что же ты делаешь так глубоко в лесу, мальчик? Сяо Синчэнь стал гладить его, пёс по-прежнему громко дышал пастью, вывалив из неё свой шершавый язык. Он чуть взвыл, чувствуя исходящую от Синчэня боль, и пригнулся на лапы, выдав скорее какой-то сопротивляющийся звук, спрятанный в скулеже, а затем резко подскочил, словно хотел побегать и ему не терпелось. Как он его нашел, почему так свободно отпущен в лес… что он вообще здесь делает? — Твой хозяин с тобой? — слегка дернулся Синчэнь всматриваясь в сгущающийся полумрак. — Вечно с тобой так, шатаешься по лесу, а потом у меня проблемы… Ну, он не был так уж не прав, в конце концов прошлая такая встреча не была особо приятной, хотя пес особо то и не виноват. Он полностью сел на лапы и подставил голову, Синчэнь начал машинально её гладить. Он подумал о том что возможно Сюэ Ян уже обнаружил его присутствие и сам выпустил пса, однако в таком случае он бы уже был здесь, а собака, похоже, была одна. Синчэнь не знал, что в конкретно этот промежуток времени Сюэ Ян валяется в бессознательном, даже сказать тяжелом положении и больше бредит, чем пребывает в сознании. — Хороший, хороший… — испытывая душевные муки легче всего это вынести если рядом есть живое существо, особенно животное. Оно хоть и не умеет говорить, но есть ощущение, что оно понимает тебя, понимает, что тебе больно и осторожничает, тем не менее оставаясь рядом. Кошки в этом плане были не такими нервными, как собаки, но оба в одинаковой степени не покидали своих хозяев. У Сюэ Яна была кошка, но довольно гоноровая, её редко можно было увидеть в доме, если Сюэ Ян сам бы не приволок её. А вот пёс… всегда был рядом, потому что такой была его верность. В ней совсем не было место для себя любимого, только для любимого человека. Кошки ценили лишь свою приватность, в то время как собаки заменяли «свое» на «хозяйское», по сути врастаясь своими желаниями в существо любимого человека, и всё благо для себя питая исключительно от взаимодействия с ним. — Ой, что это? Собаки той породы, которая принадлежала Сюэ Яну не линяли, их можно было только остричь как овцу, поэтому Синчэнь удивился, когда в его руках остались как он думал волоски шерсти. Активировав в ладони шар света он присмотрелся к этих «волоскам» и увидел что они были темного цвета и… это точно были не волосы. Это были нити, причем добротные нити хлопка. Взгляд Сяо Синчэня стал напряженным, он засунул руку в рукав и вытащил оттуда тот самый оторванный Нечто клок, который забрал у него ранее. Цвет нитей совпадал, вот откуда они были. — Странно… — имея хорошую, редко когда подводившую интуицию, Синчэнь слегка сузил глаза. — А ну-ка… Приложив немного силы он открыл псу пасть и приложил к зубам ткань. Если бы в рукав вцепился пес, то с таким объемом пасти вырванный клок был бы намного больше, как же он сразу этого не понял. Эта же часть ткани была меньше и только сейчас приглядевшись к краям, он увидел ясные следы зубов, которые были… с очевидными углублениями. Такие могут оставить только одни зубы — человеческие. Но, тогда… кто же мог настолько сойти с ума, чтобы отодрать клок от чужой одежды, более того — одежды Сюэ Яна! Сяо Синчэнь невольно сжал клок сильнее, ощутив укол вины за то, что после встречи с Сюэ Яном стал крепок только задним умом, но тут же возложив ладони на голову пса закрыл глаза и практически без сопротивления проник в его память. Проделывать такое с животными было трудно, ведь они и видят, и слышат мир совершенно иначе и иначе это воспринимают. То, что понятно для них, человеческому разуму может показаться бредом или галлюцинациями. Но куда большую проблему доставляло то, что пес был слишком мохнат и глаза его были закрыты шерстяными сосульками, которые обильно покрывали всё его тело. Оказаться в нужном отрезке времени оказалось сложнее, чем Синчэхнь думал, но тем не менее он нашел в закромах собачей памяти ту самую ночь и немедленно влился в неё своим вниманием. К сожалению пришлось долго смотреть то, чем занимался пес до того самого момента, когда Синчэнь выпрыгнул тогда в окно, спасаясь бегством от Сюэ Яна и собственных безумных желаний. Вот он выпрыгнул, вот из окна прозвучал крик Сюэ Яна, причем очень неразборчивый — пес ведь не понимал человеческую речь, его мозг не складывал услышанные звуки в слова, а потому они скорее текли, нежели были собранными. Вот проходит какое-то время, шум и грохот в комнате успокаивается. Как и вой. Услышав, как Сюэ Ян выл в ту ночь, Синчэня больно кольнуло в сердце, но он сдержался, уговаривая себя, что всё это ложь неудовлетворенного желания юноши. «Кричит просто его тело, — уговаривал себя заклинатель, — просто тело, неудовлетворенное тело…» Прошло еще время, небо стало максимально черным, как обычно бывает в преддверии рассвета. Звук раскрытых врат потревожил пса, до этого он спал и всё для Синчэня было окрашено во тьму. Во двор кто-то зашел. Пес сразу же начал приглушенно рычать. — ..! — непонятным звуком прозвучал голос и кто-то что-то бросил в дом. Странно, но громыхнуло так, словно взорвали небольшую дымовую шашку. — …дело! — Сюэ Ян выскочил наружу, дыхание его было тяжелым. — Сидеть! Это уже было сказано псу, ведь тот настолько разволновался, настолько растревожился, что Синчэнь никак не мог понять почему. — Ума лишились? — пес смотрел прямо на Сюэ Яна, платье которого болталось по краям, когда он подошел. — Уберите это отсюда, иначе… Дальше всё произошло слишком быстро. Пес сразу же рванул с места, когда на Сюэ Яна накинулся один из двух людей. Они шли странно, один поддерживал второго, голова которого буквально свисала, длинные волосы почти болтались по земле. Но вот этот второй издал глухой рык и слишком резво бросился на Сюэ Яна. Тот одной рукой успел вжать ладонь в голову нападающего, чем остановил его, но вторую руку не успел убрать и человек… вцепился зубами ему в рукав, продолжая при этом рычать. В потасовку затесался Нечто, без церемоний сжав пасть на ноге человека, но тот даже не вздрогнул. Синчэнь ощущениями пса ощутил, как тому стало… противно, во рту появился гнилой привкус и запах… этот омерзительный гнилисто-сладкий запах, настолько отвратительный, что заклинателя сразу же затошнило. — Чертова тварь! — яростный рык вырвался из горла Сюэ Яна, когда он всё же вырвал свою руку, оставив в зубах нападающего тот самый клок, и сразу же бросился к собаке, оттягивая её к цепи. — Место! Он явно спешил, заключая пса на цепь, сам же, когда закончил, снова подошел к паре людей, начав безжалостно колотить одного из них ногами. — Легче… — Он испортил мне платье! Зачем он здесь?! Дальше послышалось какое-то шушуканье, и Синчэнь невольно напрягся, когда некто слишком интимно-близко стал что-то шептать Сюэ Яну на ухо. Тот обратил на него резкий взгляд, в котором читалось… удивление. — Нет, — сразу же ответил он. — Куда хочешь прячь, это меня не касается. Дальше они начали негромко спорить, правда, чтобы это было негромко для Сюэ Яна, ему пришлось жестикулировать руками и рычать, потому что он и так был раздражен выходкой Синчэня, а тут еще один раздражитель как снег на голову свалился. В итоге они оба подняли неподвижное тело, перекинули его руки через свои плечи и потащили его к воротам, за которыми, насколько Синчэнь смог рассмотреть, кто-то был. Он прятался в тени и были видны только очертания скрещенных на груди рук. В итоге Сюэ Ян ушел с этими людьми и не вернулся до рассвета, с наступлением которого пришел пастух, чтобы забрать Нечто на пастбище. Сяо Синчэнь вынырнул из воспоминаний пса, но дыхание его не выровнялось. Он встал со своего места и было привычно хотел встать на меч, но вовремя вспомнил, что давно потерял его вместе с потерянной честью. Однако же лицо его изменилось не из-за этого. Он, медля, полез в рукав и достал оттуда… мешочек-цянькунь, тот самый, который хранился под брезентом в доме Сюэ Яна. Да, уходя он зашел на кухню и забрал его… теперь у него есть этот черный меч, его единственное оружие помимо магии. Мужчина крепче сжал цянькунь в своей ладони… К склепу он, можно сказать, летел, прыгая по веткам черных от ночной тьмы деревьях, и почему-то все помыслы, вся интуиция и всё внутреннее чутье вели его именно туда. Возможно он еще не успел этого осознать, но его подсознание сразу узнало одежду на том человеке, которого тащили, а так как у Синчэня была прекрасная память, то она сразу же привела его к тем четырем дням, что он провел за чертой города, обследуя вскрытые могилы и… склеп молодого господина, под которым обнаружил зарытые органы и конечности из осквернениях могил. «Он двигался, — думал Синчэнь, вспоминая видение, — был агрессивен, слишком резво нападал, стремясь к живой человеческой плоти. Того несчастного явно оживили, но что-то пошло не так и он потерял способность к постоянной активности. Зачем его привели к Сюэ Яну? Кто привел его к Сюэ Яну? Он ведь явно знает этих людей, но отказал им. И мертвеца не испугался…» Пфф, испугался… да он так колотил его ногами, словно это уже был рефлекс. Но Синчэня удивило далеко не импульсивное поведение Сюэ Яна, на которое он втайне пускал слюни из своего благородного рта, умеющего, просто для справки, делать классный минет. Он сам, кстати, об этом не знал. Зато была одна весьма довольная сволочь, которая об этом знала, и поскольку была очень не прочь снова это испытать, из кожи вон лезла, чтобы добраться до голой кожи одного строптивого заклинания. — Скажи, что тебя просто используют, — тревожно молился Синчэнь. — Скажи, что тебе угрожают, если не будешь им подчиняться. Ты темным заклинателем быть не можешь, нет в тебе этого! В таким мыслях он наконец-то прибыл в тот самый склеп, который был закрыт, но кладбищенского сторожа в лице старика не было. Синчэнь тихо пробрался внутрь, нашел тот самый гроб и вскрыл крышку. Внутри, не истлев ни на день, лежал тот самый молодой господин, мертвый господин. Сяо Синчэнь осмотрел его, выбросил в воздух талисманы для обнаружения темной Ци, проверил землю под гробом. Там исчезли органы и конечности, а от трупа больше не веяло тьмой, но… почему он всё еще такой… свежий? Синчэню показалось, что мужчина даже похорошел немного с того дня, когда он последний раз его видел. — Прошу прощения, — тихо сказал он, раскрывая пальцами его челюсть. Веки заклинателя замерли, взгляд стал настороженно-удивленным. — Что?.. Он очень бегло осмотрел её, интуитивно уходя от детального осмотра, потому что… ну не хотел он снова быть правым. А он был. Вот она, между семеркой и восьмеркой, частично зайдя в горло. Синчэнь дернул за кончик и вытащил из рта трупа нить. Темную нить. Из рукава Сюэ Яна. Сомнений быть не могло. Заклинатель вздрогнул, когда его слуха достиг звук приближающихся шагов, таких тихих и осторожных, что именно это их и выдавало. Напрягшись всем телом он тем не менее быстро закрыл гроб, вернув печать на место, поколдовав, чтобы она снова была целой (это была бумажная печать, в разорванном состоянии доказывающая, что гроб вскрывали) и затаился за каменным столом для подношений, больше напоминающим сундук. В склеп, судя по шагам, вошли двое, но был и кто-то третий. — А где тот, который свистел? Сяо Синчэня словно током пробрало. Старик! Значит он все-таки имеет отношение к тем вскрытым могилам и к этому молодому господину! — Трахает буйную тигрицу, — засмеялся один из них. — А тигрица такая буйная, потому что кое-кто никак не дает. — Будь благопристойней. — А что такого? Тоже мне славное дело, ужраться до смерти, чтобы даже не видеть, кто к тебе пристраивается! Того и гляди весь бордель заработка лишит. — Что ты несешь? — устало прозвучал голос. — Не найти взаимности того, кто тебе слишком нравится — испытание не из легких. Это боль многих людей. Они стали громко спорить, столкнувшись лбами, но быстро остыли, когда на них гаркнул старик. Он явно нервничал а потому просил их поспешить с тем, для чего они пришли. — О-ля-ля, — присвистнул один из них. — Смотри-ка… к нам пожаловали гости. Синчэнь резко перестал дышать. С той стороны тоже не издали ни звука. «Где я мог ошибиться? — тревожно думал Синчэнь. — Печать вернул, дверь закрыл… земля! Я не убрал следы обуви возле гроба!» Тишина явно затягивалось что указывало на исключительное внимание тех кто пришел. Они не двигались, но Синчэнь уловил тончайший звук извлекаемого меча. Двух мечей. Старик что-то рыкнул и поспешил убраться, хотя ему в грубой форме приказали остаться здесь. — Крыска… — даже через голос было слышно, что улыбаются слишком широко. Сяо Синчэнь, глаза которого не мигали, так и смотрел в одну точку. Он, не шевеля глазами, раскрыл цянькунь и медленно начал извлекать оттуда черный меч, понимая, что оказался в очень невыгодном и безусловно опасном положении. Он не должен был им дать увидеть себя. — А! Крыса! — с отвращением громко закричали и кажется подпрыгнули. — Арр, гадость какая, пошла вон! — Вот же идиот, — сказал второй. — Эти следы твои ведь, дурак. Напугал со своей интригой! — А что я? Там реально крыса! — А следы тоже крысы? Твой ведь размер ноги! — У меня хрупкая ножка, не гони. — Ласты у тебя, а не ноги. А если не хочешь их склеить, делай быстрее то за чем пришли и уберемся отсюда. Скоро рассвет, а работы край непочатый. — Да знаю я!.. В итоге они и правда стали что-то делать, но что Синчэнь не мог увидеть и по звукам тоже не понял. Знал только то, что гроб не вскрывали, не окапывались возле него и заклинаний вслух не читали. Однако воздух отчетливо завибрировал, что означало, что накладывается какая-то печать не требующая завязки на голосе. В таком же быстром темпе двое незнакомцев ушли, а Синчэнь, просидев в укрытии еще минут с двадцать очень осторожно начал выходить, не замечая что всё еще сильно сжимает рукоять меча, и та нагрелась так сильно, что чуть не обожгла ему ладонь. — Ты мне еще ответишь за то, что обжег его руку, — рыкнул Сяо Синчэнь, припоминая мечу свой же собственный провал, когда именно из-за него, заклинателя, пострадал Сюэ Ян. — Уф, вреднючий дикарь… Спрятав всё в цянькунь Синчэнь вышел наружу и увидел что уже занимается рассвет. — А! — голос прозвучал так неожиданно что Синчэнь невольно вжал голову в плечи, а глаза его стали широкими. — Караул, ка!.. Рот старика в одну секунду оказался зажат тонкопалой ладонью, а само старое тело быстро уволокли за склеп. Сяо Синчэнь держал его достаточно хладнокровно, кстати, нервно прислушиваясь к окружению. Нет, движений никаких нет, всё вроде спокойно, никто не бежит на этот зов. Видимо те двое и правда куда-то торопились до рассвета что так быстро убрались, а вот почему остался старик… — Ты же сторож, — не будь у Синчэня заняты руки, он бы хлопнул себя по лбу. Из-за нехватки воздуха старик обмяк в его руках и мужчина аккуратно опустил его на землю, — а с такими плохими людьми якшаешься. Удивительно, но смертельная хватка совершенно не сочеталась с вежливым и спокойным голосом божьей коровки, которую имитировал этот странный, на самом деле плохо читаемый человек. Скрыв в памяти сторожа свое обнаружение Синчэнь выпрямился и повернул лицо в сторону занимающегося рассвета. Он неслышно вдохнул, но шумно выдохнул, сжимая в руках цянькунь. Похоже, Разоритель никак не успокоится, пока не доведет дело, связанное с молодым господином, до конца. Так чего же он хочет? И самое главное: кто же та «тигрица», которая так сильно отчаялась из-за того, что ей не отвечают взаимностью…

***

Собственно, возвращаясь к сцене на кухне и громкому хлопку двери. Да, не без помощи того ночного происшествия Сяо Синчэнь принял нелегкое решение вернуться, причем вернуться Сюэ Яну практически под бок. Снова. До того, как обзавестись хлебом для своего пропитания, Сяо Синчэнь еще поколдовал в лесу с мечом и по итогу вернулся через три дня, после своего ухода, изрядно понервничав Сюэ Яна и… себя, конечно же. Когда они встретились глазами на кухне Сяо Синчэнь постарался придать своему взгляду столько безразличия, сколько вообще мог, но едва приметив бледное, с кругами под глазами лицо юноши уже не смог остановить того болезненного насыщенного трепета в своей груди, груди, которая задрожала, потому что сердце… сжалось. Синчэнь видел то очень заметное измождение после лихорадки Сюэ Яна, видел осторожность и страх в его глазах, когда юноша пересекался с ним взглядом. Но Сяо Синчэнь был молчалив и отстранен, казался безразличным. Сюэ Яна это очень, очень напрягло, даже не разозлило, а именно напрягло, и он осторожно попытался прощупать почву, предложив поужинать. Но вот когда Синчэнь дал понять, что лишь с ним одним трапезу делить не желает… разозлился. Он не привык, чтобы кто-то, особенно если он ему нравится, так грубо его игнорировал, не привык чувствовать себя настолько не в своей тарелке. Проблемная ситуация, вставшая между ними была очень эмоционально заряженной, и очевидно было, что без эмоций её и не решить… или усугубить, потому что Сюэ Ян просчитался и сделал ошибку, исправить которую не понимал как. «Зачем он тогда вернулся? — злясь на заклинателя, думал он. — Думает этой своей постной мордой мне под бок втиснуться, чтобы я продыху не знал от чувства стыда? Думает, что, если будет постоянно молчать и смотреть этими своими глазами дохлой рыбы, то я хоть пятку почухаю от стыда? Это тебе должно быть стыдно, проклятый даос! То, что дорого, не отпускают, преследуют, скрывают и обожают, а не отказывают с унылой мордой сторонника целибата! Я не прошу, чтобы ты женился на мне, к черту ты мне на постоянной основе сдался, унылый закомплексованный трусливый даос!» Он очень злился, но сильнее всего этот гнев подогревало чувство собственной вины, ведь взгляд Сяо Синчэня был в полноц мере красноречив, и именно такое выражение человеческих глаз нельзя было не узнать. Так смотрели… преданные, униженные этим предательством и сильно страдающие из-за него. Сюэ Ян отчаянно кусал губы в бессильном гневе, он бы и хотел сказать что-то, но… «Ну было и было, — очень ему хотелось прокричать это Сяо Синчэню в лицо. — Ты сам виноват, ты меня отвергал! Я говорил тебе, что хочу, хочу только тебя. Думаешь, я изменил тебе? Это ты изменил мне, потому что я-то отчаялся, а ты отвергал меня намеренно. Ну и что, что я покувыркался с кем-то? Меня кормить надо, Сяо Синчэнь! Ах да, ты же у нас постник, идейному голоду никогда не понять голода того, кто не хочет голодать. Всё, иди к черту, я уже измотался чувствовать себя настолько униженным из-за… из-за тебя одного!» Вбежав в комнату он грубо схватил со столика зеркало и посмотрел в него. «Боже, ну и рожа, аж блевать охота! — скривился Сюэ Ян — Бледный, круги под глазами, всё еще вспухший после той неудачной пьянки. До встречи с ним я цвел, а после только увядаю, превращаясь в одного из тех алкоголиков, заливающих свое горе каждый вечер дешевым вином. Черт, проклятие!» Но что бы он ни говорил, как бы не метался, но всё равно, вина его была намного больше и он это хорошо понимал. Пытался, конечно, обмануть себя и перевести стрелки на одного лишь Синчэня, но сердце-то не обманешь. Оно ныло и было полно тревоги, потому стыд ему был ведом намного больше, чем Сяо Синчэнь мог себе это вообразить. Просто он проявлялся в страхе, из-за чего исходил агрессией, и это была скорее защитная реакция, нападать первым, а уходить последним. Сюэ Ян не мог обманывать себя и понимал, что, пусть Синчэнь вернулся, но выгнать он его не может. «Синчэнь, сволочь, своим приходом желает выкрутить ситуацию в свою пользу, сделать себя окончательным страдальцем и быть жертвенно изгнанным из райских кустов с таких хуевым божком-владельцем райских кущей, — зло думал Сюэ Ян. — Я знаю, что ты задумал. Ты хочешь, чтобы я сам прогнал тебя и этим подвел черту. Сволочь, сам её подводить не хочет, чтобы не быть отрицательным персонажем, думает выкрутиться исключительно за мой счет! Пришел такой, страдающая от несправедливости дева, делай со мной что хочешь, я пришла страдать… Вот и страдай, животина ты подлая, страдай! Не выгоню я тебя, живи на сколько силенок хватит. Ничего не буду тебе объяснять, даже говорить с тобой не буду, не прикоснусь к тебе даже! Тоже буду дохлым взглядом смотреть, даже если на коленях умолять меня станешь…» Но он понимал, что до колен никогда не дойдет, да и каким это образом? Пропасть между ними так черна, ни капли просвета. Только лишь одна гнетущая пустота, которая вовсе не нема, а просто закрывшая рот и тупо смотрящая, исходя за черными пологами душевной тоской и нарастающим чувство тревожного одиночества. В итоге потянулись довольно унылые деньки с очень подавленной напряженностью, которую словно прибили большим камнем к земле, оставив подвижными лишь глаза и отчасти губы. Спали «молодые», как ни странно, всё в той же постели, отворачиваясь друг от друга и не произнося ни слова. Хотя, как спали? Сюэ Ян продолжил уходить куда-то по ночам, а вот Синчэнь стал покидать дом по утрам, приходя где-то под вечер. В итоге и получалось, что, едва Сяо Синчэнь приходил, как Сюэ Ян уходил, а едва Сюэ Ян приходил, где-то под утро или чуть позже, как уходил уже сам Сяо Синчэнь. Можно сказать, они почти не пересекались, хотя было пару случаев, когда они напоролись друг на друга, столкнувшись в самом проходе, когда Синчэнь как раз уходил. Их глаза встретились, но оба не сказали друг другу ни слова. Сяо Синчэнь отошел, пропуская Сюэ Яна. Тот, не отказываясь, вошел в дом, немного спешно мимо него пронесшись, и Сяо Синчэнь ощутил, какую сладкую волну оставил после себя этот человек. Сладко… очень сладко пахло, так нежно и насыщенно, как поздняя весна. А еще Сяо Синчэнь успел мазнуть взглядом по бледной ладони Сюэ Яна, по его прекрасным пальцам, таким хорошеньким, как и его пальчики на ногах. Он ловил себя на мысли, что скучает по этим красивым ножкам, скучает… да просто скучает. Сюэ Ян разделял его эмоции, он тоже тосковал… как и злился. Их тоска и гнев были одинаково равноценны, но теперь сталось так, что два их упрямства столкнулись головами слишком… агрессивно, одной искры могло бы хватить, чтобы полыхнуло. Когда в человеке, особенно импульсивном, а еще особенно влюбленном человеке копится или застаивается особая острая энергия, это делает его раздражительным и накаленным. Естественное желание выплеснуть её туманит разум и люди ссорятся, бьются, обмениваются ругательствами и срываются на вещах быта. Всё до тех пор, пока не опустошаться так, чтобы уже не иметь сил больше изливать свои обиды. Вот и в них, таких молодых и энергичных, эта обида начала копиться, стала жаждать выхода любым способом. Сюэ Ян опасно близко приближался к точке, когда даже пустил бы в ход кулаки, а за ними и желания. Он, чувствуя, как кипит, хотел хорошенько избить этого тихого истязателя своей души, а после овладеть, потому что… ну очень сильно в нем кипело, он почти сходил с ума. У Синчэня тоже кипело, и тоже на той же волне, он ужасно хотел его, но исходя из недавних событий уже была другая причина держать себя в железном кулаке. И это была не гордость… это было горе от предательства, от измены. Он и так не осмелился бы даже подумать о том, что Сюэ Ян может быть только его… ну, чуть дольше, чем на их возможные страстные ночи, а тут… в дело вмешались другие люди. И Синчэнь страдал, думая, что для Сюэ Яна он просто временная влюбленность. Но это было далеко не так. Однажды, когда Сюэ Ян сидел в своей комнате и пытался излить свои возмущения в форме слов, за окном светило солнце. Был день, он был дома, и сочинял в свое наслаждение, хотя обычно делал это там, куда уходил. Но ночью мысли были подернуты той же густой пеленой, какая исходила из его рта, когда он курил, а вот днем разум был яснее и не так агрессивно настроен. «Я прожую и выплюну тебя, потому что твоя любовь только того и стоит…» Написав и прочитав, Сюэ Ян надул губы и устало зачеркнул написанное, хоть оно ему и понравилось. А впрочем… оно и правда хорошо звучало, так агрессивно-романтично, ибо в его исполнении. Скомкав бумагу, он легко отбросил её влево. Справа была более объёмная кучка — этот мусор был на вынос. Слева же чуть поменьше — это было «на потом», когда он бы развлекал себя тем, что раскрывал бы эти комки как подарочную упаковку и читал бы то, что написал либо не думая, либо слепо. Он вообще забывал о том, что пишет: сочинит — и тут же забудет. Поэтому и сохранял, так, на всякий случай. — На всяки-ий, — медленно, почти певче протянул он, — случа-ай… Он снова был в процессе создания и даже закусил губу, ища вдохновение для мысли о том, как он словесно уничтожил бы одного бесстыжего даоса, и задрав голову вверх нервно скомкал еще один лист, который просто заляпал чернилами. Просто заляпал, не написав ни строчки! А когда он отбросил его от себя вправо, мимо открытой двери как раз проходил художник, и увидев то, что царило внутри, выпучил глаза. Сюэ Ян был не в своей комнате, а в их… «студии», где царящая «особая» атмосфера успокаивала его, умиротворяла. — Это что такое? — ужасно низким, полным страшного изумления голосом сказал он. — А?! Сюэ Ян нервно отмахнулся от него рукой и, опустившись на локти, откинул голову так, что теперь его волосы змеились по подушкам. Он был как раз на середине мысли, чувствуя, что дело «пошло». — Таньшуйская бумага! — вбежав внутрь, закричал мужчина, хватая скомканные «розочки» того имущества, которым владел. До сих пор. — Ты использовал для своей мазни бумагу, которая стоит трёх таких, как ты! — Охренел, что ли?! — будучи в шоке от его смелости, Сюэ Ян резко выпрямился на подушке. — Эликсира бессмертия где-то хлебнул? Раньше Сюэ Ян делал много вещей, вел себя так, как хотел, а потому привык к почти полной безнаказанности и был расслаблен, когда, руководствуясь желаниями, принимался делать то, что ему нашептывали его порывы. Однако он забыл даже не о том, что всему есть предел, а о том, что у всего есть своя цена. И сейчас он сделал совсем не ту ставку, ибо до сих пор, что бы он ни творил, художнику, как натуре творческой, было всё равно… но до тех пор, пока не вторгались уже в его личные дела, а какие у него были дела? Правильно, живопись. А Сюэ Ян просто взял и использовал его дорогую бумагу для своей мазни, испортил то, что дорого стоило и что предназначалось совсем для другого. Не зря же говорят, что даже у самых терпеливых есть своя точка кипения. Вот и Сюэ Ян, на свою беду, со всего размаха нажал на неё, так сказать, бездумно и слепо. За что, собственно, и поплатился. Он был сбит с толку и совершенно растерялся, когда его, как какого-то нашкодившего мальчишку, потянули за ухо, да так сильно, что еще чуть-чуть, и в моторике Сюэ Яна сработали бы рефлексы, которые могли бы стоить художнику руки. Но тот просто тащил его, и под громкое «Ай, не тяни, больно!» спустился с ним с лестницы и почти выбросил его в коридор, где была открыта входная дверь. — Не смей трогать мои вещи, — каждая фраза сопутствовала наступающему шагу, — не смей трогать мою бумагу, не смей трогать мои чернила! — Забыл, кто в доме хозяин?! — Сюэ Ян уже был у двери, ступив ногой за порог, но всё еще был так растерян тем, что его, как нашкодившего мальчишку, готовили к порке, невольно втянул уши и поджал хвост, скорее тявкнув пустую угрозу, нежели действительно угрожая или защищая свои права. Он на самом деле почувствовал себя мальчишкой, и то ли древний спящий инстинкт проснулся в нем, что он всем своим существом нырнул в детство, то ли художник невольно всколыхнул в нем какую-то память, что Сюэ Ян сразу же подчинился этой «игре», но он так и не смог по нормальному, а самое как взрослый мужчина, дать достойный отпор. Как нашкодившего мальчугана его выволокли за дверь, а он и подчинился, словно и правда боялся порки. И не воспротивился этому, инстинктивно осторожничая и подчиняясь. — Кто в доме, — буквально выпихнув его за порог, угрожающе сказал художник, — тот и хозяин! Со всего размаха захлопнувшись, дверь издала такой шум и вибрацию, что на подоконниках что-то нехило так колыхнулось. Сюэ Ян же, оказавшись за дверью в тишине и всё том же состоянии глубокого шока, неподвижно смотрел на неё… но недолго. Наконец-то очнувшись от невольного наваждения, он вдруг встряхнул головой, словно сбрасывал с себя этот дурман, и глаза его яростно полыхнули. Да, он пришел в себя и охренел от того, что это только что было. «Ах ты козел старый! — закипая, подумал Сюэ Ян, сжав кулаки. — Я тебе, старикан облезлый, напомню, кто в «моем доме», бл*ть, хозяин!» Почти дрожа от накатившего на него гнева, Сюэ Ян начал осматриваться в поисках чего-то, чем можно было бы с размаху бить, и увидев топор уже схватил его… когда вдруг заметил, что на скамье, справа от двери, сидит… Сяо Синчэнь. Он так тихо и незаметно сидел, что Сюэ Ян и без своих агрессивных порывов не сразу бы его заметил. Он молча на него уставился, пытаясь привести мысли в порядок, и Сяо Синчэнь тоже на него смотрел, гладя его собаку, которая сидела у его ног. Они всё еще были в ссоре, как бы, и кроме как молчаливыми взглядами вообще не обменивались. Сяо Синчэнь думал о том, что впервые за долгое время слышал такой громкий и бесконтрольно изливающейся в эмоциях голос Сюэ Яна, а Сюэ Ян, уже отойдя от ступора, думал о том, что при нем он, конечно, может буйствовать, даже если они в ссоре, хотя сейчас он ограничил его вообще от всех своих действий, даже тех, которые включали в себя скандал. Он объявил ему что-то вроде забастовки, причем объявил молча и так же молча её придерживался. Да, на скандал он мог сорваться даже при нем… но вот свои отрицательные черты в их нынешней тихой вражде показывать не хотелось, так как было желание сохранить лицо. А тут такой выпад! Еще и с топором, который Сюэ Ян так и держал «на чеку», всё еще думая о том, не спрятать ли его за спину. Это был импульсивный порыв, словно он опять где-то нашкодил! В итоге Сюэ Ян всё же взял себя в руки, «разгладил» лицо и, ведя себя так, словно всё норм, подошел к двери… с топором, правда, но опущенным. Раздался стук, который был прослежен глазами Сяо Синчэня. Он смотрел, как натянулась кожа на костяшках пальцев, когда Сюэ Ян ими постучался в свой же дом. — По-хорошему прошу, открой дверь, — зная, что художник тоже очнулся и наверняка ловит бледного под дверью, прилепив к ней ухо, Сюэ Ян постарался и голос его прозвучал сдержанно. — Пусть мать твоя тебе открывает или твой блудливый отец с его блудливым членом! Брови Сюэ Яна невольно поползли вверх. «И правда где-то бессмертия скушал», — с нервной, скорее дёрнувшейся улыбкой подумал он, но пока еще лица не потерял. — Художник… — сквозь зубы протянул Сюэ Ян, давая ему последний шанс. Ну и себе заодно. — Может, тебе через окно попробовать? — совершенно неожиданно прозвучал спокойный голос Сяо Синчэня, на что глаз Сюэ Яна (правый, так что осталось незамеченным) дернулся. Да уж, шанса сохранить лицо ему не дают уже два вредителя. Добавив во всю эту ситуацию уже чисто свою ложку дегтя, Сяо Синчэнь, видимо, не понимал, или не хотел понимать, что Сюэ Яна так злить нельзя, Сюэ Ян понимал юмор, но вместе с тем понимал и издевки, были они таковыми или нет. — Чудесная мысль, — почти певчим тоном, но с многократно усилившимся гневом ответил Сюэ Ян, повернув к нему голову, — может покажешь, как это делается? Ты же, думается мне, изрядно поднатаскался лазать в окна, или, сказать точнее, из них выпрыгивать! Сяо Синчэнь не имел на уме его обидеть, так как в ином случае обратился бы к словам более подходящим, а не тем, которые ставили под ножку уже ему самому. И он понял, как прозвучало то, что он сказал, однако наученный горьким опытом закрыл рот, но, на свою смелость, не опустил глаз, продолжая поглаживать голову пса, и тот, не зная этого, был единственной причиной, по которой Сюэ Ян, если бы Синчэнь ответил, не набросился бы на него с этим топором. «Вы что, сговорились?! — гнев так захватил его тело, что его почти трясло. — Парочка унылых бесхребетных отшельников, вы разозлили меня! На свою беду, Синчэнь, который, казалось, тоже таблеток бессмертия где-то скушал, не отводил взгляда, что в свою очередь злило Сюэ Яна еще больше. Он уже понимал, что оказался в положении, которое требовало тех действий, которые так или иначе но выставят его в том свете, в который его эти двое, а конкретно один офигевший художник, впихнули! Поэтому понимая, что выбора у него буквально нет, Сюэ Ян еще с пару секунд нервно пошевелил губами и жевалками, всё же сделав последнюю попытку найти какое-то другое решение, но в итоге побежденно закатил глаза и, сжав топор, с силой замахнулся им. «Твоя красота так убийственна… — в тот момент, когда пес отвлек его внимание и заставил опустить взгляд на себя, Сяо Синчэнь позволил такой мысли пройти сквозь себя, но то ли она прошила его насквозь, то ли взорвалась глубоко внутри него, но мужчина почти подскочил от звука удара топора об дверь. — О боги…» Да уж, убийственна… и ведь правда убийственна. При всем своем крепком, но всё же довольно изящном телосложении (нет, Сюэ Ян был крепким и подтянутым, но при этом тело его не ушло в грубые мышцы, а приняло формы как из-под резца влюбленного в мужскую сущность скульптора), Сюэ Ян такими своими, кхм, маневрами производил впечатление человека, в котором, мягко говоря, скрывается недюжинная сила. То, как он взмахивал и опускал топор, и то, с какой силой тот входил в крепкое дерево входной двери говорило не только о силе рук, но и о ловкости, о чувстве равновесия, а самое главное — о цели. Сюэ Ян бил очень сильно, но при этом точно попадая в одно и то же место. Он сильно замахивался, но равновесия не терял. Сяо Синчэнь, который буквально вжался в лавку, видел лишь взмахи топором, а пес, который уже давно чкурнул под лавку, закрыл лапами глаза, поджав хвост. «Боже мой… — в который раз мысленно повторил Синчэнь, видя то, что видел. — Боже…» И это был не тот шок, который заставляет прозреть. Сяо Синчэнь был, да что греха таить, напуган, но вместе с тем… восхищен. Сюэ Ян был… таким сильным, действительно сильным, и хотя эту силу он уже познавал (догадки о том, что впервые понял это в постели, он удачно от себя отводил), памятуя их ссоры и в принципе уже хорошо понимая нрав этого юноши, но видя вот такую его агрессию… был растерян и смущен. А еще в нем наконец-то начало говорить здравомыслие, что, дескать, посмотри наконец, какое осиное гнездо ты ворошишь и что оно с тобой может сделать. А дверь в это время, такая: «Ну я-то чем перед тобой провинилась? Я всегда по своей воле была для тебя открыта! Не моя вина, что этих два придурка облажались, а тебе уже просто невмоготу терпеть…» Ну кто ж знал, бедолага, что на тебе будут отыгрываться сразу за двоих блаженных, которые ну просто посмели в такой страшный грех вступить, как разозлить эту розу роз, эту темную ночь, эту красоту неписанную, эту фантазию всех фантазий. Художник, а это было естественно, упал на пол после первого же удара, затрясясь в ознобе. Он тоже знал о нраве Сюэ Яна, знал, что если силой вытряхнуть того из его коробки, он с такой же силой полезет в бутылку, то есть в крайности, и будет мстить. Так что какая-то там дверь, которую ему же потом и восстанавливать, не была для него препятствием вообще никаким. Продырявив себе «световое» окно, Сюэ Ян даже не стал совать голову внутрь, а просто смотрел через пробоину на побледневшего художника. Его лицо, в ней появившееся, было всё таким же красивым, но отнюдь не добрым. — Я же сказал, что однажды ты таки заставишь меня выбить её, — улыбка Сюэ Яна была темной, хищной и даже немного шипящей, что пугало еще больше. — Посмотри, до какого состояния ты довел нашу дверь. — Я?! — неровно сидя на попе, попятился назад художник. — А! Не подходи! — Сюда иди! — сквозь сжатые зубы рыкнул Сюэ Ян, после чего, замахиваясь с еще большим усердием, стал выбивать себе проходик, так сказать, для своей тонкой, звонкой, и очень ранимой персоны. Художник заорал воем свиньи на убое и бросился на лестницу, выцарапывать себе последние минуты жизни, а Сюэ Ян, который добив то, что хотел, вдруг замахнулся еще раз, но… в сторону Синчэня. Он хотел бросить топор на пол, однако это «на пол» было с его стороны, но вовремя осекся, хотя и успел поднять его. В итоге сжав зубы, он переложил топор в другую руку и уже той грубо швырнул топор на пол, из-за чего такой же грубый звук слишком громко резанул по ушам. Сбив ударами ладоней и ног мешающие ему куски дерева, он переступил через высоковатый для него «порожок», и, буквально вплыв внутрь, неспеша стал подниматься по лестнице. Поднявшись на второй этаж, Сюэ Ян и без Нечто сумел уловить резкий запах страха, который привел его в известную студию. Вообще было нелогично прятаться в своем же, так сказать, кабинете, но может дело в холодном расчёте? Дескать, Сюэ Ян это место любил и не стал бы пачкать полы кровью одного несчастного полустарика? — Тук-тук, — войдя внутрь и сразу подойдя к шкафу, из которого торчал кусок зажатого дверцами полога, Сюэ Ян постучал костяшками по куда более тонкому, чем внизу, дереву. — Эй, мужчина, я жду. В ответ ему было глухое молчание. Понимая, что тот прячется именно там, Сюэ Ян вздохнул и, поджав губы, вдруг с силой ударил кулаком по дверцам. — Выходи. — Не выйду! Сюэ Ян снова сжал зубы. — В последний раз, и последний раз по-хорошему тебя прошу — выйди. Дай посмотреть в твои «прекрасные» глаза и не мигая сломать тебе те пальцы, которыми ты схватил меня за ухо. — Приди позже, я занят. «Так…» — Сюэ Ян никогда не славился терпением, а и без того будучи раздраженным не был настроен на какие-то другие игры кроме тех, что уже вел с человеком, который всё еще в шоке сидел на лавке возле прорубленной двери. Художник явственно услышал удаляющиеся шаги, но только-только от сердца его отлегло, как шаги вернулись, и не успел мужчина даже пикнуть, как в место, где сходился замок, уходя внутрь петельками, которые и заблокировал художник, не давая открыть шкаф с внешней стороны, всадилось… лезвие ножа. Мужчина заверещал и закрыл себя тканями, потому что лезвие вошло на добрую такую длину и могло запросто попасть ему в нос. Однако дальше оно не прошло, им поковыряли, потянули вверх и сломали засов из той деревяшки, которую использовал художник. Дверцы распахнулись, Сюэ Ян стоял перед ним, держа руки разведенными на дверях. — Добрый день, — Сюэ Ян смотрел свысока, но блеск в глазах был недобрый. Художник зыркнул на него, но ни слова не сказал. Тогда Сюэ Ян беззлобно цыкнул и опустил руки. — Ну давай, вылезай, поговорить надо. — Нет, — голос был тихим, но не дрожащим. — Почему? — Сюэ Ян так наивно хлопнул ресницами, что можно было засмотреться. — Ты нарушаешь мой покой. — Что?! — мгновенно вскипел Сюэ Ян. — Это я нарушаю?! — Да! — рыкнул мужчина и поглубже забился внутрь. — Как хозяин этого… — он огляделся, — шкафа, я тоже по-хорошему тебе говорю: не трогай мои вещи, я запрещаю их тебе брать! — Слушай, «хозяин», вот тебе добрый совет: если хочешь, чтобы все твои ребра оставались в теле, не вылезай из своего шкафа, когда я страдаю! — Страдаешь?! — шокировано воскликнул он. — Дурью разве что, и дурь эта — в башке твоей длинноволосой! Это был просто беспрецедентный случай, которому, наверное, было под силу изменить ход событий, но… в итоге закончилось всё тем, что Сюэ Ян добрых полчаса со вкусом материл одного полупожилого человека, который, в свою очередь, материл его. Даже пришлось разнимать, потому что Сюэ Ян так впал в кураж, что терял чувство контроля. Ну, его тоже можно было понять, он и без того был страшно обозлен, а тут такой повод выплеснуть накопившийся гнев! Этот случай был занимательным еще и тем, что позволил Сяо Синчэню и Сюэ Яну войти в открытый диалог, потому что обычно их времяпровождение было… ну, не очень активным в любом плане, мягко говоря. Если получалось так, что они оба были в доме, то Сяо Синчэнь обычно читал или дремал, а Сюэ Ян обычно валялся в кровати и либо курил, наглаживая свою кошку (Сяо Синчэнь с удивлением её обнаружил), либо тоже что-то читал с абсолютно беспристрастным лицом. И оба при этом делали вид, что другого не существует. По итогу их времяпровождение, в котором они оба молчаливо отрицали существование друг друга, можно было назвать самым мирным из всего, что у них было до сих пор. Вот только… Ну да, ни один без дела ни был, не особо задерживаясь в доме, и по сути только ночуя в нем. Вот только Сюэ Ян пропадал ночами, а Сяо Синчэнь днями. Сюэ Ян спал днем, Сяо Синчэнь — ночью. Но больше Сяо Синчэнь не чувствовал от Сюэ Яна других запахов, никогда не наблюдал на нем в неподобающем виде одежду, не видел следов на лице или шее. Но заметил, что при нем Сюэ Ян не ходит нараспашку, как раньше, больше не обнажает ноги и не закатывает рукава. Он носил достаточно закрытую одежду, больше не подпоясывался туго, а волосы стягивал в хвост. А вот когда куда-то уходил, то неизменно наряжался, однако ни разу не достал ни пудру, купленную Сяо Синчэнем, ни тот красный флакон, в котором были купленные им духи. И не красился при нем. Он вообще, когда просыпался, уходил прихорашиваться в другую комнату так, чтобы Синчэнь вообще его в доме не застал, когда придет, а Сюэ Ян будет уходить, даже порой ждал, когда тот поднимется по лестнице. «Не хочу больше стараться быть красивым для тебя, — с тоской думал Сюэ Ян, — не хочу быть красивым для того, кто не считает меня своим сокровищем. Вообще не хочу, чтобы ты видел меня красивым…» Для него это было таким наслаждением, подбирать красивую одежду и макияж, духи и различные мелкие шалости в своем заигрывании. Но, глупо ведь делать такое для человека, который нисколько тебя не хочет… Сюэ Ян был очень обижен на Сяо Синчэня и страдал из-за того, как теперь всё между ними было, Сяо Синчэнь же в свою очередь тоже страдал, понимая, что при всей своей вине Сюэ Ян всё равно продолжает ему мстить. Вот куда он уходит по ночам? Почему возвращается только утром, а то и вовсе под обед, спит целый день, а потом снова уходит… На самом деле Сюэ Ян ошибался, и даже броди он по дому в шкуре или мешке, для Сяо Синчэня он в своей красоте не убудет. Потому что влюбленные глаза не могут видеть субъект своего сердечного волнения некрасивым, им самое главное вообще видеть этот субъект. А если учитывать, что Сюэ Ян от природы был великолепен, а одежда и другие изыски только подчеркивали это, то становилось просто невозможным влюбленным в него глазам видеть его как-то иначе, кроме как красивым. Но дело было в том, что пребывая в чувствах Сюэ Ян находил большое удовольствие стараться для того, чтобы лишь подогревать к себе чей-то любовный интерес, в таком случае забота о себе… окрыляла его эмоции, ведь он хотел, чтобы им восхищались и баловали его. Он очень любил, когда с ним возились, потому что в его природе было требовать к себе внимания и быть окруженным этим вниманием. Он нуждался в том, чтобы всегда быть на уме у близкого человека, так что постоянно окружал его собой и находил удовольствие в постоянно времяпровождении. Он очень нуждался, чтобы о нем не забывали и уж тем более не игнорировали. Вот почему даже когда он был в чем-то виноват он не уходил в затворничество, а старался, чтобы тот, перед кем он провинился постоянно находил его глазами. Этим-то он и выкрывал себя, свое осознание вины, в надежде, что его правильно поймут. Ведь достаточно было это понять и поймать его врасплох объятиями, как Сюэ Ян сам расколется и его рот уже будет не заткнуть. Но… ему как никому другому был также присуща и неимоверная гордость, он не мог позволять себе унижаться, потому что был ужасно тонкокожим, очень чувствительным, и чувство унижения из-за собственной слабости вызывало в нем реакцию гнева и отторжения, что для него, как очень несдержанного и подверженного цепной реакции гнева было очень опасно. Вот поэтому он и уходил, из чего можно было понять, насколько он на самом деле задет и сколько в нем сидит этой глубокой обиды. Сяо Синчэнь о таких тонких изысках его ранимости пока еще не знал, а вот то, что Сюэ Ян был ужасным гордецом, знал. На это и списывал его поведение, вообще многое из его поведения он списывал именно на гордость юноши. Как и понимал, сколько раз ранил эту гордость, задел и попросту оскорбил. «Как он меня еще не убил? — иногда думал он. — Однажды он, удивленный моим присутствием, походя спросит: «Что ты здесь делаешь?» или кто-то, кого он, как меня, пустит в свою постель. Боже, и о чем я только думаю…» Постель… Он как назло держит ему открытой свою постель, но сам при этом проводит ночи на другом ложе. Нет, это было невыносимо. Они оба продолжали молчать, и притом каждый уже не ждал чего-то от другого. Они просто… оставили всё, как есть, делая вид, что продолжают жить. Но что это была за жизнь, она просто стояла на паузе, очень горько паузе, высасывающей все соки, как чёртов паук, поймавший в паутину безысходности. Так думал Синчэнь, разглядывая и изучая черный меч, ведь это была единственная улика против Разорителя, с которым он уже не один раз повстречался и для которого этот меч был очень важен. На самом деле на первый взгляд в нем не было ничего особенного, просто черный меч с откровенно шикарной резьбой, от изгибов которой веяло древностью и историей. Меч и правда выглядел как старинное оружие, ножны были в той самой резьбе, а вот рукоять была чистой. На ней просто были письмена, но нарисованные, а не вырезанные. Лезвие было черным и как Синчэнь ни старался, а не мог понять, краска это или металл. Он слышал о черных металлах, добываемых в рудниках особенно жарких стран, но это была такая редкость. Дело было даже не в переплавке, а именно в самом металле исключительно черного цвета. Они были невероятно устойчивыми к коррозии, упругими, при дальнейшем застывании после плавки их стойкость просто невозможно было нарушить, на них даже не оставлялись следы ударов или тем более трещин. Проще говоря итоговый продукт невозможно было разбить, только еще раз переплавить. Очень любопытный меч он держал в своих руках. Перерисовывая его на бумагу и стараясь не упускать детали Сяо Синчэнь сделал еще одно открытие: меч к нему по какой-то причине благосклонен. Он совсем не изъявлял враждебности, а даже наоборот, интересовался заклинателем. А всё по той простой причине, что меч этот… имел свою волю. Очень редкий экземпляр, на самом деле. Из-за источаемых волнений меч казался молодым, но резьба на нем и сам металл указывал на очень древнюю историю. Судя по всему, у меча было много владельцев, и скорее всего оставался он не при том, кто его бы взял, а при том, при ком бы захотел. Сяо Синчэнь вспомнил как меч враждебно опалил Сюэ Яну руку и не удержался, чтобы гневно на него не посмотреть. Было вспыхнувший интерес меча притих, а сами волнения затаились. А всё потому, что взгляд, брошенный на него Синчэнем, был полным сдержанного гнева и затаенной обиды. Он не мог простить себе, что из-за него юноше опалили руки, почему и при взгляде на меч глаза его становились скрытно жестокими, а челюсть сжималась, порой сильно сдавливая десна. А ведь Сяо Синчэнь действительно мог быть жестоким и непреклонным, вот только невозможно было представить его таким в мести или в деянии кому-то на зло. Но его бесконечно задевало всё то плохое, что могло коснуться Сюэ Яна, особенно по его вине. Ну не мог он иначе. Его любовь никогда бы не стала ненавистью, она бы скорее покрылась льдом в его сердце, и такое сердце он бы и пронес через всю жизнь. Сюэ Ян же наоборот, от чувств своих не желая отказаться превратит свою любовь в ненависть, чтобы никогда не забывать её и никогда от неё не отказываться. Вот он мог стать жестоким, потому что лишь свет чувств предполагал уязвимую слабость. Тьма же нуждалась в силе, которая защитит хрупкое ранимое нутро. Даже Миккун, с которым он единственным общался, видел ту унылую горечь на лице и в тоне Сяо Синчэня, который почему-то предпочитал молчать о том, почему же так печально вздыхает, а взгляд мрачен и болезненно пуст. Он попробовал прощупать эту почву, но дух Синчэня так резко выставлял шипы и защиту, что парень решил проявить терпение и подождать, пока этот сжатый в плотную линию рот сам не решит заговорить. В один из дней, возвращаясь позже привычного, Сяо Синчэнь, купив что-то на рынке совершенно случайно свернул на ту дорогу, которая проходила мимо временно Дома, не отдавая себе отчета в том, что вообще свернул на улицу известного квартала. Он знал, что тот Дом всё еще на ремонте, но не знал, что проходит мимо места, который является его временной заменой. Бросив случайный взгляд на черепичную крышку и развевающиеся органзу на входе, рядом с мягкими нитями на которых держались крохотные колокольчики из светлого металла, глаза Сяо Синчэня стали грустнее и он спешно отвернулся, невольно сжав веки. Это очень бросалось в глаза, потому что шел он медленно, а взглядом остановился на куда дольше, чем показалось ему самому. В это время у входа стояла потягивающаяся девушка, к тому же сладко зевающая, одетая в простой халат и явно недавно проснувшаяся. Её глаза, прежде смотрящие, но не видевшие зацепились за взгляд заклинателя, который был обращен на вход, и она, так и замерев в вытянутыми вверх руками вдруг встревожилась и живо побежав вниз догнала уже уходящего Сяо Синчэня. — Простите… — начал она, коснувшись его рукава. Сяо Синчэнь увидел её блуждающий по нему взгляд и совершенно его не понял. — Это часом не вы тот молодой господин в белых одеждах, который живет с… А-Яном? Это «А-Ян» очень больно резануло Сяо Синчэня по ушам, но он, сдерживаясь и не имея сил подать голос, просто кивнул. — А вы куда выше, чем рассказывали, — с улыбкой сказала она и велела: — Ждите. Сяо Синчэнь и рад бы поскорее уйти на всё четыре стороны, но он же был вежливым человеком, не способным грубо уйти даже от того, кто называет его Сюэ Яна «А-Яном». Хотя, почему «его»? Он, похоже, чей угодно, но только не его. И он сам этому причина, чего даже не отрицал. — Вот, — она вернулась очень быстро, неся в руках сложенный халат. — Из-за постоянного недосыпа память всегда так коротка, и несмотря на то, что вижу его почти каждую ночь, забываю отдать. — Что это? — спросил Сяо Синчэнь, не помня этого халата. — Ах да, вас же в ту ночь радом с ним не было, — улыбнулась девушка. — Боже, как он тогда напился, мерзавец! Облевал нам вход, предстал в ужасном свете перед посетителями! И всё из-за своего ужасного характера. — Хватит! — неожиданно резко оборвал её Сяо Синчэнь. — Вы… я не хочу об этом слышать! Девушка замерла, так и держа халат в вытянутых руках, в глазах её появилась тень страха. Сяо Синчэнь понял, что перегнул палку и сжал губы, отвернув взгляд. — Меня не интересует, что и кому… он облевал, — сдавленно процедил он, держа глаза в землю. — Эту одежду он забыл, да? Он же ходит сюда каждую ночь, сами её передавайте. — Я… — девушка явно была растеряна. — Я вовсе не хотела вас чем-то оскорбить, просто подумала, что наконец-то отдам ему одежду, которую он залил вином и вынужден был переодеться. Он очень напился тогда, танцевал в каком-то пьяном угаре и опрокинул на себя кувшин вина. Мы дали ему другую одежду, но он всё равно не успокаивался, в итоге нам, вместо того, чтобы развлекать посетителей, пришлось гоняться за ним весь вечер, пока наконец его не удалось выгнать. Мы, хрупкие барышни, тащили его на себе, он нам весь макияж, зараза, стер о свои потные, из-за танцев, шмотки! Слава богу, что хоть сейчас он не пьет, только курит и… спит. Сяо Синчэнь обратил на неё расширившийся взгляд, губы его приоткрылись. — И только? — тихо спросил заклинатель. — Он… только пил? На нем была другая одежда, потому что свою он залил вином? — И запачкал нашей пудрой и помадой, — нервно дернула уголком губ девица. — Зараза, чтоб ты себе геморрой нажил, хотя чем? Теперь-то он хоть и трезв, но придет и просто смотрит, пожирая всех глазами, как какой-то голодный хищник. Придет и пялится в одну точку, псих. Мы его потом вуалью накрываем, чтобы не нервировал. Она говорила и говорила, но Сяо Синчэнь её, кажется, не слушал. Он смотрел на неё таким глубоким пораженным взглядом, болезненным к тому же, что когда его ладони коснулись её щек, девушка замерла, в испуге уставившись на него. — Я только… — сорвано прошептал он, — только посмотрю, не лжешь ли ты. Зная, как это может быть опасно с человеком в сознании, Сяо Синчэнь безвольно и бесконтрольно пошел на поводу своего вспыхнувшего желания и… надежды, из-за которой его глаза уже влажно блестели. Он проник в воспоминания девушки и увидел ту самую ночь. Он… увидел и танцующего Сюэ Яна, и мокрого от вина, и смеющегося, и плачущего, бормочущего что-то о «сволочи», которую ненавидит, о «сволочи», которая не дается. Синчэнь увидел всё, потому что эта девушка на свою неудачу и на удачу Синчэня постоянно в ту ночь была рядом. В итоге получалось, что выпивая и танцуя всю ночь больше ничего другого Сюэ Ян не делал, его правда выволокли, и ушел он… один. — Боги… — пораженно прошептала девушка. — Отчего у тебя так губы затряслись? Сяо Синчэнь прервал контакт как раз на моменте последнего воспоминания прошлой ночи, где Сюэ Ян, как девушка и говорила, просто находится в Доме ночных цветов, сидит отдаленно и ничего… ничего не делает. Дыхание Сяо Синчэня ускорялось, он перевел взгляд прямо девушке в глаза, и та увидела, как с их уголков начали стекать… слезы. — Он ничего не делал… — из-за слез улыбка Синчэня показалась настолько горькой, что у кого угодно сжалось бы от неё сердце. — Он… ничего, ничего не делал. У Сюэ Яна была очень сильная внутренняя защита для подобного «взлома», это Сяо Синчэнь понял еще с прошлого раза, когда в череде воспоминаний удалось проникнуть лишь в то, что было наиболее счастливым. Так заклинатель понял, что, во-первых, большинство воспоминаний Сюэ Яна либо горькие, либо постыдные, и что открытыми остаются только участки неоспоримого счастья, которые он не прячет прежде всего от себя. Потому что на том, что несет в себе горечь, такие замки, что скрывают эту горечь и от самого юноши, настолько больно ему, похоже, даются именно горькие воспоминания. А вот девушка была слабенькой и доступной, её воспоминания легко было прочесть. И он прочел, и увидел то, что было на самом деле. — Ыы-х… — прижав ладони к лицу, Сяо Синчэнь совсем потерял над собой контроль. Приглушенно хныча и шмыгая носом, он опустил голову, пряча лицо в ладонях. — Ха-а… Он… и правда плакал, и всё сильнее это перетекало в рыдания. Его ведь настолько измучила та ситуация, он так сильно переживал из-за неё, так ранился о неё, так… страдал из-за того, что этот кошмар перечеркнул собой всё. Но Сюэ Ян… ему не изменял, не изменял. Он… просто был ужасно пьян, а пах чужой косметикой, потому что именно девушки пытались его тормозить хоть немного. Кстати, о тех засосах. Это хоть и были характерные следы, но, как оказалось, совсем другой природы. Получалось так, что Сюэ Ян сам себе кожу сжимал, кому-то что-то доказывая. Он кричал: «Смотри, смотри! Видишь, я полностью чист, а такого быть не должно!» после чего сжимал кожу двумя пальцами, очень сильно это делая. Вот она и налилась характерным пурпурно-синим отливом, из-за чего и пооставались следы. — Да ну что ты в самом деле, — девушка аж сама расчувствовалась от вида настолько откровенных мужских слез. — Так что же, правда это? У вас… отношения? Вижу ведь, как он тебя измучил, тиран. Ты не переживай, он просто такой и есть, с ним надо… пообвыкнуться, чтобы не так сильно ранится его вредностью. Она обняла его и прижала к себе, ободряюще похлопывая по спине, и Синчэнь неосознанно склонился к ней, к её плечу, из-за чего спина его сгорбилась. Он плакал и совсем не отдавал себе отчета в этом, плакал так горько и душераздирающе, потому что выходил весь его стресс и всё его самотерзание. Именно из-за того, как сильно он рыдал, и можно было понять, как на самом деле его травмировала та ситуация и какую боль ему нанесла. Но еще он плакал от счастья, одновременно и браня Сюэ Яна за его жестокую вредность, и обожая его, а себя при этом браня еще больше. Неужели… неужели он был так слеп, когда не рассмотрел его тело лучше, почему он с ним не поговорил и молчал даже тогда, когда вернулся и видел, видел ведь то выражение в глазах юноши, болезненное и испуганное, почти дрожащее. «Я должен был сразу его спросить, я… — думал он, — должен был. Но я не «не спросил», а… не захотел, просто не захотел, где-то внутри даже ожидая именно того, что он покажет себя с худшей стороны, чтобы я мог… оправдать этим свое жалкое отступление, чтобы мне не было так стыдно перед собой. Как же стыдно, как же это стыдно, что я не просто ждал, а неосознанно даже надеялся именно на такое, чтобы… не терзаться совестью уже за свои дальнейшие поступки. Я ждал, что он будет виновен, и этим бы списал всё, что бы делал сам. Я хотел, чтобы он что-то сделал, потому что сам я никак не могу от него отказаться, а он не прогонял. Я думал, думал… проведи он черту, и я… больше не было бы выбора… Какой позор, какой позор…» Это было тяжело, осознавать то, что от совести было не скрыть, ведь он настолько боялся того, насколько сам не прав перед юношей, насколько чувствует перед ним стыд за то, что «отказывает» ему, что действительно неосознанно желал чего-то такого, что бы уже ему самому дало большую неоспоримость в действии, чем Сюэ Яну. Но… как же это было жалко, ну в самом-то деле. Он понимал, что ходит по очень тонкому льду, он видел, насколько сильно испытывает чужое терпение и чужие чувства, но имея свои причины никак иначе объясниться даже перед самим собой не мог. Разве тогда только Сюэ Ян переиграл себя? Сяо Синчэнь тоже знатно переигрался, и только потому, что чувства Сюэ Яна до сих пор каким-то фантастическим образом крепко за него цепляются, Сяо Синчэнь не получил этой измены, хотя риски были невероятно высоки, и речь даже не о той ночи конкретно. Просто… как Сяо Синчэнь путем отказа Сюэ Яну всё еще пытается доказать что-то себе, то точно так же и Сюэ Ян путем «прогулки» мог также что-то доказать уже себе. Каждый из них задавался вопросом до каких чертиков они дотерпят в этой нелепой игре, и каждый понимал, что границы у этого терпения все равно есть. В отношении Сяо Синчэня тревожный колокольчик уже прозвенел, ведь Сюэ Ян, можно сказать, уже открыто пригрозил ему, чем всё может закончиться, что еще чуть-чуть этих игр, и он просто сорвется. Не потому, что «хочет», а уже из злых мстительных помыслов. Однако… насколько в итоге именно он возвысился в своих чувствах, насколько именно он доказал, чего стоят его принципы и его слова. Он мог… но не стал, он сделал, но не то, к чему его практически подбивало упрямое поведение Сяо Синчэня. Они ведь… и правда не любовники, они зависли в очень шатком и донельзя странном положении, и положение это было пиковым, потому что для любого возможного продолжения требовались исключительно твердые действия. Либо «да, либо «нет», и никаких ужимок. Ни в одной из жизней исключительно друзьями им никогда не стать, тут либо враги, либо любовники, либо… они вообще не должны встретиться… Сяо Синчэнь не мог успокоиться в своих внутренних терзаниях. Почему, ну почему о том, что Сюэ Ян всё это время был верен ему он узнает от чужих людей, а не от него самого, почему он сам такой… упертый! Сюэ Ян наверняка до смерти обижен на него за такое поведение, за сомнения. Возможно своим тем видом Сяо Синчэнь так напугал Сюэ Яна, что тот просто не решился объяснить ситуацию за ту ночь. Нет, он глупец, просто глупец, он нисколько его любви не заслуживает! Ведь Сюэ Ян мог на самом деле ему изменить, он продолжил уходить по ночам, но только потому, что был зол на Сяо Синчэня. Однако его злость не дала ему перейти эту границу, и он просто… «Я его одного оставил… — дрожа на плече девушки, думал Сяо Синчэнь. Он и не чувствовал, как она гладила его по голове. — Просто одного оставил, и самого тихого слова не сказал, даже не смотрел. Каким одиноким он, должно быть, себя чувствовал, одиноким и отброшенным, и ведь не за что было, на нем не было вины. Конечно он из дома уходил, ведь он так не любит оставаться без внимания, быть невидимым или незаметным. Он любит говорить и улыбаться, хочет к себе внимания, а я даже взгляда на него не повернул. Прости, прости меня, Сюэ Ян…» В итоге продолжая содрогаться он плакал, и, к сожалению, не видел того устремленного на него взгляда с другой стороны улицы. Так как возвращался поздно, то совсем не подумал, что в такое время Сюэ Яна уже не будет дома. И его не было, а был он довольно близко, по ту сторону улицы, не мигая смотрящий на развернувшуюся сцену. Было бы ложью сказать, что сердце его оставалось спокойным. Оно подпрыгнуло к горлу, застряло там и насильно проглотилась. Жевалки дернулись, губы поджались, глаза отразили в себе страшную горечь. Он, конечно, видел, что Сяо Синчэнь её не трогает, но она его трогала, и гладила так, словно они уже не один день знакомы. И хуже всего, что происходило это на выходе из Дома ночных цветов, да еще и днем. «Неужели ты, как и я, тоже ходил сюда? — даже мысленно он процедил это медленно, совсем не спеша. — Вот только совсем не так, как я. Неужели… сегодня ты умрешь?» Он смотрел и смотрел, мысли его прыгали от одной к другой. Взгляд его был совсем не жестоким или злым, он был просто… невероятно тяжелым, насыщенным, приглушенно сверкающим. Казалось, он даже постарел немного, неподвижно стоя в тени дерева сливы возле мостовой, которую пересек, и ладони его ни разу не сжали пальцы, они держа не подергивались. Но вот взгляд… очень сложно было описать этот взгляд, который многое давал понять, но вот объять это в слова, увы, не смог бы никто. То, что происходило в этот момент в душе Сюэ Яна можно было назвать не иначе, чем слишком тяжелые кульбиты, которые сдавливали ему и горло, и грудь. Он не думал о том, что их связывает что-то физически, в конце-концов он видел, что Синчэнь её в ответ не трогает. Сюэ Яна… беспокоило кое-что другое, а именно сам факт этой сцены, в которой он почувствовал не физическое, а… духовное отдаление Синчэня от него. В чем бы там ни было дело, а Синчэнь плакал, и плакал наверняка не без причины (Сюэ Ян не знал, точно ли он плачет, издали не слишком можно было понять), которую наверняка поведал. Вот в этом и была причина. Он отдавал свою боль и свою слабость… но не Сюэ Яну. И это сжало юноше сердце. Он и замер в таком оцепенении, потому что чуть ли не физически ощутил, как душа заклинателя настолько далеко от него, что хоть караул кричи. Одно дело их конфликт, но совсем другое, что Синчэнь морально с кем-то утешается. Разве это… не могло напугать Сюэ Яна? Он уже был напуган с его осуждающего молчания, был загнан в тупик тем недоразумением, которое сам же и спровоцировал. Но это… видеть, как разрывается духовная связь, как от сердца к сердцу становится так далеко, и ведь прямо на твоих глазах. Чувства Сюэ Яна в этот момент описать было сложно, ведь если своим поведением Синчэнь просто пугал его, то вот такое его действие просто покрывало душу льдом. И ты уже не пугаешься, ты впадаешь в отчаяние, тихое и отступающее куда-то в темные уголки сознания, что состояние не до слёз, а просто… подавление и грусть, грусть односторонняя и одинокая, та, что уже не воет в ночи, а лежит неподвижно под луной, не проронив ни слова, ни слезинки, даже шепота нет. В итоге Сюэ Ян медленно развернулся и ушел, кажется, направляясь в сторону дома, не видя, как всего секундой позже Сяо Синчэнь распрямился и сделал шаг назад, выставив ладонь вперед, прося не прикасаться к нему так открыто. Он поблагодарил девушку, забрал платье и, едва ли не пошатываясь, пошел искать колодец, чтобы умыться. — Ты так красива, что просто невыносимо, — удачно наблюдающий все самые вкусные части этой сцены Ван отнял от глаз изящную и очень маленькую трубу для дальнего обзора и улыбнулся. — Ох и выльются кошке мышкины слёзки. Так что ты там говорил? «Не люблю»? До чего же красиво твое лицо, когда ты так терзаешься, Сюэ Ян… и как хорошо было бы, если бы ты не влюбился в это чудовище.