Моля зверя о любви

Есть такое выражение: «Далось без труда, быстро и позабудется». Если исходить из него, то они оба слишком легко заполучили друг друга в их первую ночь. Однако не все так просто. Помимо желания, охватившего их, было и кое-что еще — чувства. И именно их вина, что двое молодых людей так горячи, так агрессивно спорят и опасно ревнуют. Чувства… похожи на реакцию, которая произойдет тогда и с теми, от кого этого меньше всего ожидаешь. Или от себя. Сюэ Ян не ощущал за собой особой вины в отношении того, что чувствует. В конце концов, имея брешь в управлении эмоциями, он всегда был порывист. Никто никогда еще не видел пламени, которое, даже будучи тлеющим угольком, не бросалось бы на сухие листья. И если уж они столь любезно попались на пути, игнорировать это будет глупо. Сяо Синчэнь был для Сюэ Яна такими листьями. Он тоже совершенно «любезно» попался на пути его обозрения, дал увидеть себя и немедленно привлек внимание. В тот первый день, день их встречи, пламя внутри Сюэ Яна обнаружило для себя средство взыграть чуть поярче и насытиться столь желанными эмоциями от, можно сказать, полного доминирования. Он с самого начала возжелал этого человека, потому что увидел в нем тот самый путь из сухих листьев, на котором можно воспылать и сделать порывистый прыжок к небесам, дабы жадно облизать их самую низкую границу. Говоря простыми словами, Сюэ Яну захотелось крупной, но быстропроходящей игры с удобными ставками, которая позволила бы ему достичь неба. Ему этого захотелось в тот же момент, когда он понял, что человека в белом, которого он увидел в толпе, будет легко и просто обмануть, напоить и использовать по своему желанию. Но себе самому Сюэ Ян умолчал о том, что еще даже не оказавшись с ним в постели, он… что-то почувствовал. Это было притяжение. Запах Сяо Синчэня, его жесты, мимика, голос… Сюэ Ян нашел очень приятными для своих ощущений, и именно в тот момент он упустил из виду свое накаляющееся желание долгой и более насыщенной «игры». Он уже тогда почувствовал, что одного раза ему явно будет мало, и, что даже еще не получив ничего, он хочет… еще. Уже в тот момент ему было мало даже их еще несостоявшейся близости, было мало того робкого и осторожного внимания, которое на него обратил Сяо Синчэнь. Бессознательно Сюэ Ян уже удерживал его на коротком поводке и помышлял сделать всё, что нужно, чтобы удержать этого человека как можно дольше. И нет, он не нашел это подозрительным. Жадность и порывистость делали его глупым и импульсивным. Его всецело поглощали мысли любым способом получить желаемое, даже если это происходит в убыток себе. Навязчивость была его пороком и его слабостью, она приносила немало беды тем, кто не умел с ней совладать. Благо, что у Сюэ Яна было то, что сдерживало его и возвращало, так сказать, на путь истинный. И нет, это была не его гордость или разум. Это был Ван. Шаги Сюэ Яна были быстрыми и резкими, лицо пылало, несмотря на прохладный ночной ветер, а искусанные алые губы то и дело поджимались, такой гнев его терзал. Его темное платье с красной вышивкой хорошо отражало его достаточно агрессивное настроение, и лишь одного взгляда на него хватало, чтобы понять, что юноша практически в бешенстве. Он поднялся по высокой лестнице в известный Дом, правда на время перенесенный в другую часть квартала, и, лишь войдя, резко остановился, всматриваясь во всеобщее оживление. Людей в эту ночь было много, разные тона разговоров лились, словно бренчавшие без музыканта инструменты, само собой, безбожно фальшивившие. Казалось, не было руки, которая направит источаемое струнами эхо в нужном направлении. Без присутствия Вана любой публичный Дом превращался в разноцветный базар уцененных товаров. Одно присутствие этого человека уже было показателем роскоши, а как раз его Сюэ Ян и не видел. Он даже подумал, что ошибся, и Дом переехал в другое место, когда вдруг его глаза зацепились за знакомое лицо. — Где он? — Заканчивает с посетителем. Уголок губ дернулся. Сюэ Ян отказался от предложенной компании, направив свой взгляд в пустоту, но видно было — злоба его точит огромная. К счастью, со второго этажа уже спускались знакомые ноги, и такие же знакомые руки держали под локоть какого-то человека. — Он здесь, — шепнули на ухо Вану, чем заставили его улыбку померкнуть. Он вежливо попрощался со своим собеседником и направил мрачный взгляд в зал. — Настроение? — Пресквернейшее. — Прецеденты? — Пока нет, но близко. Он весь накален, едва сдерживается, чтобы не начать дышать огнем. Ван беззлобно усмехнулся, выразив взглядом усталость. — Ну что за люди… — выдохнул он, морально настраиваясь на неизбежное. — Вечно подгаживают его тонкой натуре, а нам заниматься уборкой. Нет бы самим сдохнуть спокойно, так нет же, приходится помогать. Ладно… Спустившись, он вышел в зал, увидев знакомые шелка и знакомую волну волос, черным пологом ниспадающую на ровную спину. Осанка знакомая, и ни с какой другой её не спутаешь: лишь люди горделивые и пылкие могут так держать спину и распрямлять плечи, словно из лопаток вот-вот покажется пара крыльев, доказывающая, что эти люди — потомки божественной силы, и ничто человеческое им никогда не будет близко. Сюэ Ян, конечно, богом не был, но человеческого ему явно было недостаточно. Гиблое и мелочное содержание этого человеческого нагоняло лишь уныние и тоску, а с его порывистостью Сюэ Яну хотелось больше, и он вкладывал это больше во все свои деяния, ища ответ своим чувствам. — Добро пожаловать, — разомкнув объятия, Ван подходил к Сюэ Яну. Тот принял их, руки мужчины немедленно сомкнулись на его спине. — Ты мне рад? — Всегда радостно видеть тебя, — улыбнулся Ван. — Вот только… уже какое-то время я не наблюдаю твоей улыбки. — Это тебя печалит? — Меня печалит всё, что хмурит твои бровки. Пойдем, пройдемся немного. Плечом к плечу они миновали часть прекрасно выполненного в алых тонах зала, с потолка которого свисали тюли и различные лампы, выбрав себе в качестве места отдыха отдаленный от других уютный уголок с множеством больших и маленьких подушек, заботливо разложенных на большом ковре. Как только они сели, к ним сразу подошли прислужники, поставив на низкий столик тарелочки со сластями и два набора для курения. Сюэ Ян взял тот, что был из серебра, и сразу же зажег. Ван же предпочел тот, что был из золота, и не спеша заправил свою кисеру. Выпустив дым, Сюэ Ян подогнул под себя ногу и, потянувшись к столику, положил себе в рот вишневую конфету, несколько яростно, с громки звуком раскусив её. Ван, задержав на нем задумчивый взгляд, размышлял, как бы начать этот разговор. — Ну и к чему эта молчаливая истерика? — О чем ты? — О тебе. Сколько еще ты будешь унижаться, пытаясь достичь невозможного? — Невозможного? — ухмыльнулся Сюэ Ян. — Я уже им владею. — Нет, — спокойно, но с интуитивно ощутимым нажимом прозвучал голос Вана. — Им владеет чувство к тебе, но не ты. Сжатые губы Сюэ Яна и темный блеск его глаз выдавали ярость, кипевшую внутри юноши. Но он не посмел открыть рот и грубо возразить, так как разум еще владел над его импульсивной натурой, да и сам Сюэ Ян привык использовать его, а не игнорировать. И да, испытать столько унижения до сих удавалось лишь по той причине, что Сюэ Ян заглушал зов разума чувствами сердца. Сердце разуму не помощник, не советчик, и, тем более, не друг. Дымок, поднимающийся из отверстия серебряной кисеру, струился вверх, тонко змеясь своей дымной нитью. Занавеси, которыми предупредительно было закрыто это уединённое место, были полупрозрачными, и со стороны можно было увидеть нечто… невообразимо роскошное: молодой прекрасный юноша, чья красота приглушена алым шумом ткани, ниспадающие на его плечи волосы, как черные водопады, обещающие сладострастное забвение. Эти волосы… первой мыслью при взгляде на них было желание того, чтобы они придушили тебя, обившись вокруг шеи. Почувствовать их скользящими на собственной коже предвещало открывающие врата к небесам, которые без сомнений испытал бы любой, кто удостоился бы величайшего согласия о проведенной вместе ночи. Вот Сюэ Ян, словно в чувственном изнеможении, откидывает голову, обнажая шею и выделяя холмик аккуратного кадыка, натянутые жилки, пульсирующие под кожей вены. Да, их не видно, но ты все равно слышишь шум этой горячей крови, несущейся в глубинах запретного плода, которым был этот человек. Взгляд Сюэ Яна обладал завидной темнотой, достаточно глубокой, чтобы, пугая, завлекать еще сильнее. Это был тот самый страх, который владел и над Синчэнем, ведь, смотря в такие глаза, боишься утонуть в них, раствориться, исчезнуть. Хуже всего — ты этого желаешь. Встретив что-то настолько красивое и завораживающее, зов сердца становится непреодолимым — ты хочешь отдать столь жалкого себя чему-то столь прекрасному, ты хочешь умолять эту красоту владеть тобой, приказывать тебе, даже использовать, дабы быть инструментом воплощения чужих желаний. И выгода только одна — позволить использовать ради того, чтобы использовали. — Ты очень красив сегодня, — улыбнулся Ван, на которого подобные чары не производили ожидаемого эффекта. Он лишь тихо восхищался этим человеком, ценя в нем далеко не внешние качества. — Нет, — до этого закрытые глаза Сюэ Яна распахнулись неспешно, и голос его прозвучал с той же интонацией, с которой это же слово сказал Ван. — Нет. — Что «нет»? — Я, — Сюэ Ян поднялся, его приглушенный взгляд источал тяжелую и подавляющую волну собственного превосходства, — владею. Он в моей власти, и я буду с ним играть до тех пор, пока не надоест. Бровь Вана скептично изогнулась. Не слишком шумно выдохнув, он дернул уголком рта и сделал неспешную затяжку, сомкнув свои красивые губы на тонкой трубке. — Кто еще с кем играет, — только и сказал он, смотря куда-то в зал. Но вот взгляд его снова сошелся с глазами Сюэ Яна. — Поверь мне, ребенок, в итоге больнее всего будет именно тебе. Он… предаст тебя… Он уже предал. И ты его не получишь, можешь быть в этом уверен. Вы сошлись телами, и тела вас же и разведут. Если ты еще думаешь, что выбрать, то он уже свой выбор сделал. Он предаст тебя, выберет иное, не тебя. Он не способен любить так, как любишь ты. — Почему? — Для любви надобно сделать выбор в пользу сердца, а не в пользу долга. — Долга? — Да, долга, — Ван выдохнул ароматный дым. — Поэтому прошу тебя — откажись от него. Ты все равно не получишь того, чего желаешь. Он не подпустит тебя к себе, ведь он так сопротивляется… сделать выбор в твою пользу. — Ты говоришь какую-то ерунду, — отмахнулся Сюэ Ян. — Я дожму его. Закатив глаза, Ван слабо улыбнулся, как если бы услышал несусветную чушь. — Ты делаешь это из-за желания? — наконец-то спросил он. Лицо Сюэ Яна стало задумчивым. — Тогда просто опои его. — С этого всё и началось, — хмуро ответил он, — и я бы не хотел, чтобы именно под таким предлогом всё и продолжалось. Я желаю этого человека, он ужасно бесит меня своим упрямством, но вот в его чувствах ко мне… я уверен. Он не уходит, продолжая сопротивление, словно ждет чего-то. Я решил дать ему больше пространства для размышлений, но плата за это будет очень высокой. Вот почему я сказал, что дожму его, и «это» свершится, а когда оно произойдет… я изможу его так, что заставлю захлебываться слезами, я отомщу ему за все нанесенные обиды, за всё то унижение, которое он заставил меня испытать. Я буду издеваться над ним и не выпущу до тех пор, пока не утолю все свои пристрастия. Сюэ Ян вздрогнул, когда Ван так неожиданно приблизился к нему. В пустыне путник так не ждал глотка, Как жаждала она сей дани страстной; Он рядом — но подмога далека, Кругом вода — но пламя неугасно. Прозвучавший стих немало озадачил имеющего такую слабость Сюэ Яна, который и правда слабел перед красивой речью. Особенно направленной на себя. — Забавно, — взгляд Вана отражал тусклое свечение, — до чего человека доводит пагубная страсть. Ты иссыхаешь под её лучами, как путник в пустыне, придавленный ношей желания достичь оазиса, который постоянно маячит впереди. Но стоит лишь протянуть руку, и, вот тебе на, какая жестокая иллюзия — в пустыне ничего нет, кроме песка и солнца. И смерти глупцам, возомнившим, что достигнут оазиса. — О чем ты?.. — О том, что, а не было ли всё изначально ложью? Не обманываешь ли ты сам себя? Последняя соломинка, ломающая спину верблюда, у судьбы наготове. Может, скинешь эту ношу сам? — Это намек, что ты вызываешься помочь? — Я не делаю намеков, я говорю прямо. В твоем случае — ум сердцу не товарищ, поэтому яснее ясного, что свой ум ты уже «потерял», отдав всего себя веяниям сердца, а оно у тебя… слишком откровенное и честное, если душа полна любви. Ум, мой дорогой, это баланс между чувствами и сердцем, такая себе плотина, не дающая воде пребывать в свободном хаосе. Для чего людям ум? Не обуздать, а найти баланс, потому как обуздать можно лишь чувствами, волей. Ум придумает, а воля воплотит. Так как если ум — это инструмент, то воля — держащие его руки. — Обманываюсь?.. — задумчиво протянул Сюэ Ян. Веки Вана слегка сузились. — Это с самого начала было странным, — сказал он. — Полагаю, он тоже пришел к такому выводу. Ты видишь незнакомца в толпе, и тебя столь быстро одолевает слишком сильное желание, которому ты мгновенно подчиняешься и позволяешь ему себя вести. Ты спишь с этим человеком, находишь его обиду за обман и свое раздражение его поведением. Однако ни он, ни ты не оступаетесь, продолжая присматриваться друг к другу, и, несмотря на конфликты, ваше желание только растет. Ты делаешь попытки загнать его в тупик и взять силой, а он не дается, при этом отталкивая тебя и все равно возвращаясь. Ты сходишь с ума от неутолимой потребности, над которой, будем честны, не можешь совладать, и он частично уступает тебе. Не будем поднимать вопрос о тех целях, которые он несет в своем чувстве долга, ведь речь о том, что и его что-то удерживает… — Говорил же, — блеск в глазах Сюэ Яна стал ярче, — он тоже хочет! — И явно боится пропасть в этом… — задумчиво протянул Ван и неслышно добавил. — Жалкий интриган. Сюэ Ян не услышал этих слов, задумавшись о чем-то своем. Он неспешно курил, между его чуть раскрытых губ медленно сочился плотный дым, огибая нос и туманя глаза. Этот дым был очень мягким, глаза совсем не пекло, и, путаясь в ресницах, поднимаясь вверх, он вдруг взметнулся, когда закрытые глаза Сюэ Яна внезапно распахнулись, и взмах его ресниц прогнал с глаз эту туманную пелену ароматного дыма. — Может, ты хочешь расслабиться? Именно после этой фразы веки Сюэ Яна поднялись, и он стрельнул слегка удивленным взглядом на продолжающего спокойно курить мужчину. Сперва Сюэ Ян по старой привычке хотел пуститься в словесную брань, ведь почему-то он почувствовал, что эти слова слишком, даже слишком оскорбили его. Он не знал подлинную причину того, почему первым чувством, посетившем его, было именно оскорбление. Однако жидкий металл, застывший диким холодом в его глазах, даже заставил онеметь затылок, так он был оскорблен. Тем не менее, очень быстро вернув себе более спокойное хладнокровие, он затянулся дымом и на удивление мужчины слишком очевидно приблизился к нему, перекинув свою ногу через его бедра, в итоге присев на них. — Помада, — не без улыбки сказал Ван, когда лицо Сюэ Яна приблизилось к нему. Взгляд юноши, источающий холодный жар, сделался острее и, раскрыв губы, он медленно выдохнул в лицо мужчины завитки ароматного дыма, держа свои ладони на его лице. — Ну не злись. Он ведь должен был понимать, что, не давая тебе необходимого, просто вынуждает тебя искать это на стороне. А ты всегда был слишком свободолюбивым, в отличии от него, ограниченного и зажатого в рамках своей морали. Он такой скучный, Сюэ Ян, что аж блевать тянет. В твоей жизни были добряки, но этот… разобьёт тебе сердце. Взгляд Сюэ Яна стал источать напряжение. — Почему? — зло прошипел он, путаясь в собственных домыслах. — Потому что ты влюбился в него. Губы Сюэ Яна резко сжались, он явно не желал услышать эти слова. Шумно вдохнув, он начал кипеть от смеси накаляющих его чувств, и, видя, в какой удушающей погибели терзается этот человек, Ван было приблизился, когда вдруг Сюэ Яна кто-то легонько постучал пальцем по плечу. — Ну что?! — яростно взревел он, обернувшись. В тот же момент его шумно чмокнули в напудренную щеку. Глупо проморгавшись, Сюэ Ян наблюдал возле себя улыбающееся лицо с закрытыми глазами и, кажется, самым добродушным намерением из всех. Этот поцелуй яростно смутил достаточно слабого к невинным ласкам юношу, и, мгновенно скривив брови, Сюэ Ян было открыл рот, чтобы взорваться яростной бранью. Едва успел глотнуть для этого великого дела воздуха, как его взяли под мышки и, отняв от мужчины, уложили на другие колени и снова… чмокнули. Только в этот раз в лоб. — Эй! — уже не на шутку разгневался парень, сумев покраснеть даже через слой пудры. — Какого… Тонкий полог отошел в сторону, еще два человека вошли внутрь и принялись, обнимая его, целовать пунцовое лицо, прижимаясь к нему мягкими губами. Они целовали его, словно пойманного ребенка, тискали и ласкали. И чем больше проявляли этой шутливой нежности, тем сильнее зажимался откровенно перенервничавший Сюэ Ян. — Ну хватит, хватит! — пытался «отбиться» он, прячась от настойчивых мягких губ. — Сейчас же пере… ах, нет, нет! Щекотка. Он её жутко боялся, и самым слабым местом были даже не ребра, а подошвы ног. Он так боялся щекотки в этом месте, что почти задыхался, когда его начинали там щекотать. Чем, собственно, и занимались сейчас. Сюэ Ян упал на спину, залившись громким неудержимым смехом, его голос был тонким и лился спешно, как пение у весенней пташки. Он так смелся, так пропал в этом, что забыл абсолютно обо всем: и о гневе своем, и об эмоциях, и о тяжести. При этом его не переставали целовать, ну точно обиженного ребенка, который никак не отбросит свою тяжелую обиду и хмурится, чем и потешает, и печалит любящее его сердце. — Вот это да, — когда буря из поцелуев успокоилась и, поднимая полог, ушла, Ван не без поднятых бровей, смотря на откровенно зацелованного и полностью нокаутированного юношу, не переставал улыбаться. — Кого война обесточивает, кого физическая близость… а тебя только любовь повергает, Сюэ Ян. Не слушая его, Сюэ Ян лежал на подушках и переводил дыхание. Его макияж был слегка испорчен, щеки пунцовели, но вовсе не от прилива крови, а от помады, которую на них оставили чужие поцелуи. Причем он даже не успел разобраться, девушки его целовали или парни. Его утопили в этих поцелуях, после чего любезно позволили вынырнуть и заботливо уложили на мягкую траву залитого солнечным светом берега. — Если не овладеешь им в той степени, чтобы сделать безопасным, — тихий шепот мужчины неожиданно разлился возле прохладной мочки уха, — он жить не будет. И ты знаешь, кто его убьет. Твой неудавшийся любовник не должен его обнаружить, иначе его самого обнаружит довольно быстрая смерть. Понимаешь? Сюэ Ян в изнеможении опустил веки. В его груди разлился тяжелый трепет и тепло, руки налились тяжестью. — Я… — прошептал он, приведя в движение свои длинные ресницы, из-за чего их медленный взмах походил на неспешное движение черного веера, — ненавижу его… Взгляд Вана обдал эти черные ресницы легкой снисходительностью. — Все, чего я хочу, это взять его до такой степени, чтобы суметь им отвратиться. — Это самообман, Сюэ Ян. — Нет. — Так ты не любишь его? — Не люблю. — И поэтому не выдал, когда понял, кого он ищет? — Я не выдал его, чтобы понять, как далеко он зайдет. Ван спешно выдохнул дым. — Ты перестанешь уже лгать или нет? — раздраженно сказал он. — Ты так нелепо врешь, что сам на себя не похож. Хочешь ты его, вот и все. Ты раньше никогда не находил такого сопротивления и бесишься из-за невозможности сделать так, как ты хочешь. — Бешусь! — вскочил Сюэ Ян. — Да, бешусь, будь ты проклят! И да, хочу его, хочу, хочу! Он так меня выбесил, так раздразнил, что, ей-богу, задушить его было бы легче, чем… — Стоя на коленях признаваться в любви? — усмехнулся мужчина. Взгляд Сюэ Яна стал изрядно больше после этих слов. — Да, да. Тебе еще не приходилось в такой красоте слов и откровенности эмоций излагать свои чувства. Потому что ты влюбился… и человек этот недостоин твоей любви. Ван приблизился к нему, ласково пройдясь тыльной стороной пальцев по щеке юноши. — Он острый, а ты сладкий, — нежно сказал он. — Вы оба как шоколад с перцем — в остроте сладость, в сладости острота. Однако чем яростней ты нападаешь, тем слаще становиться он в своей покорности, а ты, наоборот, остришь в своей ярости. Вы оба, ваш союз — это острый шоколад, блюдо далеко на любителя. Столь разные пряности, а всё же умудряющиеся слиться во что-то одно, и поди ж ты — съедобное и желанное. Запах, исходивший от Вана, был насыщенным и в чем-то даже тяжелым, подходившем человеку, обладающему опытом жаркого лета в самом близком к осени месяце — августе. Не июль, который выжигает своим палящим солнцем, а именно август, когда тепло все еще жаркое, но даже в ветре ощущается приближение осени, единственного времени года, который пожинает плоды весны и лета, одновременно подготавливая мир к наступлению неумолимой зимы, этого белого сна холодного сезона. Да, это был насыщенный запах приближающейся осени, тягучий и плотный, подавляющий и указывающий юности весны и молодости лета на старшинство их самого мудрого брата. — Я люблю посасывать шоколад, — отчего-то задумчиво пробормотал Сюэ Ян, на что Ван дернул губами в легкой улыбке и снова откинулся на подушки. — А вот острого не люблю. — Не любишь? — Не люблю. Казалось, они говорят о чем-то другом, но чем больше Сюэ Ян отрицал свою любовь, тем потерянней он себя чувствовал. Да, он любил шоколад, любил его сладость, а острого никогда не любил. Но чем ярче звучало слово «не люблю», тем тяжелее становилось в груди. Острый шоколад… сладость, в которую вмешали остроты… острая сладость, которая свела его с ума, выбила почву из-под ног и вынудила сердце учащенно биться. Да, она… эта непривычная, но сведшая его с ума острая сладость… «Мед, — думал Сюэ Ян, не видя, как на столике расставляют приборы с серебряного подноса, — нуга, рахат-лукум, халва, конфеты, локва, хурма, ревани, шербет… во всю мою сладость вмешали странной остроты, которая обожгла мне горло. Мой шербет горит из-за этой остроты, при этом оставаясь сладким и еще более горячим. Его согрел не огонь его холодный, я пью и мне обжигает горло, словно я сделал глоток жаркого солнца. Мой шербет так обжигает мне горло, потому что в его сладость влили остроту, с которой совладать я не в силах… но потерял голову, потерял разум… остались только чувства, что через сердечные раны хотят еще… еще этого сладко-острого шербета, еще этого острого шоколада. Жидкое пламя стекает мне в горло, стекает по коже, обжигая… и только влажное движение языка спасает от этого жара. Но как же мстительно он вторгается мне в рот, отдавая эту остроту обратно. И снова она стекает по горлу, снова мне жарко и сладко, я горю… вот почему я тебя ненавижу». Он не мог это контролировать, он это признавал. «Не люблю» причиняло ему больше боли, чем не озвученное «люблю», потому что отрицание так походило на измену, а признание — на унижение, что теряясь в этом дисбалансе ощущений, Сюэ Ян лишь сильнее впадал в немую ярость. — Не люблю, — взгляд его источал скрытый огонь, кривой надлом губ однако отражал надлом чего-то скрытого от глаз. — Просто хочу. И получу. Не дастся — отомщу. Ван принял решение промолчать. Это «отомщу» не было пустым звуком, ведь именно люди с тонким, но поруганным ощущением мира были способны поглотиться местью, и обычно таких своих слов Сюэ Ян на ветер не бросал. Вана не беспокоила судьба людей, которые были так глупы, чтобы попасть под месть этого человека, однако единственное, что его тревожило, так это сам Сюэ Ян. Он никогда не упивался своей местью, она в равной степени причиняла ему тревогу и страдания. Сюэ Ян был ужасно тонкокожим и ранимым человеком, волей судьбы ставшим куда жестче, чем был изначально. Если кувшин перевернуть, то, что внутри, непременно выльется наружу, погребя под своей волной то, что его потревожило. Такой же была и месть Сюэ Яна. То, что ему причиняли, он возвращал, и если его кувшин опрокидывали, он топил в его содержимом того, кто это сделал. Вот почему вина была не на этой убийственной волне, а на том, кто стал причиной её возникновения. Сяо Синчэнь мог навлечь на себя великое горе, неосознанно или намеренно перевернув кувшин, внутри которого была совсем не вода, а нечто более печальное… ведь как душа слезами вытекает из уголков век, так и этот кувшин, опрокидываясь, терял целостность и наполненность души. Сюэ Ян был влюблен в Сяо Синчэня, поэтому его кувшин был полон, и единственная рука, которая могла его опрокинуть, принадлежала той остроте, которую сладкий шоколад невольно вмешал в себя, став чем-то таким, от которого вкуси уже больше не сможешь отказаться… — Будь ты проклят! — до того перегорев в своих волнениях, что даже тело перегрелось, Сюэ Ян подорвался и широкими шагами подошел к занавесям, отодвинув их. — И куда ты? — тонкая золотая трубка, зажатая бледными пальцами, издавала приглушенный темный отблеск. Сюэ Ян зло и раздраженно поджал губы. — «Расслабиться», — хмуро бросил он и вышел в зал. Занавеси за ним сошлись, тягучим потоком вернувшись на место. Провожая его отдаляющуюся фигуру задумчивым взглядом, Ван слегка подвигал зубами на тонкой трубке, но так и не затянулся. Спиной разгадав чье-то тихое присутствие, мужчина, даже не поворачивая головы, спокойно сказал: — Если удалится в покои, проследишь с кем и как долго это будет продолжаться, — тот, кто присел на колени за его спиной, молчаливо кивнул, услышав сказанное. — И… препятствуй тем, кто попытается его тихо увести. — Только если он безбожно напьется. — Он слабеет к любви, а не к вину, — улыбнулся мужчина. — Но, веришь, лучше бы к последнему. Эту дурь хотя бы холодной водой можно потушить, а вот любовь… плеснешь на её накаленный меч ледяной воды благоразумия, и реакция пойдет такая же, как и от обычного раскаленного меча и воды. Он лишь станет тверже, упрямей, заострится и лишь сильнее обозлится. Так что оставь его в покое. Пусть перебесится, как душе угодно… Вполне ожидаемо было увидеть, как еще не скрывшись из виду, Сюэ Ян взял кувшин вина и принял из него три крупных глотка. Он был зол, был раздражен и довольно опасен в таком состоянии. Его блуждающий взгляд пересек зал, подобно взмаху темного меча, держа кувшин в одной руке, он поднялся на платформу, где танцевали девушки. Музыкальные инструменты заиграли громче. Томный звук струн проник в тело юноши благодатной вибрацией, и словно трепещущая волна, пройдясь от груди к самим бедрам, заставил его слегка выгнуться назад, устремив темнеющий взгляд к потолку. После чего, уронив кувшин в быстро метнувшиеся к нему руки, что поймали его, распрямил плечи и, словно темная голубка, выпорхнувшая ночью к луне, развел руки, уподобив их крыльям, после чего свел ладони в жесте молитвы и изящно закружился, рождая в танце пение влюбленной луны…

Будь вечным, океан, Играйте изумрудом моря, Обтекайте меня, спрятав в волнах, Я принадлежу вам, любовь всю отдав…

***

Многое в жизни хоть раз да случается впервые. Кто-то с замиранием сердца ждет первого поцелуя, сравнивая это событие с распустившимся древесным цветком, кто-то отмахивается от «важности» подобного момента и попросту рассыпается поцелуями, словно падающими цветами или их лепестками. Ветер то страсти, или любви, или желания — вихрь из цветочных лепестков стремительно жаждет сорваться с веток, оторваться от сердцевины цветка и окружить кого-то даже во множественном числе. Они целуют и целуют, и никак не могут насытиться. Для иных же, страсть которых подвержена неким ритуалам и подобострастным волнениям, которые не позволяют им идти на риск, а призывают к ожиданию, совершенно отличаются от импульсивных и в чем-то даже пренебрегающих чувственными дарами людей. Именно таким человеком, подверженным очень глубоким волнениям, и был Сюэ Ян. — Это ничего не меняет… — взгляд такой же текучий, как и дым из тонкой курительной трубки, голос, подобный скрытому ручью. Ван смотрел на Сюэ Яна, и в тоне его голоса чувствовалось, что он намеренно откладывает то, что прозвучать должно. — Ты выбрал его… своего первого мужчину, которым для тебя стал именно он. Сюэ Ян бросил на него уничтожающий взгляд, но совсем не застигнутого врасплох. Перед этим человеком он уже давно не скрывал ни своих пристрастий, ни тем более своего самого большого секрета. Сюэ Ян… чья гордыня была итогом его страхов, и самый большой из страхов — потерять — перекинулся в тяжелую жестокость и почти полное неумение бороться как с тьмой, так и со светом своих эмоций. Влюбляясь, он открывался, стремился навстречу, трепетал и дрожал, даже когда контролировал это. Начав «близкое» сожительство довольно рано, он тем не менее держал позицию именно «мужчины» в её традиционном понятии. Он… никогда не спал с мужчиной так, чтобы быть под ним, но неизменно преследовал это желание, когда понял, что хочет большего. Сюэ Ян был достаточно чувственным и страстным человеком, откровенным и пылким, даже слишком фанатичным, если дело касалось его взволнованного сердца. И он был тем самым приверженцем «особенных» и «тайных» ритуалов, в число которых входило ожидание человека, которого бы он «выбрал» для того, чтобы до конца чувственный ритуал своих волнений исполнить. Он действительно не знал мужчину как «принимающий» мужчина, и все его возлюбленные любовники всегда были таковыми, что позволяли «любить себя», позволяя поглощать. Но вот Сюэ Ян… еще никогда не был поглощенным. Чем дальше он взрослел, тем сильнее бурлило в нем это желание, оно было подсознательным и глубоким, это даже скорее был какой-то глубинный зов, он… ждал и не мог позволить себе сделать это как попало, из чистого желания плоти. Он нуждался в такой любви по каким-то своим, отчасти непонятным ему самому причинам. По ощущениям это было… страстным желанием вдохнуть полную грудь, а не только наполнять воздухом чужую грудь, пусть даже через поцелуй. Но это был далеко не такой поцелуй и не те губы, между которыми «тает мед». А он хотел этого меда. Он лежал обнаженным на снежно-белом песке, и мед медленно стекал по его телу, по его коже. Стекал, ублажая, но… не таял. Не была кожа разгорячена так, чтобы заставить его таять, не было тело настолько «пылающим», чтобы заставить мед смешаться с влагой и заскользить по телу тающей огненной лавиной. Часто, лежа обнаженным и на своей постели, он воображал себе тяжелое горячее дыхание и распаленное тело, прижатое к другому телу. Так липко и так сладко. Кожа блестит от меда и влаги, разум и чувства сходят с ума, впервые влившись друг в друга и закружившись в чувственном танце сумасшествия, который может принести только любовь. Сюэ Ян не знал, предначертано ли ему кого-то с таким обожанием и страстью любить, но, воображая это, понимал, что… ждет. Сяо Синчэнь… был у него первым, его первым мужчиной, и никогда, ни при каких обстоятельствах Сюэ Ян ни за что не раскроет ему этого. Вопрос того, почему он выбрал именно его, был невероятно сложным, и если Сюэ Ян мог обманывать себя, что, дескать, с годами терпение становилось всё тоньше, и он просто захотел взять себе в партнеры того, кто был так невинен и наивен, то Ван, который и без знаний глубокого волнения души Сюэ Яна, не без нахмуренных бровей понимал, что это далеко, совсем не так. Дело было даже не в том, каким человеком был Сюэ Ян, просто… всё произошло слишком быстро и слишком сильно, а с учетом того, в каком напряжении продолжалось, не оставалось сомнений в том, что это «великое дело» итог чего-то, что вмешивается вне желаний и сознания самого человека. И это… напрягало. Так быстро и так спешно вовлечься в столь сильный зов желания и никак не найти сил, чтобы если не преодолеть его, то хотя бы временно уйти от него… И ведь это было очень опасным состоянием для них обоих. Не понимая, что происходит, или не желая этого признать, двое мужчин опасно терзаются друг другом, всё же подавляя точившую их страсть и похоть, корни которой уходили далеко не в чресла, а гнездились в более опасном месте — сердце. Да, Сяо Синчэнь был у Сюэ Яна первым, и он никогда об этом не узнает — Сюэ Ян не позволит. — Это наверняка вскружит голову его ужасному эгоизму, — зло усмехался он, — поэтому я не дам ему узнать. Он тогда совсем возгордится, почувствует себя ужасно особенным. А он не особенный. Он просто… чистая невинность, которую я забрал. Пусть лучше думает, что его поимел развратник, с которым ему никогда не справиться, и наконец-то отдаст мне в руки свое чертово желание, с которым я воплощу свое! На эти вопиющие заявления, частично правдивые, частично преувеличенные, Ван лишь слабо улыбался. Любой, кто увидел бы со стороны юношу или услышал бы его понял, до чего Сюэ Ян обижен на этого человека, из-за чего ужасно хочет ему мстить, что он и делает. Однако как же отчаянно он это совершает: пряча свою глубокую обиду и страхи, он заставляет переживать другого то, что переживает сам. «Я использовал тебя», «Тебя поимел порочный развратник», «Самое дорогое и оберегаемое, что было у тебя, забрали из самых низких чувств физического желания», «Твой первый раз всегда будет принадлежать мне». Сюэ Ян ужасно боялся гордыни и жестокости достаточно противоречивого в его глазах Сяо Синчэня, почему и погружал его в отчаяние тем, чем отчаивался сам. Из-за того, что Синчэнь сопротивлялся, Сюэ Ян ощущал себя… оскорбленным. И оскорбление это шло именно как от человека, который совершил «великое» дело, имея надежду на что-то, что не заставило бы его страдать. Поначалу, лишь когда впервые подходил к нему, уже зная, что хочет сделать, Сюэ Ян, как и положено, испытывал если не страх, то обеспокоенность, присущую любому существу в таком деле, но… едва вдохнув его запах, едва услышав голос, едва доверив общение, едва коснувшись… И вот это «едва» по каким-то причинам обладало такой сокрушительной силой, что да, впервые встретив этого человека, Сюэ Ян, можно сказать, сдурел и загорелся такой страстью, что был сам себе удивлен. Опоив Синчэня и освободив его глубокие внутренние желания, Сюэ Ян загорелся еще сильнее, когда ощутил их на себе, не зная, что не столько опьянение, сколько он сам был причиной тому, как тогда реагировал Синчэнь. Но юноша-то боялся, что это всё итог наркотика! А ведь было иначе. И Синчэнь изрядно сошел с ума, и именно из-за него, Сюэ Яна. Желания-то у него были, как и много того, чего он скрывал, но хоть упавшие цепи и дали ему свободу, так он свихнулся именно из-за того, кто вставил ключик в замок, держащий эти цепи. Та ночь, в которой спали две пары цепей и ожиданий, произошла в самой что ни на есть обоюдной страсти и желании, они оба хотели друг друга, и это было откровенно и взаимно. Полностью. Ни Сюэ Ян, ни тем более Сяо Синчэнь не представляли никого и ничего, кроме друг друга. И отдались они именно друг другу, а не своим фантазиям. Сяо Синчэнь был так агрессивен и настойчив, потому что рвался к чему-то, что обещало ему именно соблазнившее его существо, а Сюэ Ян был так жаден, потому что… истомился в «ожидании», и, дорвавшись до предела своих тайных желаний, потерял голову от их насыщенной и дрожащей глубины. Он принимал в себя этого мужчину снова и снова, вопреки редкому физическому дискомфорту, чувствуя абсолютный душевный и моральный комфорт. Всё, абсолютно всё, начиная от запаха и заканчивая поведением, настолько нравилось Сюэ Яну, что он минутно даже обругал себя, что не сделал этого раньше, но… слишком быстро пришло другое осознание — дело не в «таком» событии, а в самом человеке. В отличии от Сяо Синчэня, Сюэ Ян все же предавался любви и прекрасно понимал, какова на вкус любовь в похоти и любовь в более глубоком, во многом эмоциональном желании. Вот почему он был так сокрушен, когда понял, что Сяо Синчэнь его не будет. Он «хочет», но… не дается, сопротивляется. Сюэ Ян не верил, что отвращается, но Синчэнь был так жесток… Вот почему, когда танцуя, он так разъярился, исповедуя в танце свою обиду и отчаяние, что схватил кувшин с вином и опрокинул его на себя, запачкав одежду и кожу, Ван, наблюдая за ним, понял, что дело-то настоящая дрянь. Сюэ Ян горел и не мог найти от этого избавления, его страсть была так накалена, что понемногу сводила его с ума, определенно сделав жестоким и мстительным, и уж что он удумал, чтобы отомстить, можно было только воображать. Было довольно дивным зрелищем смотреть, как по его груди стекают капли вина, как его разгоряченное лицо белело в алом освещении, как его глаза сияли чем-то глубоким и очень плотоядным, густым и тягучим, что желает схватить и утащить в свои глубины, запечатав так, чтобы ни капли внешнего света не просочилось внутрь. Чем дальше доходила «жестокость» Синчэня, тем опасней становился Сюэ Ян. Он… и правда мог дойти до совершения довольно тяжелых вещей, потому что ненависть отвергнутой любви была самой опасной вещью на земле. Эта ненависть была способна разрушить жизнь не только человека или людей, но и даже целой страны, повернув историю целого поколения в сторону адовых мучений. Отвергнутый человек был самым опасным орудием разрушения. И тут уже выстрел наугад: отмщения кому-то конкретному или вообще всему, что попадет под этот страшный маховик разбитого сердца. Сюэ Ян, пьянея, всё сильнее стал кружиться, вихрь его движений давал понять, до чего много в нем той энергии и огня, погасить который сможет лишь то самое, «особенное», раскрытое первым человеком. Первый… узнает ли когда-нибудь Синчэнь то, что во второй раз сделает его самым счастливым человеком на всем свете, ведь первое счастье, вопреки уже своей боли и обиде, он этого даже не отрицал, была любовь к Сюэ Яну. Да, он влюбился в него, он ужасно его полюбил, полюбил в ущерб себе и своим правилам жизни, полюбил в нем всё хорошее и плохое, полюбил… за то, что Сюэ Ян такой, какой он есть, и тайно благодарил небеса за эту встречу. Пытался ненавидеть, но падал именно в благодарность. Если Сюэ Ян открыто показывал ему свои слезы боли, то Синчэнь свои прятал, потому что понимал, что если обнажит… то пропадет как человек, как личность, как… долг. Он слишком любил этого очаровательного мерзавца, чтобы так легко позволять тому подводить к полнейшему разрушению их жизней. Он лелеял в сердце мечту любить его до конца жизни, любить так, чтобы не знать боли. Но боги были как дети, чувствительные и обидчивые, и раньше благодарности, услышав именно ненависть, благословили эту, несомненно, тяжелую любовную историю к ускоренному варианту тех препятствий, от которой белая роза становится красной, насыщаясь страданиями пролитой крови…

***

Далеко не шаги в доме, а глухой, но все же ощутимый стук ворот потревожил тогда «звонок» Сяо Синчэня, что он выпал из него, как младенец из желающей поскорее избавиться от бремени утробы. Этот звук, глухой, но сдерживаемый, приглушенный в какой-то степени, был плодом невероятно больших трудов: держаться почти одними ногтями, точнее тщетно скрести ими по не совсем гладким доскам, из которых были сколочены ворота, в попытке не упасть в грязь лицом. В прямом смысле. Сюэ Яна шатало так, что земля казалась ему крысиным колесом, которое безостановочно вертится! Вот вертится, сволочь, и вертится, а ты беги, как дурак, все равно оставаясь на месте. Вот он и бежал, качающийся, как тополя в летних ветрах, нагоняющих среди жары благословенную бурю. Ну да, буря тоже была, и её тошнило. Как Сюэ Ян дошел до дома без того, чтобы… нет, немного не так. Как он вообще сумел дойти именно до «своего» дома уже было вопросом и подвигом немалым, ведь он был один, и подлая земля, ровным слоем прямой дороги ведя его домой, все время грозилась хлопнуть его по лицу. Сюэ Ян качался, наклоняясь смешно, извивался, хватаясь за воздух, и так уж выворачивался, словно преследовал цель скрутить себе вязки. Но не будем забывать, что пьяный человек очень редко, когда ломает себе шею, падая даже с дерева, и какой черт его туда завел одному, простите, богу известно. С глухим, но опять же, намеренно приглушенным звуком тяжелой ладони дверь отошла в сторону — засов не был закрыт, чтобы иметь возможность впустить, так называемого, хозяина дома, а не дрожать под ударами его кулаков, которые бы лупили в дверь. И, попав домой, физический инстинкт привел Сюэ Яна на кухню, к воде, к которой он жадно присосался, опрокинув себе на лицо большой кувшин. Что ж, напился, почмокал губами… и вдруг сразу побледнел. Скрутившись в три погибели, он сдержал воду, желающую выплеснуться, как струя из известного переполненного места, и побрел к лестнице, но уж таким нелегким испытанием она для него стала, что организм хоть и немного, где-то на два кувшина выпитого вина, с опозданием, но всё же ведомо сбросил лишний балласт: Сюэ Яна обильно вытошнило на ступеньки, хотя, вот так удача, ни на ноги, ни на одежду ему не попало, и он даже не лег прикорнуть в этой теплой красноватой луже. Почему красноватой? Желудок, не допустив к почкам этот страшный субстрат, мужественно задержал его в себе, начав брожение, а вода как бы стала катализатором, мало того, что потушив этот огонь, так и переполнив «хранилище». Вот и получалось, что пусть не в первый раз, но что-то родное и близкое спасло Сюэ Яну жизнь. Он напился, как свинья: вдрызг, в хлам, в хламинище! Он пил и пил, пачкая лицо и грудь в вине, которое стекало с уголков губ и по подбородку как в каком-то шоу, и Сюэ Ян даже раздевался, но вовсе не из бережливости к одежде: ему было жарко, и одежда тяжелела от влаги. Наклюкался и нажрался он знатно, просто удержу не знал, ненасытно гася свой огонь огнем винным, таящимся в умелом обиходе забродившего винограда. Правда, есть вино для «вкусить», а есть для «нажраться». Разница в том, что одно из них разбавляли водкой или спиртом, делая уж таким огнем, что и «белую» можно схватить. Собственно, совсем не тогда, когда Сюэ Яну надоело пить, он ушел, а его почти выгнали, еле-еле оторвав от колонны, за которую он цеплялся, обняв её, как мать родную. Отдирали его и от порога. Он что-то кричал, что-то пел, блеял, рассказывал. И все его слова были такой уж несвязной белибердой, что годовалые дети и то улюлюкают лучше и связнее. Пришел он домой… нет — привели его ноги домой еще до рассвета, и, довольно долго взбираясь по слишком неприступной лестнице наверх, он бедняга столкнулся еще и с другим испытанием, вторым раундом, которым оказалась короткая лесенка в его покои. Но он все же преодолел и её, заполз на четвереньках в комнату, попутно стягивая с себя темно-багровое платье, уж неизвестно с чьего плеча, да и не крадено ли оно было, это платье. Но лучше так, чем никак. Платье он снял и остался почти нагой, если не считать черных штанов, не доходивших ему до косточки. Мужественно взобравшись на кровать, он свалился в её чувственные объятия, и она вот просто поглотила его, так тяжело его тело вжалось в её мягкую, хорошо пахнущую поверхность. Поглотив его, кровать замерла от скрипов, и по комнате разнеслось глухое сопение. Обычно Сюэ Ян спал очень тихо, даже дыхания его не услышишь, но, когда напивался, мог и храпеть, хотя обычно он только сопел. Испуская винные пары и жар своего тела, он не ведал, что на другой стороне кровати, не мигая, лежит кто-то еще, чьи глаза сияли странным приглушенным блеском. Это были слезы. Разумеется, Сяо Синчэнь еще на подходе этого героя понял, кто ворвался в дом и кто так долго взбирался к своим владениям. Едва только Сюэ Ян рухнул на кровать, как Синчэня окружили запахи вина и пота, а еще… пудры. И помады. Они были так ощутимы, что сомнений не оставалось в том, откуда он эти запахи принес. У женщин и мужчин из Дома косметика была, как бы сказать, дешевле, почему и издавала характерный, узнаваемый хорошим обонянием запах. У Сюэ Яна косметика была очень дорогой, и запахи она источала другие. Повернувшись и оглядев «тело», Сяо Синчэнь перевернул Сюэ Яна, чтобы тот не задохнулся, так плотно он прижался лицом к постели, а перевернув его… удвоился поток и без того крупных слез. Лицо, шея, даже грудь… были исцелованы, характерные следы виднелись даже в области пупка. На самом лице, на щеках и скулах видны были следы помады в форме губ, а рот юноши был припухшим и красным, и совсем не из-за его макияжа, которым он обычно эти самые губы делал меньше и еще изящней. Видя перед собой такую картину, Сяо Синчэнь не мог сдержать в груди действительно отчаянного стона, почти воя. Значит… изменил. И ведь столько следов… значит, не с одним. По сердцу Синчэня словно полоснули ножом. Он сорвано, словно в его груди были препятствия, вдохнул и отвернулся, пряча свое побледневшее лицо в темноте комнаты. Ему было очень-очень больно. Где-то на периферии разум призывал спустить с этого мерзавца штаны и посмотреть правда ли, правда ли… он совершил столь яркую и откровенную измену, но Синчэнь просто не мог заставить себя, боясь, что и без того великие страхи попросту станут настоящей, невозможной для оправдания явью. Он… боялся увидеть эти следы, боялся ощутить другие запахи и увидеть характерные метки страсти, оставляемые жадными движениями ногтей, пальцев и зубов. Боялся… и в то же время хотел. Но не стал. Тот же страх помешал. Та же любовь стала причиной обратиться к смирению и просто переждать эту страшную бурю нахлынувших на него эмоций. Изменил… закончится ли его месть на этом? Что Сюэ Ян скажет ему, когда проснется, что совершит, как поступит? «Уйду, — тут же упрямо подумал Синчэнь, сразу же натолкнувшись на собственное сопротивление. — Останусь!» Бедный. Он метался среди своих чувств, эмоций и морали, терзался, как великомученик на кресте своих же переживаний, и распереживался так, что не заметил, как отключился. Не уснул, а именно отключился, словно кто-то перерезал ту тонкую, но плотную ниточку между сознанием и бессознательностью. Такое бывает при больших переживаниях, когда умное тело не допускает большего зла, дабы этот блаженный не прибил себя часом своим же собственным печальным умом. Однако эта пауза не была долгой. Реальность — актриса привередливая, любящая к себе постоянное и острое внимание, а потому не успели запеть петухи, как Синчэня буквально выкинуло из его небольшого сонливого «обморока», и он услышал, как начал ворочаться Сюэ Ян. Судя по звукам, тот едва волочил свое тяжелое тело по кровати в намерении свесить голову вниз, чтобы опустошить желудок известными позывами. Сяо Синчэнь, привстав, бросил лишь один взгляд на светлую спину юноши, быстро встал с кровати, взял какие-то вещи и, обойдя место сна и разворачивающуюся драму нелегкого утреннего пробуждения Сюэ Яна, живо покинул комнату, нарочито громко ступая как к лестнице, так и с неё. Его никто не тормозил, в доме, кажется, еще спали. Это он так думал. Едва ушел, как в доме тут же зажегся свет, пара босых ног поднялась во владения своего грозного господина с тазиками и тряпками и успела очень вовремя: Сюэ Яну было невероятно плохо, он был весь белый, лицо обескровлено, под глазами черным-черно. Ну не умел он пить, да и не сильно это дело любил. Девушки, держащие его волосы и помогающие ему не свалиться с кровати, понимали, что Синчэнь оставил Сюэ Яна и, скорее всего, окончательно бросил его. «И вот что он в нем нашел? — думал Ван, еще когда Сюэ Ян развлекался в Доме. — Увидел это «не пойми что и сбоку меч», побежал к нему, воспылал желанием. Оно же… никакое, просто не пойми что. Затирает что-то про мораль, а сам был готов мне в горло вцепиться, так ревность его поглотила. А этот дурак, небось, на седьмом небе от счастья из-за этой ревности. Дурак он и есть дурак… но любовь дураков хотя бы искренна, ведь на то они и дураки, чтобы быть честными в своих волнениях. Ну приперлось в город это не пойми что, белым бельмом мелькая среди толпы, а ты взял и полез на него со всеми вытекающими последствиями, в виде истерики этого бельма. Разве одна ночь оправдывает то состояние, в котором ты сейчас отчаянно загоняешь себя?» На самом деле в словах Вана имелось одно преувеличение, над которым посмеялся бы даже Сюэ Ян, а именно его слова о детях, которые, исходя от их содержания, несколько неверно истолковал Синчэнь. Было бы более уместным сказать, что Ван им сострадает, прежде всего потому, что для него это были не столько дети, сколько еще просто маленькие люди, невинность и свет которых нуждается в защите. Сильную боль ему причиняло не страдание ребенка, а итог этих страданий в подростке. Ведь именно по поведению подростка уже можно было сказать, чем он был ранен и затянулась ли рана. Если нет, можно было предугадать, в каком искривлении будет расти это подрезанное деревце, или как будет летать эта с подбитыми крыльями птица. Вот Сюэ Ян для Вана, несмотря на возраст, был исключительно дурным дитем, но дитем опасным, если исходить из того, что физически это уже был взрослый человек. — Но ты же сам сказал, что он просто бесхребетная рохля, — в какой-то момент напомнил ему тогда Ван, на что губы Сюэ Яна поджались. — Да, сказал, — надменно, с полным согласием своих слов выпалил он и еще более надменно продолжил, приподнявшись так, чтобы смотреть сверху вниз. — Но это «моя» бесхребетная рохля. Я ослеплен, а не слеп, так что прекрасно вижу все его недостатки! Но как бы там ни было, это моя рохля, моя! По тому, как его раздувало от гнева и как он пыжился недовольством, можно было заключить, что, быть может, Сюэ Ян действительно немного(?) влюблен в этого человека, поскольку и правда, юноша не слеп, но его так ослепило, что вместе с тем и оглушило как бы. Он уже хотел мстить, но проявлял завидное упрямство в отношении благоразумия. Ведь в его случае и с его картами лучшей местью было бы изгнать Синчэня из своей жизни, чему Сюэ Ян, как видно, сопротивлялся с исключительной вредностью и упрямством. Он так его ненавидел, что почти физически уже не был способен его от себя оторвать. Влюбленные люди глупы тем, что неспособны принимать правильные решения, принимая скорее импульсивные и чисто эмоциональные. Но беда в том, что даже импульсивность Сюэ Яна нельзя было назвать исключительно глупой, в его природе этого почти не предполагалось. Он в достаточной мере был способен, испытывая самую оглушающую ненависть, подключать к мести именно холодный рассудок и не бросаться с огня да в полымя, а затаиться и переждать. В этом была опасность разума людей, обладающих горячим и вспыльчивым нравом. Они могли успокоить себя, но за этим мнимым затишьем следовала самая яростная буря. — Знаешь, — уже по тому, как Сюэ Ян скосил на Вана взгляд, было понятно, что кто-то хочет сделать подлость, — я женюсь на нем. От такого неожиданного набора слов Ван абсолютно искренне поперхнулся своей трубкой и закашлялся дымом, едва не разорвав себе легкие. — Да, я женюсь на нем! — кивнул Сюэ Ян. — Он мне не нравится, он меня жутко раздражает, я его ненавижу, но я женюсь на нем. И тогда эта сволочь уже никуда от меня не денется. Переводя дыхание, Ван со слезами на глазах смотрел на этого человека. Ах да, любовь любовью, но побранить — дело святое. — Ты против? — Сюэ Ян, я не боюсь, что ты женишься. Я боюсь, что ты выйдешь замуж! Ван понимал, что «женившись» Сюэ Ян хоть частично сохранит свое вспыльчивое мужское достоинство, а вот «выйдя замуж» просто превратится в капризного ребенка, который будет проситься на ручки к своему «папочке». Если слишком баловать Сюэ Яна, он на шею сядет, но проблема в том, что на горизонте появилась очень проблемная шея, которая и на себе попрыгать не дает вволю, но и постоянно мелькает перед глазами. А это очень сильно злит и из-за испытываемых сердечных чувств еще и угнетает одного борзого скакуна, который всласть распробовал «скачки» на длинные расстояния и хочет еще. Но ни билетов, ни дорожки, ни седла, ни тем более хомута нет. Только строптивый жеребец, поворачивающийся хвостом и предлагающий за этот хвост ухватиться ладошкой для просто прогулки, в то время как ездоку хочется с разбега запрыгнуть в седло, посильнее схватиться за гриву и скакать, пока задница совсем не онемеет, а конь — поседеет от истощения добела, как белы были и простыни, на которых мужчины могли не просто «спать»… Сюэ Яна рвало страшно. Девушки принесли ему воды с солью, силком поили, вот его и рвало почти до посинения. — У Лукоморья дуб зеленый… — начала одна, а вторая со смешком продолжила: — Вот и наш пришел, дубовый и зеленый. Слушай, как думаешь, он сделал это? — Что? — Ну… то самое. — Не знаю, на что ставишь? — Не сделал. — И я так думаю. Посмотрим? Ловким движением они задрали его одежду и не без зависти, облизывая аппетитные бедра, посмотрели туда, где правду не скрыть. — О… о-о, — высоко вздернув брови, пролепетала одна. — Ого! — Что там такое? — Да как сказать… — голос слегка надломился. — Ну, сама посмотри. И она посмотрела. А затем перевала ошарашенный взгляд на Сюэ Яна. Тот лежал почти трупом, и даже сквозняк, облизывающий его голую задницу и ноги, не тревожил «больного», который даже не соображал в каком положении находится: он лежит, он стоит или умер? Сюэ Ян был настолько не в себе и настолько потравил себя тем количеством выпитого пойла, что подцепил ни много ни мало — лихорадку, почти на два дня упав в полнейшее беспамятство. «Видишь? — порой какой-то голос долетал до его сознания, но по ощущениям его словно насильно тревожили, чтобы он мог его услышать. — Он ушел, бросил тебя, оставил. Это хорошо. Надеюсь, ему хватит ума не возвращаться… и тогда всё снова станет как прежде. Ты перебесишься и вновь будешь свободен от этого чудовища, наивный ребенок…» Кто-то лежал рядом с ним, приютив его голову на своей груди, гладил волосы, ласкал лицо. И шептал слова, которые, будь Сюэ Ян в более здравом уме, причинили бы ему много… прежде всего злости, гнетущей и ядовитой злости. Сюэ Ян лежал, потея в постели, что-то хрипел, борясь с истощением и лихорадкой. Он очнулся к ночи третьего дня. И уж какими ужимками, но к утру четвертого дня домашним удалось от него скрыть, что Синчэнь ушел. Но поскольку винные пары, оглушившие его так надолго, наконец-то развеялись, разум Сюэ Яна бдительно всмотрелся в эти ужимки, естественно найдя в этой бочке меда ложку дегтя, а именно уход Синчэня. Домашние просто не знали, какими словами об этом сказать, а потому озвучили так, каким оно впрочем и было — заклинатель ушел. Услышав, Сюэ Ян поначалу не понял о чем речь. В его мозгу подобное заявление еще не сворачивалось во что-то с плохими последствиями, а потому его брови удивленно поползли вверх, а светлое лицо не стало бледнее. «Куда ушел?» — только и спросил он, и именно на это получил молчание. Признаться, оно его сразу напрягло. Он ушел в свою комнату и довольно долго там просидел, но не успели домашние облегченно выдохнуть, как тут же подскочили: что-то вылетело в окно и упало во двор, разбившись вдребезги. Синчэнь вернулся через три дня, то есть именно на тот четвертый день, когда Сюэ Ян узнал, что он ушел. Вернулся он довольно тихо и неожиданно, и, даже не успев войти на кухню, уже с порога был оглушен невероятно громким «Где он?!», а так же звуками ходьбы и тихими, всхлипывающими голосами. Что поразительней, Синчэнь абсолютно спокойно, с даже чрезмерно нейтральным выражением лица, вошел на кухню, от чего глаза девушек стали больше, а сам Сюэ Ян, тоже будучи застигнутым этим врасплох, уставился на него со смесью страха и непонимания. Синчэнь, словно бы и не обращая ни них внимания, поставил на стол какой-то мешок и с безобидным выражением в глазах ответно посмотрел на троицу. — Где ты был? — низко, но осторожно спросил Сюэ Ян, нарушив гнетущую тишину. — Ходил за хлебом, — спокойствие в его голосе отдавало льдом, маскируясь под совершенно нормальное спокойствие. Синчэнь полез в мешок и действительно вытащил на стол свежие круглые хлеба светлого цвета. Уставив на него свой взгляд, Сюэ Ян с упреком сказал: — Долго же ты за хлебом ходил. Синчэнь спокойно ответил ему: — Не дольше, чем ты. Свет сверкнул в глазах Сюэ Яна, он нервно поджал губы, но… опасался что-либо сказать. Эта «вежливая» отстраненность и холодное спокойствие сильно напрягали, ведь с человеком, который так отстранён эмоционально, просто невозможно вести беседу в тех тонах, в которых вел её Сюэ Ян с Сяо Синчэнем раньше. Он уже карал себя за содеянное, он совершенно не так планировал над ним издеваться! Тот вечер не должен был так закончиться, и Сюэ Ян понимал, что сделал и о чем заставил думать этого человека. Как и не понимал того, почему видит его перед собой. Но этот вопрос он опустил до лучших времен. Он был здесь, и это было самое важное. Однако… он совсем не так хотел свои планы провернуть, и это не он должен был страдать! Увидев, что Сяо Синчэнь сел за стол, Сюэ Ян растерялся, но спросил: — Ужинать будешь? Сяо Синчэнь спокойно посмотрел на него. — Конечно, — с легким кивком головы ответил он. У Сюэ Яна аж челюсть свело от смеси страха и нервов от всей этой сцены. Он был растерян поведением Синчэня, не понимал, за что ему ухватиться и как себя вести. Повернувшись и выйдя к кладовой, Сюэ Ян открыл двери и узрел… пустоту во всей её неописуемой пустоте. — Это что? — так и держа двери с двух сторон, обалдело спросил он. Шкафы были по обе стороны, три ряда полок поднималось вверх, но они были… полностью пустыми. — Ты же болел… — тихо прошептала одна из девушек. — И что? — Запасы обычно покупаешь ты, и сам ведь запрещаешь нам сюда лезть. — Однако на пожрать вы сюда залезли. — Да тут и опустошать было нечего! Мыши испортили овощи, мясо ты тогда пожарил, а копчености, завернутые в бумагу и спрятанные под замок, съел художник. — Очень интересно, — брови Сюэ Яна чуть поднялись. — Значит, мыши? В доме, где обитает кошка, повсюду мыши! Я для чего ей молока не жалею? Пусть изгонит их к чертям, или получит пинок под зад уже от меня. «Ты тоже здесь обитаешь, котяра, — синхронно подумали девушки, — однако свою единственную «мышь» тоже не спешишь гнать…» Сюэ Ян тяжело выдохнул. Всё, что осталось, это, как ни странно, большие кости на бульон, ветка лавровых листьев и… и всё. Кроме хлеба, листьев и костей в доме из еды больше ничего не было. — Кхм, — немножко поперхнувшись этими малопривлекательными кулинарными перспективами, Сюэ Ян неспешно забарабанил пальцами по дверям, — ладно, и не такое проходили. Никогда не слышали выражение «до мозга костей»? Этот мне уже под кожу залез, так что накормлю его тем, что он пытается из меня высосать своей невозмутимой рожей. О, Сюэ Ян был очень, очень зол, но взорваться ему мешала осторожность и как ни странно… страх. Синчэнь не сказал ему ни слова о той ночи, улетел куда-то на три дня и как ни в чем не бывало вернулся. Ни скандала, ни обиженного молчания. Сидит на кухне, ужин ждет. Вообще перспектива накормить столь своенравного фаворита костями Сюэ Яну улыбалась, но вовсе не потому, что он бросил бы ему эти кости грызть. Просто Сюэ Ян был действительно завидным человеком не только за счет своей красоты, но и по многим достоинствам в способностях, и не последняя из них заключалась в его умении готовить. Да, он даже любил это, ему нравилось колдовать над едой и баловать себя не только сладостями с рынка. Зайдя на кухню, он первым делом пошел раздувать печь, которую ему нужно было хорошо разогреть, потребовал у девушек холодной воды, чтобы промыть кости, и после того как сделал это, взял в руки тяжелый тесак. «Хрясь!» — с громким шумом опустилось лезвие, отрубив верхнюю часть большой кости. Проделав такой же фокус и с остальными, он свалил их на противень и засунул в печку минут на пятнадцать, после чего вытащил и принялся колдовать. То, что было внутри этих костей, то есть мозг, легко вывалилось желеобразной субстанцией, которую он в итоге бросил в вок вместе с парой порезанных картофелин и красных сладких перцев, что откопал где-то под брезентом, где стояли приправы. К слову, использовав и их, после чего разложил это «всё из ничего» на тарелки и вдруг услышал: — Девушки ведь тоже ужинать будут? У Сюэ Яна дернулся глаз, а у девушек подскочило сердце. Они замерли, устремив большой испуганный взгляд на этого ненормального, мысленно вопя: «Ты что несешь?!» В то время как Сюэ Ян, обернувшись на Сяо Синчэня, пригвоздил его довольно интересным взглядом. Он не был злым, не был возмущенным. Он был ох*евшим, но по-тихому. И именно потому, что всем своим существом Сюэ Ян был так тих, девушки, что сидели к нему спиной, затряслись мелкой, но отчетливо видимой дрожью, переплетя пальцы под столом до болезненного хруста суставов. — Тоже? — спокойно спросил Сюэ Ян. В глазах его скользнула надменность. — Тоже… Он недовольно поджал губы, на мгновение упираясь в столешницу поясницей и ладонями, а спустя секунд пять раздраженно цыкнул и резво отстранился от неё. «Бесстыжий самодовольный ублюдок!» — себе под нос, но все равно отчетливо сказал Сюэ Ян, но Синчэнь не понял его. Зато узнал тот самый говор на рынке специй, но даже не повернул головы, когда Сюэ Ян покинул кухню, тяжело зашагал по лестнице наверх, а потом послышался громкий хлопок двери. Это была дверь какой-то комнаты на втором этаже. Сяо Синчэнь же, и глазом не моргнув, встал, взял со стола две наполненных тарелки, из которых исходил пар, одну поставил возле себя, а вторую возле девушек, и, сев, разломил одну из лепех, которые принес вместе с хлебом. Девушки уставились на него с открытыми ртами, когда он совершенно спокойно стал есть, правда странно. Он почти не жевал, глотал большими кусками, словно… во всем нутре своем был напряжен мстительной злобой. Он молча поел, вытер пальцы, сказал девушкам спрятать хлеб и, на удивление последних, выйдя из кухни, повернулся в… сторону лестницы. Послышались спокойные тихие шаги, потом еще, а потом скрипнула уже другая лестница, ведущая в комнату на чердаке. Тихий щелк опущенного люка однозначно дал понять, что Синчэнь будет спать в комнате Сюэ Яна, и ему, похоже, решительно всё равно, что самого Сюэ Яна там не будет.